We're not dating

После звонка коридоры пустеют быстро. Только в конце третьего этажа, за пожарной лестницей, всегда висит странная тишина. Тэхён знает это место лучше всех — сам сюда пару раз забивался на первой перемене, когда хотел побыть один. Сегодня он идёт сюда не за тишиной. Чуйка сработала ещё на большой перемене: Чонгук прошел мимо с опущенной головой, даже не улыбнулся, не приобнял аккуратно, как обычно. А обычно Чонгук — чёртов ёжик в очках — всегда находит способ привлечь внимание Тэхёна случайным прикосновением. Словно проверяет: ты тут? я есть? Сейчас Чонгука не было ни в столовой, ни в библиотеке, ни у кабинета музыки. Значит, здесь. Тэхён обходит угол. За лестницей темно, пахнет пылью и старыми швабрами. Чонгук сидит на полу, сжавшись в комок, лбом упирается в колени. Рюкзак валяется рядом, молния расстегнута, тетрадки высыпались. — Гук, — Тэхён садится на корточки перед ним. — Эй. Чонгук молчит. Плечи мелко трясутся. — Блять, Чонгук. Ты меня пугаешь. Посмотри на меня. Он берёт его за подбородок — осторожно, как стеклянного. Чонгук поднимает лицо. Губа разбита, под глазом синяк, и на скуле свежая царапина, ещё сочится. У Тэхёна внутри всё обрывается. А потом закипает. — Кто? — голос спокойный, но пальцы на подбородке Чонгука дрожат от злости. Чонгук отворачивается. Шепчет: — Никто. Не важно. — Ты сейчас серьёзно, бля? — Тэхён выдыхает и проводит рукой по своим волосам. — У тебя морда в крови, а ты говоришь «не важно». Он садится рядом, притягивает Чонгука к себе за затылок — тот упирается, но слабо, а потом вдруг ломается и утыкается носом Тэхёну в шею. Плечи всё ещё трясутся, но он не плачет. Просто дышит часто-часто, и его дыхание щекочет кожу. Тэхён гладит его по затылку. Медленно. Большим пальцем водит по макушке, как котёнка успокаивает. — Ты скажешь мне или нет? — Парни из параллели, — бормочет Чонгук в воротник его худи. — После физры. Я просто проходил мимо. Сказали, что я… что я странный. И толкнули. А потом один в стену, и… — Хватит, — Тэхён целует его в макушку. Просто так. Порывом. Сам не понимает зачем. Чонгук замирает, но не отстраняется. — Не договаривай. Я всё понял. Он встаёт, подаёт руку. Чонгук смотрит непонимающе. — Ты чего? — Идём домой. Твой дом ближе. По дороге Чонгук идёт молча, иногда трогает разбитую губу пальцами, морщится. Тэхён идёт рядом, почти касаясь плечом, и когда какой-то старшеклассник на велике чуть не задевает Чонгука, Тэхён рявкает так, что младший вздрагивает. — Осторожнее, мудак, мать твою! Чонгук тихо фыркает. Тэхён замечает. — Чего? — Ничего. Ты… страшный, когда злишься. — Это комплимент? — Нет. Просто правда. Тэхён хмыкает. В голове уже созревает план. У Чонгука дома никого. Мама на смене, отец в командировке. Тэхён заходит как к себе — разувается, достаёт из холодильника лёд, заворачивает в полотенце и прикладывает к скуле Чонгука. Чонгук сидит на кухонном столе, ноги болтаются. Тэхён стоит между его коленями и держит лёд. Близко. Очень. — Больно? — Немного. — Терпи. Красивый будешь. — Я и так красивый, — бормочет Чонгук, и Тэхён давится смешком. — О, заговорил. А там, за лестницей, чего молчал как рыба? — Испугался. Тэхён убирает лёд, проводит пальцем по здоровой щеке. Чонгук смотрит в ответ — устало, но уже теплее. — Тэхён-а? — М? — Обними меня. Ещё раз. Как там было. Тэхён закатывает глаза для вида, но через секунду просто прижимает его к себе. Крепко. Так, что Чонгук выдыхает ему в плечо и обмякает. Тэхён утыкается носом ему в висок и шепчет почти в ухо: — Сейчас я пойду. А ты сиди дома. Дверь никому не открывай. Я скоро вернусь. — Куда ты? — Разобраться кое с кем. Чонгук хватает его за край худи. — Не надо. — Надо, Гук. Они тебя трогать больше не будут. Обещаю. Он отстраняется, смотрит в глаза и вдруг начинает строить рожицы — надувает щёки, сводит глаза к носу, дёргает бровями. Чонгук смотрит на него как на идиота, а потом не выдерживает — смеётся. Коротко, сквозь боль в разбитой губе, но искренне. — Ты дурак, — шепчет Чонгук. — Зато ты улыбнулся. Сиди. Тэхён выходит за дверь, и улыбка сползает с его лица моментально. За школой, у гаражей, он находит их через пятнадцать минут. Трое. Один — Сан, здоровый бугай из 10 «Б», двое других помельче, но с мерзкими рожами. — Эй, уёбки, — Тэхён выходит из-за угла, засовывая руки в карманы. — Вы сегодня к Чонгуку приставали? Сан сначала лыбится, потом узнаёт, кто перед ним. Лыбка гаснет. — Слушай, Тэхён, это не твоё дело. — Это моё дело, мудозвон. Он мой. Трогать его — трогать меня. Вы поняли? — А мы и не знали, что он твой, — бормочет один из мелких. — А теперь знаете. И сейчас я вам покажу, что бывает с теми, кто бьёт моего мальчика. Дальше — некрасиво. Тэхён бьёт первым — Сану в нос, хруст и кровь. Остальные пытаются зайти с боков, но Тэхён дрался во дворе с тринадцати лет, и он не просто крутой парень в школе. Он тот, кого боятся даже старшеклассники из соседней. Он вырубает второго апперкотом, третьего — подсечкой и добивает ногой в бок. Сан пытается встать, но Тэхён наклоняется над ним, берёт за шкирку и шепчет почти ласково: — Ещё раз подойдёшь к нему — я тебе яйца отрежу и скормлю бездомным собакам. Понял, петушара? Сан кивает, зажимая разбитый нос. Тэхён вытирает костяшки о его же футболку и уходит. * * * Тэхён вваливается в прихожую как ураган — грязные кеды, разбитые костяшки, под глазом начинающий синеть след от чужого кулака. Но он улыбается. Довольный, как сытый кот. — Я дома, — бросает в пустоту, стягивая худи через голову. Под ней — простая белая футболка, на шее уже проступает кровь: чья-то — не его. Чонгук ждал на диване, поджав ноги. Он вскочил, как только щёлкнул замок. И теперь стоит в проходе в кухню, смотрит на Тэхёна и медленно бледнеет. — Тэ, — голос срывается. — Тэхён, ты в крови. — Да фигня, — Тэхён отмахивается и сразу морщится — рука всё-таки болит. — Я их сильнее. Чонгук не слушает. Он подходит ближе, берёт Тэхёна за запястье — осторожно, как бомбу, — и тянет в ванную. — Садись, — командует, и в его тихом голосе вдруг прорезается сталь. Тэхён хочет пошутить, но видит лицо Чонгука и закрывает рот. Садится на край ванны, локтями упирается в колени. Чонгук открывает аптечку — гремит бинтами, пузырьками, ватой. Руки у него дрожат, но он собирает всё нужное за десять секунд, как санитар на войне. — Снимай футболку. — О, Гук, ты бы ещё вина принёс, сразу свидание. — Снимай, блять, — Чонгук почти злой, но не на Тэхёна. На того, кто это сделал. На себя. На всё. Тэхён стягивает футболку. Чонгук замирает на секунду — не потому что голый торс, а потому что на рёбрах справа огромный синяк, начинающий темнеть до фиолетового. — О господи, — шепчет Чонгук и садится на корточки перед ним. Теперь они на одном уровне. Чонгук смачивает ватку перекисью и очень, очень аккуратно проводит по рассечённой скуле. Тэхён шипит, дёргается, и Чонгук тут же дует — прямо на ранку, тёплым воздухом, едва касаясь губами. — Дурак, — бормочет Чонгук, не глядя на него. — Героический дурак. Нахера ты полез? Я же просил не надо. — А я не слушаюсь, — Тэхён улыбается, но получается криво — скула болит. Чонгук берёт его лицо в ладони. Осторожно, как драгоценность. Поворачивает влево, вправо, осматривает каждый синяк, каждую царапину. Большими пальцами гладит по щекам — невесомо, почти не касаясь. — Смотри на меня, — тихо говорит Чонгук. Тэхён смотрит. И не может отвести взгляд. Потому что Чонгук сейчас — не тот испуганный комок за лестницей. Он серьёзный, сосредоточенный, и в его глазах такое напряжение, будто он сам каждый удар принимал на себя. — Где ещё болит? — спрашивает Чонгук, и голос у него мягкий, как плед. — Везде, — честно отвечает Тэхён. — Но я выдержу. — Я не про то. Я про то, где мне лечить. Тэхён показывает на костяшки. Чонгук берёт его руки, переворачивает ладонями вверх. На пальцах сбитая кожа, на костяшках — свежие ссадины, запёкшаяся кровь под ногтями. Чонгук подносит его руки к губам и дует на каждую ранку. Долго. Серьёзно. Как будто это волшебство. — Ты что делаешь? — шепчет Тэхён, и в голосе проскальзывает что-то непривычное — почти испуг. — Лечу, — отвечает Чонгук и вдруг улыбается. Первый раз за весь вечер. — Мой метод. Не жалуйся. Он промакивает перекисью костяшки, и Тэхён морщится, но терпит. Чонгук перевязывает пальцы — бинт ложится ровно, туго, аккуратно. Потом мажет зелёнкой царапину на плече — и Тэхён, который никогда не боится зелёнки, вдруг вздрагивает от холода ватки. — Холодно, — жалуется он, хотя ему не холодно. Просто Чонгук рядом, и можно ныть. Чонгук не засмеёт. — Потерпи, герой, — Чонгук не поднимает головы, но уголки его губ трогает улыбка. — Сам полез. — Тебя защищал, между прочим. — Я не просил. — А я не спрашивал. Чонгук заканчивает с плечом и поднимает глаза. Они так близко, что Тэхён чувствует его дыхание — мятное, из жвачки, которую Чонгук жевал от нервов. — Спасибо, — вдруг серьёзно говорит Чонгук. — Правда. Ты… ты мог не лезть. — А кто бы лез? — Тэхён пожимает плечами и морщится — плечо ноет. — Твои одноклассники? Они вообще ссыкухи. А ты мой. Я не сдаю своих. Чонгук сглатывает. Отводит взгляд, но руки всё ещё держат ладони Тэхёна. — Мы не встречаемся, — напоминает он шёпотом, как заклинание. — Знаю, — так же тихо отвечает Тэхён. — Но ты мой. Это разные вещи. Чонгук наклоняет голову и аккуратно, одними губами, касается перевязанных костяшек. Прямо поверх бинта. Целует? Дышит? Не разобрать. Тэхён замирает. — А теперь я за тобой ухаживаю, — говорит Чонгук в его пальцы. — И не смей отказываться. Ты мне должен. За ссадины, за драку, за то, что напугал. — А если я не хочу отказываться? — Тэхён хрипловато смеётся. — Тогда молчи и терпи. Чонгук берёт ватку с мирамистином и снова обрабатывает скулу. Движения уже увереннее, но всё такие же бережные. Тэхён сидит смирно — не потому что больно, а потому что Чонгук так сосредоточенно хмурится, и на его разбитой губе запеклась корочка, и он покусывает её, когда волнуется. — Прекрати, — вдруг говорит Тэхён. — Что? — Губу грызть. Опять разойдётся. Кровь будет. Чонгук замирает. Смотрит на Тэхёна удивлённо — и вдруг смеётся. Тихим, счастливым смехом, от которого слегка дрожат плечи. — Ты мне ещё выговаривать будешь. У тебя всё лицо в зелёнке. — Зато красиво, — парирует Тэхён. — Я теперь как ёлка новогодняя. Можешь меня наряжать. Чонгук закатывает глаза, но улыбается во весь рот. Даже разбитая губа не мешает. — Закройся, — говорит он без злости. — Не закроюсь, — Тэхён тянется вперёд и щипает его за здоровую щёку. — Ты смешной, когда заботишься. Как злой зайка. — Я не злой, — Чонгук шлёпает его по руке, слабо, безболезненно. — Просто ты идиот. — Твой идиот, — поправляет Тэхён и сам удивляется, как легко это слетело с языка. Его руки по-собственнически обняли талию Чонгука. Чонгук краснеет. До корней волос. Отворачивается, вырывается из объятий и начинает складывать аптечку, но руки дрожат. Тэхён замечает. Конечно, замечает. — Гук, — зовёт тихо. — М? — Иди сюда. Чонгук не двигается. Тогда Тэхён сам тянет его за руку, притягивает к себе — и Чонгук оказывается между его коленями, совсем близко. Тэхён наклоняется вперёд и утыкается лицом ему прямо в живот — чуть выше пупка, туда, где мягко пахнет стиральным порошком и самим Чонгуком. И замирает. Он не обнимает за бёдра. Вместо этого его руки ложатся Чонгуку на поясницу — широко, крепко, пальцы смыкаются на нижних рёбрах почти до позвоночника. Чонгук сначала застывает. Не дышит. Смотрит в потолок широкими глазами, а его пальцы сами собой ложатся Тэхёну на затылок — легко, невесомо. — Тэ… — шепчет он, и голос ломается где-то на середине. — Не говори ничего, — глухо отвечает Тэхён, уткнувшись носом в мягкую ткань его футболки. — Постой так, зайчонок. Минуту. Чонгук чувствует, как Тэхён выдыхает ему в живот — горячо, прерывисто. Как его пальцы на пояснице сжимаются сильнее, будто боятся, что Чонгук исчезнет. — Больно? — шепчет Чонгук, чувствуя, как щеки алеют от прозвища. — Не-а, — голос Тэхёна звучит приглушённо. — Ты мягкий. — Я не подушка, — возмущается Чонгук, но беззлобно. Поглаживает его по затылку, запускает пальцы в волосы. — Знаю, — Тэхён трётся носом о его живот, как кот, который выпросил ласку. — Ты мой. Чонгук улыбается. Тихо, одними уголками губ. — Больше так не делай, — снова просит он. — Не лезь под драку. Ради меня. — А ради кого мне ещё лезть? — Тэхён не поднимает головы, но в голосе проскальзывает усмешка. — Ради себя я бы и пальцем не пошевелил. Чонгук всхлипывает — один раз, коротко, и тут же затихает. — Не плачь, — просит Тэхён, прижимаясь лбом к его животу. — Я не плачу. Это ты такой вонючий, что глаза слезятся. — Ах ты, — Тэхён щекочет его с боков, и Чонгук дёргается, смеётся, пытается отстраниться, но руки Тэхёна на пояснице держат крепко, не пускают. — Отстань! — сквозь смех кричит Чонгук. — У тебя рука перевязана, куда ты лезешь! — Мне похуй, — скалится Тэхён, поднимая голову. Смотрит на Чонгука снизу вверх — взлохмаченный, с зелёнкой на скуле, но глаза смеются. — Я всё равно сильнее. Он прекращает щекотку и снова утыкается лицом в живот. Чонгук выдыхает, кладёт обе руки ему на плечи. — Ты невозможный, — шепчет он. — Ага, — соглашается Тэхён. — Но ты меня терпишь. — Терплю, — Чонгук наклоняет голову и целует его в макушку. Легко, как ветер. Тэхён замирает на секунду. Потом говорит тихо, почти в ткань футболки: — Не уходи сегодня. Останься. Чонгук сжимает пальцы на его плечах. — Я никуда не ухожу. Это ты ко мне пришёл, между прочим. — Тогда не выгоняй, — Тэхён поднимает голову и смотрит на него. Серьёзно. Без шуток. — Останусь? Чонгук сглатывает. Кивает. — Договорились, — Тэхён улыбается и снова прижимается щекой к его животу, закрывая глаза. — Ты у меня теперь самый зелёный парень в школе. — И самый крутой, — добавляет Тэхен, поглаживая его по волосам, — И твой. Чонгук смотрит на него — на разбитые костяшки, на зелёнку, на расслабленную спину, на то, как Тэхён, самый страшный парень в школе, сейчас мурлычет почти у него под сердцем. — И мой, — подтверждает он шёпотом. Тэхён молчит несколько секунд. Потом поднимает голову и смотрит на Чонгука снизу вверх — усталый, побитый, но глаза горят. — Иди сюда, — говорит он хрипло и тянет Чонгука за ворот футболки вниз, к себе. Чонгук наклоняется, не понимая, зачем. А потом Тэхён целует его. Коротко. В уголок губ. Почти невесомо, но так, что Чонгук перестаёт дышать. — Это за то, что ты меня вылечил, — говорит Тэхён, и в голосе проскальзывает усмешка. Чонгук краснеет до ушей, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён не даёт. Хватает его за затылок, притягивает ближе и целует уже нормально — в губы. Через разбитую, через запёкшуюся корочку. Грубо. Небрежно. Так, что Чонгук мычит ему в рот от неожиданности, а Тэхён прикусывает его нижнюю губу — совсем чуть-чуть, чтобы не сделать больно, но чтобы запомнил. — А это, — выдыхает Тэхён, отстраняясь на сантиметр, — чтобы не смел больше прятаться за лестницей. Понял? — Понял, — шепчет Чонгук, глядя на него затуманенными глазами. — И чтобы эти уроды больше к тебе не подходили. Я их уже предупредил. Если ещё раз — я не посмотрю, что они мои ровесники. Побью так, что родители не узнают. – Тэ, не нужно. – Не-а, зайчик, нужно, – Тэхен ласково чмокнул его щеку. — А я чей? — тихо спрашивает Чонгук, и в голосе дрожит что-то отчаянное. Тэхён смотрит на него несколько секунд. Потом усмехается — по-своему, с той самой нежной грубостью, от которой у Чонгука подкашиваются колени. — Мой, блять, — говорит он и целует его снова. Уже в лоб, по-дурацки громко, с причмокиванием. — Чей ещё, мать твою. Ты мой. И запомни это, пока я тебе всю морду не расцеловал. Чонгук смеётся ему в губы. Тихо, счастливо, даже сквозь разбитую губу. — Ты такой дурак. — Твой дурак, — поправляет Тэхён и целует его в щёку, потом в другую, потом в кончик носа, потом снова в губы — коротко, жадно, будто боится, что Чонгук исчезнет. — А теперь пошли на диван. Я хочу, чтобы ты меня обнимал, пока я не усну. И не вздумай отодвинуться, а то я тебя задушу. — Ты же раненый, — улыбается Чонгук. — На раненых не жалуются, — рычит Тэхён, поднимается с края ванны, забирает Чонгука за руку и тащит в комнату. — Иди сюда, мой тихий. И не ной. Чонгук идёт за ним, сжимая его пальцы. В комнате темно, только свет из коридора падает на край дивана. Тэхён падает на него как подкошенный — на спину, раскинув руки, и сразу морщится, потому что синяки напоминают о себе. — Больно? — Чонгук стоит рядом, смотрит сверху вниз. — Терпимо, — врёт Тэхён и тянет его за руку. — Падай давай. — Ты себя беречь будешь? — С тобой — нет. Чонгук вздыхает, но осторожно ложится рядом, на бок, лицом к Тэхёну. Поджимает руку под голову, смотрит на него — на зелёнку, на синяки, на разбитую губу, которая теперь ещё и припухла после поцелуев. — Ты страшный, — говорит Чонгук без злости. — А ты красивый, — парирует Тэхён и закрывает глаза. — Иди сюда. Он притягивает Чонгука к себе — неловко, одной рукой, потому что вторая перевязана. Чонгук упирается ладонью ему в грудь, чтобы не навалиться всем телом. — Ты же раненый, блять, — бормочет Чонгук. — А тебе какое дело? — Тэхён даже не открывает глаза, просто тянет сильнее. — Я сказал — обнимай. Не заставляй меня вставать и заставлять тебя. — Ты уже встать не можешь. — Проверь. Чонгук не проверяет. Он вздыхает, сдаётся и укладывается Тэхёну на плечо — здоровое, левое. Носом утыкается ему в шею, руку кладёт на живот поверх футболки. Тэхён выдыхает — глубоко, с каким-то животным облегчением — и накрывает ладонью затылок Чонгука. Пальцами запутывается в волосах. — Так лучше, — шепчет он. — Ты как ребёнок, — тихо говорит Чонгук. — А ты как моя подушка. Тёплая. И пахнешь хорошо. — Я не пахну. — Пахнешь. Мной. Чонгук сжимает пальцы на его футболке. Тэхён гладит его по затылку — медленно, тяжелой рукой. Каждое движение — как обещание. А потом Чонгук поднимает голову и чмокает его в щёку. Коротко. Почти стеснительно. — Это за что? — Тэхён приоткрывает один глаз. — Просто так, — шепчет Чонгук и снова утыкается ему в шею. Тэхён усмехается. И чмокает его в ответ — прямо в макушку. Громко. С причмокиванием. — А это чтобы не зазнавался. — Я не зазнаюсь. — Вот и молодец. Они лежат так минуту. Тишину нарушает только дыхание — ровное, тёплое. Тэхён проводит большим пальцем по затылку Чонгука, вырисовывает какие-то круги. — Гук, — зовёт он почти неслышно. — М? — Ты за лестницей думал, что я тебя не найду? — Думал. — Дурак. Я всегда тебя нахожу. Чонгук молчит. Потом шепчет в его шею: — Откуда ты знаешь? — Потому что ты всегда там, где темно. А я всегда иду на темноту. Тэхён поворачивает голову и чмокает его в висок. Коротко, сухо, но так, что Чонгук выдыхает с каким-то полувсхлипом. — Ты меня запутаешь, — говорит Чонгук глухо. — А не надо путаться. Всё просто. Ты мой. Я твой. Остальное похуй. Чонгук поднимает лицо. Смотрит на Тэхёна в темноте — серьёзно, впервые за весь вечер без тени улыбки. — Можно я тебя ещё поцелую? — А я тебе запрещаю, что ли? — Тэхён криво усмехается. Чонгук наклоняется и чмокает его в уголок губ. Один раз. Потом в другой. Потом в щёку, в скулу, туда, где зелёнка. В подбородок. В кончик носа. Короткие, быстрые поцелуи — как укусы маленькой птицы. Тэхён лежит с закрытыми глазами и улыбается. — Ты чего, зайка? Обцеловал всего. — Ты мой, — тихо говорит Чонгук, пробуя слово на вкус, потом добавил тише, — Ты сам сказал. — Сказал. И что? — Ничего. Просто… я тоже так думаю. Тэхён открывает глаза. Смотрит на него долго. Потянется сам — и чмокает Чонгука в губы. Быстро, сухо, почти по-свойски. — Тогда не ной. И не прячься больше за лестницей. Понял? — Понял. — То-то же. Чонгук снова укладывается ему на плечо. Тэхён чмокает его в лоб — раз, другой, третий. Просто так. Потому что может. — Ты меня зацелуешь до смерти, — бормочет Чонгук, но не отодвигается. — А ты заслужил, — Тэхён щипает его за щёку. — За то, что такой пугливый. — Я не пугливый. — Пугливый, кака зайчик, — Тэхён чмокает его в щёку снова. — И красивый. И мой. — Ты повторяешься. — А ты запоминай. Чонгук улыбается в его шею. Потом поднимает голову и чмокает Тэхёна в подбородок — там, где начинается царапина. — А это за что? — теперь Тэхён спрашивает. — Чтобы не болело, — шепчет Чонгук. — Дурак, — Тэхён тянет его за затылок и чмокает в губы снова — чуть дольше, но всё так же сухо и коротко. — Лечилка хренова. — Работает же? — Работает, — вздыхает Тэхён и прижимает его к себе крепче. — Спи давай. А то я сейчас тебя всего расцелую, и завтра в школу будет не с чем идти. — А мне и не надо, — Чонгук зевает. — Я с тобой пойду. — Смотри. Я страшный. В зеленке. — А я твой. Значит, тоже страшный. Тэхён замирает на секунду. Потом чмокает его в макушку — в последний раз, очень нежно, почти благодарно. — Спи, мой тихий, — шепчет он. Чонгук закрывает глаза. Его дыхание выравнивается через минуту. Тэхён ещё долго гладит его по волосам, иногда чмокает в лоб — просто так, потому что не может остановиться. И никто из них не говорит «мы встречаемся». Потому что это правда не нужно. Они не встречаются. У них нет статусов, нет официальных разговоров, нет «будь моим парнем» в переписке. Но Чонгук обрабатывает раны Тэхёна с таким вниманием, с каким сиделки не ухаживают за чужими. Тэхён целует его коротко и часто — в щёки, в лоб, в губы, в макушку, — будто боится, что если не чмокнет сейчас, то Чонгук исчезнет. Они спят в обнимку на узком диване, и Тэхён даже во сне тянет Чонгука к себе, а Чонгук не отодвигается, потому что боится, что Тэхёну будет больно одному. Они не встречаются. Но они делают то, что друзья не делают. Защищают так, будто это их работа. Целуют коротко и жадно, как воздух. Шепчут на ухо грубости, от которых у обоих горят щёки. Обнимают так, что рёбра трещат. И просыпаются утром — Тэхён первым, смотрит на спящего Чонгука, на его разбитую губу, на спутанные волосы, и думает: «Блять, как же я тебя люблю». И не говорит этого вслух. Просто наклоняется и чмокает в лоб. Потом в щёку. Потом в кончик носа. Коротко, привычно, будто так и надо. Потом встаёт, хромая, и идёт варить кофе. В одних трусах. Самый крутой парень в школе — и самый влюблённый. Чонгук просыпается от запаха кофе. Смотрит на пустое место рядом, на вмятину от Тэхёновой головы на подушке. Улыбается. И тоже ничего не говорит. Потому что это не нужно.