fan von dir

мне бы тоже хотелось выиграть хотя бы раз,

а не быть постоянно в проигрыше,

но, к сожалению, я навсегда

останусь лишь твоим фанатом

///

Чимин дебютирует в начале весны. Ему обещали место в группе с Джином, но ввиду последних событий Джина все еще не спешат выпускать, так что группа так и не собирается, однако всем мемберам предлагают сольную деятельность. Чимину жаль, но не настолько, чтобы добровольно остаться в трейни на неопределенное количество времени. Юнги воспринимает эту новость с искренним восторгом, так сразу и не поймешь, у кого же из них все-таки карьера наконец пошла в гору. Он смотрит первый клип Чимина десятки, если не сотни раз. Отслеживает каждый комментарий, радуется, что хороших на порядок больше, а потом пересказывает Чимину самые полюбившиеся во время их еженедельных созвонов. Юнги воспринимает эту новость с искренним восторгом еще по одной причине. Дебютировавшие айдолы — айдолы, которые проводят прямые эфиры. Он даже скачивает себе специальное приложение и включает звук на телефоне, чтобы не пропустить ни одного. Хотя Чимин скидывает ему примерное расписание, так что у Юнги нет шанса. Аудитория на эфирах небольшая, всего пару тысяч человек, и у Юнги почти получается притвориться, что их только двое. Иногда он смелеет настолько, что позволяет себе оставить какой-нибудь комментарий. Безобидный, не привлекающий лишнего внимания, не выбивающийся из общей массы. Что есть одно «я люблю тебя, Пак Чимин!» среди сотни таких же? Чимин уже рассказал о своих планах и сейчас читает комментарии, изредка отвечая на какие-то смешные вопросы, пока его взгляд не цепляется за что-то особенное. Чимин совсем беззвучно шевелит губами, а потом их уголки разъезжаются в стороны с поразительной скоростью. — Я тебя тоже, — просто отвечает он, смотря прямо в камеру, а потом возвращается к своему занятию. — Была ли у меня когда-нибудь кошка? Нет, у меня аллергия на шерсть. Но у моего хёна из родного города была. Мы были совсем маленькими, и, кажется, она была от меня в восторге исключительно из-за того, что я не мучил ее, как это делал мой хён. Я к ней даже подойти толком не мог, сразу чихать начинал. Но какой же красивой она была… Юнги вполуха слушает историю, в которой он выступает жестоким мучителем бедной-маленькой Мими. Зрителям эфира совсем не обязательно знать, что это именно Чимин настаивал на том, чтобы кошка была третьим соучастником в их приключениях. Юнги не может перестать думать о том, что своим «я тебя тоже» Чимин осчастливил, наверное, несколько сотен человек. Хотя говорил это всего одному.

///

В расписании Чимина появляется целый свободный вечер. Подаренная агентством роскошь после выступления на какой-то премии, до которой Юнги нет особого дела. Ему больше нравится мысль, что на этот период времени у него выпадает отпуск и, в теории, он может позволить себе поездку на пару дней куда-нибудь. Например, в город, где будет проводиться премия. Чимин все продумывает до мелочей. Он выясняет у стаффа название отеля, в котором они планируют остановиться, и сообщает Юнги, чтобы он мог забронировать себе номер. Выведывает чуть ли не поминутное расписание, — «В девять я скажу менеджеру, что нехорошо себя чувствую, а в девять двадцать я буду сидеть и ждать тебя, постучишь нашим стуком, чтобы я знал, что это ты. Ну, у нас хорошие отношения с менеджером, он не станет ломиться ко мне без причины, но ты все равно постучи, ладно?». И Юнги бронирует номер еще до того, как это делает агентство, чтобы никто ничего точно не заподозрил. Приезжает в город утром, оставляя себе почти целый день, чтобы подготовиться, настроиться, свыкнуться с мыслью, что всего через пару часов увидит Чимина, настоящего, а не эту его маленькую пиксельную версию, которая, конечно, очаровательна, но это все равно не то. Останавливает себя от того, чтобы не заспамить телефон Чимина смс-ками — они обсудили план не один раз; и за десять минут до назначенного времени уже сидит в коридоре номера и отсчитывает секунды. Их так много, слишком много. Выходит за три минуты до назначенного времени, не в силах усидеть на месте, и добирается до апартаментов Чимина за полторы. Считает до девяноста, перескакивая через цифры-секунды, и, наконец, стучит. Ждет. Стучит чуть громче — вдруг Чимин не услышал. Хотя они, вообще-то, обсуждали, что Чимин чуть ли не под дверью будет сидеть, чтобы ни одна душа их не заметила. И снова ждет. В третий раз уже не стучит. На телефоне, оставленном в номере, висит одна непрочитанная смс-ка. Юнги, меня тащат на какое-то мероприятие, я даже рта раскрыть не успел, прости. Буду позже. Дождешься? А у Юнги и выбора как будто нет.

Да, не переживай, я никуда не денусь.

Чимин не говорит, когда наступит это ужасное «позже». Проходит час, два, наступает новый день, а Чимина все еще нет. Но Юнги бы его и вечность прождал. А потом на телефон приходят сразу два уведомления. Пак Чимин начал прямой эфир. Зайди на эфир, пожалуйста. На экране — Чимин, сидящий в машине. Он выглядит усталым и грустным, хотя и тянет настойчиво губы в улыбку. Глаз она не касается. — Я к вам совсем ненадолго, — говорит он, пытаясь, наверное, поставить куда-то свой телефон, но в итоге все равно оставляет его в руках. — Я знаю, что многие из вас ждали моих выступлений на премии, которая началась сегодня и закончится завтра. Произошла непредвиденная проблема, из-за которой я, к сожалению, не смогу принять участие в завтрашней церемонии. Надеюсь, что совсем скоро вы узнаете, почему агентству пришлось так поступить. Вас это не разочарует, но мне искренне жаль, что все сложилось именно так. Даже не хочу думать, сколько из вас приехали ради меня. Простите, что подвел вас. Берегите себя, люблю. Скоро увидимся. И эфир обрывается, оставляя после себя черный экран. Юнги смотрит на него и видит свое отражение. Пустое, хмурое, тяжелое. Ты видел? Раньше Чимин никогда не спрашивал — людей было мало, он успевал просмотреть всех и найти никнейм Юнги.

Да.

Я подумал, что написать тебе просто текстом было бы совсем уж некрасиво. Считай, уболтал менеджера на эфир только ради тебя. Хотел объясниться если не лично, то хотя бы так. Юнги знает, что в голове Чимина это был красивый и заботливый жест. Уродливые мысли злобно кричат, что Юнги не удостоили даже смс-ки, просто скинули в общую кучу со всеми, чтобы не повторяться дважды. Пусть дерется за это «люблю» с фанатками.

Хорошо.

Ты сильно расстроился? Пальцы Юнги нерешительно замирают над клавиатурой. Нет. Ложь. А ты как думаешь? Грубо. Пиздец как. Слишком жалко.

Да.

Я сильнее Юнги обводит взглядом идеально убранный номер, цепляется за оставленный у двери рюкзак. Хорошо, что разбирать не стал. Тихо смеется, качая головой. Какой же он дурак.

Это вряд ли.

///

— Однажды, — хрипит Чимин, придавленный лениво развалившимся на нем Юнги, — я тоже буду там, вот увидишь. — Он отпихивает руку, что шутливо накрывает его глаза, мешая обзору, и ворчит что-то о вредности хёна. Юнги смеется, громко и открыто, как не позволяет себе ни с кем, кроме Чимина. Не по какой-то серьезной причине, не потому что Юнги никому не доверяет и закрывается от всего мира — он самый обычный, с такими же интересами и проблемами, просто больше почему-то ни с кем не хочется. Смеяться. Да и всего остального, если уж на то пошло, тоже. — Ну-ну, Чимин-а, мечтать не вредно, — лениво тянет он, проглатывая последние смешинки, от которых сводит щеки и морщит живот. Чимин обиженно ударяет его по плечу — криво и смазанно, совсем не так, как учил его Юнги после того раза, как к Чимину пристали старшеклассники после уроков, а Юнги, так невовремя загремевший в больницу с аппендицитом, не смог защитить его. Но Юнги прощает его — сложно соблюдать траекторию, если тебя жмет к полу вес чужого тела. — У самого, наверное, нет мечты, вот ты и завидуешь. — Почему же? — Юнги тут же скатывается с Чимина, оказываясь прямо перед его лицом. Позвонки, вернувшиеся в человеческое положение, громко хрустят, и Чимин вторит этому звуку, смешно морща брови и искривляя губы. — Есть у меня мечта. — И какая? — на полтона тише спрашивает Чимин, словно ждет, что Юнги сейчас в своей обычной манере щелкнет его по носу, разбавив это знакомо-беззлобным «не твое дело». Ждет, и все равно спрашивает. — Увидеть, как ты тоже будешь там, конечно, — говорит он, взмахивая в сторону, куда совсем недавно показывал Чимин. Тайминг, наверное, оставляет желать лучшего — пока они препирались, началась реклама. Но Юнги уверен, что Чимин на самом деле знает, о чем он говорит. У обоих перед глазами все еще стоит выступление айдола, плакатами которого увешана вся комната Чимина. В ушах все еще слегка звенит от воплей фанатов, которыми его встретили на сцене. Сердце — Юнги чувствовал, пока лежал на Чимине, — все еще заполошно колотится, стоит Чимину представить, как однажды уже он будет стоять под светом софитов и утопать в море оваций и радостных вскриков. Чимин кивает, слишком серьезно для атмосферы, повисшей в комнате, слишком задумчиво и совсем беззвучно, но все равно громче любого «спасибо», которое мог бы сейчас сказать.

///

Юнги запрещает себе верить, что все это действительно происходит. Он хорошо помнит каждый раз, когда не получилось. Каждый раз, когда в последний момент все срывалось. Поэтому сейчас он позволит себе выдохнуть только тогда, когда Чимин окажется в его объятиях. Вместе с популярностью Чимина растет и его влияние. Теперь он может сказать агентству, что едет на несколько дней в отпуск, в родной город. Нет, стафф с ним можно не отправлять. Нет, гостиницу бронировать не надо, он останется у друга детства. Юнги, как того самого друга детства, проверяют с ног до головы, ему кажется, что люди из агентства теперь знают его лучше, чем он сам. Это нервирует. Это ничего не значит по сравнению с тем, что Чимин действительно приедет. Юнги разрешает себе один короткий вздох, когда Чимин пишет ему сообщение о том, что уже сел в поезд. А следом присылает фотографию. На вокзале он оказывается минут на пятнадцать раньше поезда — до последнего боялся, что что-нибудь случится. Обошлось. Чимин, слегка взъерошенный и помятый после дороги, выглядит на вокзале совершенно неуместным, лишним. Юнги почему-то думает, что он будет хорошо смотреться в кольце его рук. Да, теперь все правильно. — Юнги, — ворчит Чимин, пытаясь вывернуться так, чтобы посмотреть на него, — ты же задушишь меня сейчас. Юнги ойкает, тут же разжимая руки, и оглядывается по сторонам — не хватало еще, чтобы их кто-то увидел. А Чимин, пользуясь образовавшейся заминкой, притягивает его к себе, обнимая. — Нос бы тебе откусил, но боюсь, тебе без него не очень хорошо будет, — задумчиво тянет Чимин, разглядывая его так жадно, будто не может насмотреться. Юнги понимает его, прекрасно понимает. — Тебя совсем там в твоем агентстве не кормят? — шутливо спрашивает Юнги, ласково приглаживая рукой торчащие на чужой макушке пряди. — Никогда не мог отказаться от десерта, — отвечает Чимин, вытягивая голову вслед за пальцами Юнги. — Нам пора, не хочу провести весь отпуск тут. А Юнги, честно говоря, без разницы, где они будут: главное, что вдвоем.

///

Дни отпуска тянутся размеренно, лениво. Юнги буквально одергивает себя, заставляя не спешить; в спешке все теряется, становится смазанным, нечетким, а он хочет поймать и прочувствовать каждую секунду. Он с тревогой на сердце отключает утренние будильники, позволяя Чимину выспаться и существовать вне графика хотя бы неделю. Не строит никаких планов, пытаясь убедить себя, что это не редкость, не что-то, что не случится еще долго, а его жизнь. Самая обычная, какой она была несколько месяцев назад и какой будет годы спустя. Он обманывает себя, но поделать с этим ничего не может. В один из дней Чимин вдруг вспоминает о раменной на окраине города, куда они часто сбегали прогуливать уроки — как можно дальше от школы и работы родителей, чтобы их никто не увидел. Чимин почти с детским восторгом ноет о ней несколько часов, пока Юнги наконец не сдается. Он говорит, что раменная уже давно не та, что раньше, что в городе есть куча заведений, где кормят лучше, но Чимин непреклонен. — Хён, пожалуйста, — просит он, вцепившись пальцами в его рукав. — Давай сходим, притворимся, что нам снова пятнадцать и домашний арест — самое страшное, что может с нами случиться. Возможно, Юнги не единственный, кто обманывает себя. Раменная теперь еще меньше, чем Юнги ее помнит. Но, может, дело в том, что они уже давно выросли. Выбор скудный — всего-то пара позиций и классический ассортимент напитков. Чимину нет до них никакого дела, он заказывает самый дешевый, почти пустой рамен, — эту часть «давай притворимся, что нам пятнадцать» можно было и опустить. А дальше что? Пойти домой и поругаться с родителями? Юнги ждет у кассы, пока приготовят их заказ, а счастливый Чимин упархивает куда-то в конец зала, чтобы занять столик. Хотя людей тут немного, он мог бы и подождать. Юнги идет в ту сторону, где последний раз видел Чимина, торопливыми шагами — кончики пальцев обжигают горячие бортики тарелок. Чимин находится за самым неприметным столиком в углу — Юнги находил его там бессчетное количество раз. Только на этот раз он не один. Напротив сидит какая-то девушка, слишком близко, если кому-то интересно мнение Юнги, но спокойная улыбка Чимина подсказывает, что Чимин контролирует ситуацию. Юнги подходит ближе и опускает тарелки на стол, тут же прикладывая пальцы к мочкам, чтобы остудить их. Девушка даже не поднимает на него головы. Юнги приходится неловко кашлянуть, чтобы привлечь ее внимание. — Прошу прощения? — нарочито вежливо спрашивает она, и Юнги окончательно решает, что она ему не нравится. — Я бы хотел присесть, — Юнги слегка мотает головой в ее сторону. Чимин в разговор не вмешивается, наблюдая за ними с какой-то отстраненной заинтересованностью. Девушка, окинув его взглядом с ног до головы, обращает свое внимание на Чимина. — Вы не сказали, что не одни тут, — многозначительно говорит девушка, все же вставая и уступая место Юнги. — Вы не спрашивали, — ровным тоном отвечает Чимин. — И я думал, что вы подошли ко мне не как журналист, а как фанатка. Или я как-то не так вас понял? Юнги присаживается, не успевая переводить взгляд с одного на другую. Между ними держится какое-то холодное напряжение, и никто из них не хочет признавать, что создал его первым. — Нет, Чимин-ши, все верно. Просто любопытствую, — улыбается девушка и наконец по-настоящему смотрит на Юнги. — Забыла представиться. Ким Ёна, репортер Корейского вестника во все дни, кроме этого и еще парочки. У меня отпуск. — Мин Юнги, — кивает Юнги, пожимая протянутую руку. И больше ничего не говорит. Репортер в отпуске, как же. — А вы Чимину?.. — Юнги чувствует подвох в ее вопросе и судорожно пытается придумать, что бы такого сказать, потому что что он ни выбери — все не то, все мало. Чимин находится быстрее. — Близкий друг. Почти как брат. — О, как замечательно, — хлопает в ладоши Ёна. — Семейное воссоединение, получается? — Вроде того, — цедит Юнги, косясь на едва сдерживающего смешок Чимина. — Признаться, когда вы подошли, я подумала, что вы тоже фанат. — И Юнги не знает, почему это задевает его так сильно. Это вообще не должно его задевать, по большому счету. — Не без этого, — отвечает он, не позволяя себе задерживаться на этой мысли. — Сложно не быть его фанатом, вы же слышали его музыку. — О, да, — восклицает Ёна, и Юнги вдруг больше всего боится, что она сейчас возьмет свободный стул за соседним столиком. — Я последний альбом заслушала до дыр, он очень хорош. — Мне, конечно, очень приятно, — вклинивается Чимин, — но я попрошу нас извинить. У нас не так много времени, на самом деле. Ёна, к счастью, намек улавливает — торопливо прощается и даже выпрашивает автограф, раз уж в фотографии Чимин твердо, но вполне вежливо отказывает. Они наконец остаются вдвоем. Чимин никак не комментирует произошедшее, а Юнги понимает, что и не станет — для него, наверное, не произошло ничего из ряда вон. Обычный вторник. Юнги вяло перебирает палочками лапшу в тарелке — рамен, и так не самый вкусный, уже давно остыл. Юнги не то чтобы злит, что его приняли за очередного фаната — это в конце концов, действительно так. Он, наверное, самый главный фанат Чимина, который верит в него чуть ли не сильнее самого Чимина. Так было всегда, и Юнги не видит в этом ничего плохого. Но он-то знает, что он больше, чем просто фанат. И Чимин знает. Это, наверное, самое важное. Просто Юнги почему-то расстраивает, что так будет всегда. Что никто и никогда не узнает. — Почти как брат? — осторожно интересуется он, закручивая лапшу вокруг палочек. — А что я должен был сказать?! — Чимин откладывает палочки в сторону и роняет голову на скрещенные руки, прячась от Юнги. — Не знаю, — честно признается Юнги. Он не хочет ничего добиваться этим диалогом. Просто поддразнивает, заполняет тишину. — Мой язык был в слишком многих твоих местах, чтобы ты потом говорил, что мы с тобой братья. Это странно и, наверное, не совсем этично. Чимин краснеет — Юнги видит это по кончикам его ушей. — Хочешь, чтобы в следующий раз я сказал правду? — смело интересуется Чимин, выглядывая из-за своих рук. И вот оно. Юнги не сам завел эту тему, никогда бы не осмелился, слишком хорошо понимает ситуацию, в которой они находятся, чтобы знать, что есть его мечты, а есть действительность. Но Чимин сказал первый! Он тоже об этом думал! Может, он тоже… — Хочу, — спокойно говорит Юнги, будто от одной только мысли об этом все внутри него не переворачивается. Чимин сникает моментально. Слишком быстро, чтобы Юнги мог уловить эту резкую смену настроения. — Хён, ты ведь знаешь… — Я знаю, — останавливает его Юнги кивком головы. — Тогда не говори ничего. И вновь берет палочки в руки, старательно игнорируя погрустневший взгляд Чимина. Что-то Юнги не припомнит, чтобы Чимин часто грустил, когда ему было пятнадцать.

///

Чимин с завидной настойчивостью делает вид, что ничего между ними не поменялось. Юнги же почти удается притвориться, что так и есть, потому что в действительности между ними все и правда осталось по-прежнему, если не считать расстояния. Юнги так же ворчит, когда Чимин отчитывает его за очередную ссору с родителями, а Чимин очаровательно дуется, когда Юнги — даже если через телефон, — говорит, что нельзя есть один раз в день. Они созваниваются при любой удобной возможности, и оба стараются не замечать, что таких возможностей с каждым днем все меньше. Прости, Юнги-хён, мне поставили дополнительную тренировку по танцам, сам понимаешь, не могу пропустить. Давай завтра созвонимся?

Завтра у Хосока как раз день рождения, звони вечером, поздравишь заодно.

Да ладно, не буду отвлекать тогда. В другой раз?

В другой раз.

Другой раз случается где-то через неделю. Юнги никогда не расскажет Чимину, что ради этого ему пришлось прогулять факультативную пару, которую он позднее будет отрабатывать с таким трудом, что действительно было проще уже сходить. Все отработки мира и рядом не стояли с одним трехчасовым разговором. Особенно с таким, в конце которого Чимин говорит, что приедет в начале месяца. Всего на два дня, но родители все равно не горят желанием общаться с ним, так что у Юнги с Чимином есть целых два дня. Почти бесконечность. Юнги приезжает на вокзал чуть ли не за час до назначенного времени — не может усидеть на месте. Как можно находиться дома, когда междугородний поезд с каждой секундой приближает возвращение того, кого у Юнги так несправедливо отняли? Чимин сходит и первым делом шутит, что Юнги сияет ярче всех фонарей на платформе. А Юнги только глупо и счастливо улыбается, потому что это так. Это действительно так. Чимину хватает пятнадцати минут, чтобы обменяться любезностями с отцом и холодными взглядами с матерью. Он не скажет, но Юнги все равно знает: Чимин скучал и по ним тоже. Город все такой же — прошло еще слишком мало времени, чтобы что-то значительно поменялось; они оба это понимают, но Чимин все равно позволяет Юнги провести себя по всем «их» местам, чтобы в этом убедиться. Юнги только и успевает, что говорить о том, как тут все осталось по-прежнему, а Чимин заполняет слишком долгие паузы сеульскими рассказами. Юнги старается оставить как можно меньше пауз — уже переходит к описанию коллекции дутых смешных курток соседской собаки, — потому что все сеульские рассказы Чимина почему-то включают в себя какого-то Джина. О котором Юнги никогда раньше не слышал. Который Юнги уже не нравится. Который влез в такое привычное «мы», звучащее из уст Чимина. «Мы», в котором Юнги места больше не было. — Компания запрещает отношения, но Джин считает, что, пока не поймали, не считается. Удачи им поймать нас. Чимин шутливо пихает его кулаком в плечо, а потом тут же притягивает к себе ближе за предплечье, Юнги позволяет. Вот эта вариация «мы» все еще есть, она все еще их, попробуйте заберите. — Джину, конечно, приходится сложнее, — задумчиво роняет Чимин, неосознанно сжимая пальцами чужую руку. — Почему? — интересуется Юнги скорее из вежливости. Он не видел Чимина почти три месяца, ему, честно говоря, совсем не до трудностей в жизни какого-то там Джина. — Его девушка тоже в Сеуле? Чимин поджимает губы, словно решается на что-то. Юнги не торопит, хотя хочется. У них всего два дня. — Парень, — наконец говорит Чимин, и Юнги удивленно вздыхает. — Из нашего агентства, дебютировал совсем недавно. Сам понимаешь, все взгляды сейчас прикованы к нему. А Юнги против своей воли вспоминает всех недавних дебютантов, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Чимин толкует его молчание по-своему. — Нас это не касается, мне до дебюта еще полгода минимум, не пере… — Рэп Монстру нравятся парни? — совершенно серьезно спрашивает Юнги, обрывая Чимина на полуслове. — У тебя с этим какие-то проблемы? — тут же вскидывается Чимин, и Юнги удивленно поднимает их сцепленные в замок руки. — Нет. Чимину на это ответить нечего. Установка Джина дает сбой, когда их с Рэп Монстром ловят несколькими месяцами позднее. Юнги об этом, разумеется, узнает от Чимина — тот звонит ему поздно ночью, возмущенно пересказывает события последней недели. Юнги слушает этот сбивчивый рассказ, мыча и кивая самому себе в нужных местах. Искренне сочувствует, когда Чимин говорит, что расписания Намджуна и Джина сделали просто невыносимыми, такими плотными, что у них, наверное, теперь не будет времени, чтобы подумать о себе, не говоря уже друг о друге. Испуганно замирает, когда Чимин сухо сообщает, что менеджеры устроили собрание для всех трейни, где настоятельно просили сказать о любых отношениях, в которых могли оказаться участники лейбла. И не успевает спросить, признался ли Чимин, потому что понимает, что раз тот звонит ему, разговаривает, то нет. Не признался. Юнги оставляет этот вопрос себе, как маленький грязный секретик, который не должен попасться никому на глаза. Как сам Юнги, такой же маленький и грязный, неправильный, спрятанный аж в другом городе, только бы никто не узнал. Юнги это не сильно расстраивает. Только иногда и вспышками. Если это цена за внимание Чимина, то у него этой валюты полно.

///

Если бы это был кто-то другой, Юнги бы даже не встал с кровати. Даже не потрудился бы оторвать голову от подушки, чтобы убедиться, что этот кто-то действительно не стоит его внимания. Но Юнги знает, что только один человек в мире мог позволить себе что-то подобное, поэтому плетется к двери, бурча себе под нос все резкости и колкости, которым ни за что не позволит сорваться с языка в его присутствии. Замирает у двери, выплевывая последнее недовольное «какого черта, Пак Чимин?!», и проворачивает щеколду. Дверь отлетает в сторону еще до того, как Юнги успевает схватиться за ручку, и в квартиру забегает взъерошенный и слишком бодрый для такого часа парень, наспех обнимая Юнги одной рукой и скидывая на ходу обувь. — Хён, у нас опять вырубили свет, — кричит он где-то на полпути к спальне. — Мне срочно нужен твой комп! Там, — Чимин выглядывает из дверного проема, наверное, чтобы убедиться, что Юнги его слушает, а не досыпает потерянные полчаса на тахте в прихожей, — ответ пришел. Не успел даже первое слово дочитать, как все потухло. Но я клянусь, письмо было слишком длинным для отказа! Юнги едва делает пару шагов — он и правда борется со сном из последних сил, — как Чимин сносит его с ног и валит на пол, оказываясь сверху. — Взяли! Взяли! Они меня взяли, хён! Чимин улыбается так широко, что едва ли видит лежащего в нескольких сантиметрах от него Юнги, а сам Юнги думает лишь о том, что с этого ракурса Чимин тоже красив. С любого красив. — Ты, что, меньше чем за минуту успел включить комп и зайти в свою почту? — спрашивает он, прежде чем сделает какую-нибудь глупость. — Нет, конечно, я скинул тебе мейл еще до того, как открыл сам, — отвечает Чимин, щекоча своим дыханием кончик носа Юнги. Юнги представляет, как нетерпеливый Чимин, который мучился в ожидании целую вечность — таковой она была только по меркам Чимина, в реальности же прошла всего неделя, — тратит драгоценные секунды, чтобы разделить этот момент с ним. Желание сделать какую-нибудь глупость растет в геометрической прогрессии. А потом Чимин зовет его. — Юнги. И делает глупость первым. Это будит сильнее трели звонка, сильнее резко открывшейся двери и недостаточного объятия одной рукой. Это заставляет мысли пуститься галопом в маленькой, все еще сонной голове. Чимина взяли. Чимин целует его на полу квартиры в восемь утра. Волосы, наверное, торчат во все стороны, и изо рта пахнет. И только потому, что это делает Чимин, это перестает ощущаться чем-то глупым и становится абсолютно правильным. Потом Чимин признается, что планировал поступить так с самого начала — поцеловать Юнги, если его возьмут, чтобы сделать это воспоминание ценным со всех сторон. А Юнги на ходу придумает, что планировал поцеловать его, если вдруг откажут, чтобы хотя бы попытаться смазать печаль и горечь поражения. И ни один из них не поднимет тему того, что было бы, если бы кто-то из них не ответил на поцелуй: оба знают, что рано или поздно все равно очутились бы тут. Юнги, конечно, рассчитывал на более метафорическое «тут» — деревянные половицы все-таки крайне неудобно впиваются в лопатки.

///

На вокзале, не считая десятка людей, не имеющих к ним никакого отношения, их всего двое. Юнги позволяет себе немного обрадоваться, потому что второго подобного эпизода он бы не выдержал — в ушах все еще слышны искаженные крики родителей Чимина, когда тот сказал им, что поедет в столицу, в агентство, что станет айдолом и прославится на весь мир. Чимин тогда позвонил ему за пару минут до: «Мама не оценит, если я опять притащу тебя к нам, чтобы она не могла разораться, но ты все равно мне нужен. Повисишь на трубке?». Юнги был согласен на все, стоило ему услышать это дрожащее «нужен». Чимин храбрится, старается шмыгать носом как можно незаметнее, потому что он же не на другой конец света уезжает. Они будут созваниваться, Чимин будет возвращаться на праздники, а Юнги — вырываться к нему хотя бы пару раз в месяц. А потом — это Чимин уже добавил от себя, хоть Юнги и не прельщала такая перспектива, — Чимин вообще станет самым-самым и заберет Юнги к себе. Будто Юнги не сможет сделать того же самостоятельно. Но это все будет потом. Сейчас они стоят на вокзале, ждут поезд, в который сядет только один из них, чтобы впервые их многолетнее и привычное «вместе» вот-вот разделилось на дурацкое «я» и «он». Вдалеке показывается поезд, и Чимин как-то уж совсем грустнеет, шмыгает все чаще и уже совсем не украдкой. Юнги занимает себя тем, что ковыряет торчащую из шва сумки нитку. Поезд проходящий, стоит всего пару минут, что абсолютно несправедливо по мнению Чимина, которое он озвучил уже раз десять, но Юнги все равно настаивает на том, чтобы они зашли вместе, многолетне и привычно. Надо помочь Чимину убрать сумку наверх, чтобы не мешалась. — Хён, зачем? Как я потом буду доставать ее? — Чимин, времени мало, подержи билеты. — И Юнги впихивает ему в руки два квадратика, ждет, затаив дыхание, пока до Чимина дойдет. — Вот именно, времени мало, — ожидаемо вскидывается Чимин, — а ты тратишь его на какую-то су… Губы Юнги растягивает улыбка, а Чимин как-то уж совсем не грациозно заключает его в объятия, всхлипывая прямо на ухо. Когда Юнги спустя пару дней возвращается в родной город один, ему даже почти легко — он точно знает, что Чимин хорошо устроился, а свет в его районе, в отличие от старого дома, выключают очень редко.

///

Юнги никогда не позволит себе озвучить эти мысли — уродливые, неправильные, жестокие. Но он все же человек, поэтому существование подобных мыслей он допускает. С неохотой, но разрешает задержаться им в голове. Он устал. Он ненавидит все это, себя, в первую очередь, но никогда — его. Его душит зависть, когда Хосок приводит с собой кого-то очередного — девушку, парня, не важно. Он приводит их всех и рассказывает о каждом с такой уверенностью, с такой гордостью, что Юнги хочется лезть на стену от осознания, что сам он так навряд ли сможет. Его удел — отмахиваться от расспросов друзей бездушным «еще не время», надеясь, что никто из них не сможет разглядеть там абсолютно жалкое «время, кажется, не наступит никогда». Такое одолевает его нечасто — только, когда Чимина нет особенно долго, или его слишком много для всех, но недостаточно для самого Юнги. Его накрывает, когда он видит число зрителей на эфире и думает о масштабе. Представляет, как все эти люди не поместились бы на главную площадь в их городе. Читает комментарии — признания в любви, одинаковые в своей искренности и бесящие этим, — и разрывается надвое от топящих противоречий. Юнги рад, что Чимин получает всю любовь, которой заслуживает. Юнги ненавидит, что его любви — одной из многих, — всегда будет мало. Иногда ему хочется уйти, тихо, не прощаясь, надеясь, что Чимин заметит, точно заметит, и ему станет больно. Совсем не так, как больно Юнги, такой боли он бы, наверное, не пожелал никому. Наверное, так больно, когда ты теряешь какую-то ценную для себя вещь, безделушку, купленную за бесценок, но наделенную смыслом, понятным только для тебя. А потом, когда ты ее теряешь, то и замечаешь даже не сразу — взгляд замыливается, никогда не задерживается на ней достаточно, а когда это все же происходит, то становится пусто. Такой вещицы точно больше не сыскать. Иногда ему хочется, но он не уходит. Наверное, не уйдет никогда. Слишком эгоистично боится, что Чимин не заметит. Или что его безделушка действительно окажется таковой — не имеющей никакой ценности, штучкой, что собирает пыль и что не жалко оставить в другом городе, не найдя ей места в новой жизни. Время от времени Юнги пытается научиться жить без Чимина — физически заставляет себя ждать, прежде чем ответить на сообщение, запрещает себе думать о нем, перестает одержимо следить за новостями. Его всегда хватает не больше, чем на пару дней. А потом пальцы выпечатывают абсолютно лживое «на работе дикий завал», и все повторяется. Однажды Юнги смелеет настолько, что выбирается в город — там недавно открыли какой-то новый бар. Или клуб, или еще что-то, Юнги на самом деле не так уж важно. Он заказывает себе бокал за бокалом, переходит на стопки, не противится, когда люди пытаются заговорить с ним. Никогда не противился, на самом деле, просто не видел смысла говорить с ними, если они не Чимин. Ему кажется, что девушка, подсевшая рядом, флиртует с ним. Заигрывает, если пальцы ее рук, подбирающиеся все ближе к его ладони, говорят хоть о чем-нибудь. Юнги не возражает, не идет на поводу, но и не отталкивает. Ему интересно посмотреть, как далеко это зайдет. Как далеко он позволит этому зайти. Телефон вздрагивает от нового уведомления, Юнги бы даже внимания не обратил, лежи он экраном вниз. Но вот дисплей загорается, обнажая до ужаса знакомые пять слов, Пак Чимин начал прямой эфир. И Юнги вылетает из бара, бросив на стойку смятые купюры — гораздо больше, чем его чек. Может, бармен догадается закрыть с них счет девушки, которую он оставил там, не сказав на прощание ни слова. В лицо ударяет порыв ветра, холодный и слегка отрезвляющий. Юнги торопливо смахивает по экрану и в спешке неправильно вводит пароль трижды, возводя между собой и Чимином стену высотой в целых тридцать секунд. Они тянутся дольше, чем годы, Юнги успевает постареть за эти полминуты, успевает обдумать все, на что никогда не находил времени. Все дело в том, что он и сам не знает, зачем сорвался. Этот эфир — один из многих, еженедельный, ничего бы не случилось, пропусти Юнги его. Но он не может. Он будет ставить свою жизнь на паузу, откладывать все, каким бы важным это ни было, стоит пятисловному уведомлению вывести телефон из состояния покоя. Юнги вводит пароль нарочито медленно, ворует у себя несколько секунд, чтобы не лишить минут, заходит в приложение и устало прикрывает глаза, когда оно ожидаемо подвисает, застывая черным экраном. Звук трансляции тонет в шуме улицы, и Юнги прижимает ладонь к динамику, пытаясь усилить громкость. Картинка на экране нечеткая, пиксельная, но в целом привычная. Все, что Юнги не разглядит, он дорисует в своем воображении. Чимин рассказывает о чем-то неважном, постоянно хрипит и прерывается, и Юнги даже кажется, что он чем-то расстроен, словно все ждет чего-то и никак не дождется. Юнги разрывает от осознания, что он не смог бы это исправить, даже если бы захотел. На памяти Юнги это первый за долгое время эфир, когда Чимин почти не озвучивает летящие беспрерывным потоком комментарии. Первый, когда он не говорит «и я тебя», адресованное всем и никому сразу. Первый, когда Юнги позволяет себе подумать, что это потому, что он сам не запрятал привычное «я люблю тебя, Пак Чимин!» среди чужих равнозначных по искренности признаний.

///

Юнги думается, что Чимин пытается загладить вину. Какую-то, потому что Юнги не понимает, что такого сделал Чимин. Он пишет первым, пишет регулярно и часто, звонит несколько раз в неделю, рассказывает свое расписание на месяцы вперед, чтобы Юнги знал, что Чимин выбил себе свободные дни, в которые приедет. Чимина становится так много, что Юнги это по-настоящему пугает. А потом расстраивает, потому что они оказались в ситуации, где нормальное количество времени, проведенного вместе, становится чем-то из ряда вон, чем-то подозрительным. Однажды Чимин заводит разговор о том, что ему, наверное, стоит сделать перерыв в карьере. Сосредоточиться на себе, на своей семье. Юнги тогда как-то непонимающе смотрит на него — Чимин четко обозначил еще несколько лет назад, что их пути с родителями расходятся. А Чимин… Чимин неловко пожимает плечами. — Семья не всегда про кровь, Юнги. И Юнги — с какой-то яркой гордостью — вдруг понимает, что это про него. Он — семья, на которой хотят сосредоточиться. Маленькая, спрятанная, дисфункциональная, но семья. Последняя уродливая мысль кричит, что Юнги бросается на эту подачку, как оголодавшая собака бросается на гнилую кость. Знает, что потравится и расцарапает горло, но не может сдержаться. И Юнги не станет. Боже, он даже гавкнет, если это кому-то нужно. Но в итоге он все равно пытается отговорить Чимина. Тот шел к этому всю свою жизнь, уже почти дошел, и Юнги будет абсолютным глупцом, если позволит ему сдаться сейчас. В конце концов, мечта у них с Чимином была одна на двоих. — Не глупи, Чимин-а, — ласково говорит он. — Делай свое дело, я никуда не денусь. «Я дождусь» повисает неозвученным где-то на телефонной линии. Впервые это не звучит обреченно. Уведомления эфиров больше не вызывают ни иррациональной паники, ни ощущения удушья. Они становятся данностью, чем-то, без чего не обходятся недели. Чимин запускает эфир, и Юнги заходит на него, как только выпадает возможность. Спешить больше некуда. У Чимина есть какая-то суперспособность отыскивать комментарии Юнги среди тысяч других. Иногда он пользуется этой возможностью сполна. Как-то он пишет что-то из разряда «Чимин, женись на мне», а потом с удовольствием наблюдает за тем, как Чимин заходится в приступе кашля, смешно округлив глаза, и незаметно пытается отправить Юнги смс-ку, не завершая эфир. Ты серьезно? Один раз Юнги бесцеремонно прерывает рассказ Чимина о его недавней тренировке абсолютно неуместным вопросом. «Чем будешь ужинать?». Взгляд Чимина цепляется за какую-то точку, и он абсолютно невозмутимо отвечает: — На ужин будет самгепсаль, — а потом как ни в чем не бывало продолжает говорить о связке, которую пытается одолеть уже не одну неделю. Вообще Юнги часто напоминает о себе такими заботливыми вопросами, выуживает из Чимина ответы, что тот нормально спит, не забывает поесть и отдохнуть, а потом хвалит его в их диалоге. Всегда находит секундочку, чтобы сказать что-то приятное. На экране высвечивается уведомление о начавшемся эфире. Юнги неспеша заканчивает то, чем занимался, прежде чем заходит в приложение. Больше можно не торопиться, все равно Чимин из принципа будет сидеть на эфире до тех пор, пока не выловит в комментариях какую-то глупость от Юнги. Сегодня он рассказывает о том, что скоро будет анонсирован тур, не слишком большой, но его команда старалась над программой. Юнги вяло думает о том, насколько оправдано будет пытаться выкупить билеты на все концерты — решает, что это уже чересчур, все равно будут трансляции, а сам он, пожалуй, сходит на парочку. И совсем не замечает, как Чимин меняет тему, переходя на какие-то истории из своей юности. Из их юности. — Я терпеть не мог математику, а вот мой хён был в ней очень хорош. И Юнги, слыша, как Чимин говорит о нем, вспоминает, зачем пришел сюда изначально. Печатает комментарий, держит палец над кнопкой отправки, не дольше секунды, а потом, на мгновение прикрыв глаза, решаясь, несколькими нажатиями удаляет написанное.

Я люблю тебя, Пак Чимин!

Юнги видит, как взгляд Чимина держится ближе к низу, внимательно следит за каждым комментарием, а потом коротко поднимается вверх, словно его внимание привлекает что-то другое. Губы расплываются в улыбке. Чимин снова возвращает взгляд в камеру. — И я тебя, — просто говорит он. — Так вот, о чем я? Ах да, Юнги…