Морфий

      Деревня айнов просыпается медленно, неохотно, как пригретая на солнце ленивая кошка. Солнце еще не перевалило за гребень горы, когда Асирпа и Сугимото уходят в лес. Исаму провожает их взглядом, стоя на пороге хижины, и долго смотрит в спину — широкую, сутулую, с винтовкой за плечом.       Странная парочка из девчонки, что считает себя новым поколением айну, и ветеран русско-японской, такой же травмированный, избитый, сломленный, как и он сам. Он не завидовал их связи, просто не понимал, но принимал как факт, что эти двое – эпицентр, вокруг которого разгорается не погашаемое пламя. Кто он сам в этой истории?       Такахаши закрывает за собой дверь, садится возле тлеющего очага. В хижине пахнет соломой, сушенной рыбой и горькими, резкими травами, названиях которых он не знал. Не знал для чего они. Как и многое другое в мире айнов, что его окружает. В огне погибла не только его семья, в той трагедии без следа погорела его сущность. Язык, которым говорила его мать. Истории, которые шептал отец у костра. Богов, что прятались в стволах старых деревьев. Все это сгорело, превратилось в пепел, который он до сих пор чувствует на языке, если слишком долго молчит.       Ладони тянутся к лицу; пальцы проходятся по едва заметной щетине, паутинке морщин на щеках, шрамам, чуть задевая пластырь, прикрывающий место, где раньше было ухо.       Хватит.       Надо занять себя, дождаться возвращение остальных. Работы в деревне хоть отбавляй, вот только Исаму если и понимает, то отрывисто, улавливает слоги, пытается сложить слова. Тщетное занятие. Можно почистить винтовку еще раз. Можно перебрать патроны. Можно просто сидеть и смотреть в стену, как он делал тысячи раз в казарме, в госпитале, в окопе, где ждать было единственным занятием.       Он выбирает прогулку.       Деревня маленькая — десяток хижин, разбросанных вдоль берега мелкой реки. Местные провожают его понимающим, настороженным взглядом, словно знают, что он пережил. Дети смотрят с любопытством, кружат вокруг, но приближаться побаиваются. Исаму не обижается, просто проходит мимо, ближе к воде.       Она блестит на солнце, холодная, прозрачная, обещающая смыть этот осевший на коже пепел прошлого. Чистая ложь. — Эй, — окликает его старуха, стоящая у порога ближайшей хижины. Говорит она на айновском, но Исаму понимает только отдельные слова — «парень», «город», «не ходи». Или ему кажется, что понимает. Пожимает плечами и отворачивается.       Мысли текут дальше.       Цуруми.       Имя липнет к зубам, как привкус крови. Такахаши видел его издалека — элегантного, улыбчивого, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он видел, как люди бросаются под его ноги. Как офицеры цепенеют перед ним.       Сошедший с ума ублюдок, одержимый одному лишь Богу известной целью. К гадалке не ходи, хорошим это не кончится. Седьмая дивизия и так славится особой жестокостью.       Прошедшие через ад.       Лейтенант подбирал под свое крыло особенно отбитых людей, которым было нечего терять или которые потеряли все во время войны. Забавно, что на его погонах красовалось такое же клеймо.       Для чего ему золото?       Свергнуть власть? Основать свое государство на Хоккайдо и править им единолично в окружении преданных псов?       Огата может что-то знать. Цукишима знает больше.       А что известно ему?       Он знает, как убивать. Знает, как выжить, когда нет ни еды, ни чистой воды, ни лекарств, ни возможности вернуться домой. Как смотреть в глаза человеку, который умирает, и не отводить взгляд.       Он знает, что Цуруми — чудовище.       Солнце поднимается выше. Тень от валуна укорачивается. Исаму сидит неподвижно, как изваяние, и смотрит на воду, пока где-то в городе, в душной комнате, пахнущей потом и грехом, другой сломанный человек делает свою работу. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------       Здесь всегда пахнет болезнью, алкоголем и сексом. Тяжелый, терпкий аромат, оседающий на коже, языке и мыслях, от которого становится дурно. С другой стороны, это гораздо, гораздо, лучше, чем запах, стоящий в медицинских бараках, где невыносимое отчаяние подбирается к твоему нутру так близко, что ты перестаешь отличать свою боль от чужой. Да, конечно же там пахло смертью.       Иногда задумывался, а есть ли смысл пытаться спасти эту трепещущую в агонии жизнь?       Какова цени жизни калеки, что больше никогда не сможет ходить, говорить, слышать, видеть? Зачем тратить и так немногочисленные лекарства на потенциальный завтрашний труп? Но ты все равно продолжаешь пытаться сохранить эту крошечную надежду, тлеющую меж сломанных ребер, вспоротым осколком животе. Вновь и вновь твои руки покрывает темная черная кровь, что не смоется с кожи никогда.       Жаль, что ему не платят за воспоминания, хотя ему в целом не платят. Пускают переночевать, кормят да поят в обмен на услуги. Даже это лучше, чем холодные сырые камеры Александровской каторги, мысль о которых до сих пор бросает в дрожь. Были и свои плюсы, один очень выгодный для него плюс. — Дорогой, — женщина не самых юных лет лежала пред ним, открывшись без стеснения, но явно уже продрогшая и немного сконфуженная от бездействия доктора, — Мне еще работать нужно.       Михаил встрепенулся. Очки съехали с носа, но поправлять грязными руками не хотелось. Кивнул и вернулся к осмотру.       Закончив, он вышел в общую комнату — тесное, прокуренное помещение с низким потолком и дешевыми бумажными фонарями, — и присел за отведенный ему столик, где уже стояли рис, да остывший чай. Несколько девушек курили у окна, двое мужчин пили, так называемую, рисовую водку, которой восхищались его товарищи в порту, боготворя этот сладкий, мягкий вкус и дарующую быстрое опьянение. Лучший способ забыть ужасы, подкинутые судьбой. Хозяйка пересчитывала мелочь за стойкой.       И тут дверь с грохотом распахнулась. — Женщины!       Взбалмошный молодой человек звонко приветствовал собравшихся в холле дам. Он бесконечно страстно лепетал, слишком быстро, чтоб Михаил мог что-то понять. Японский и так трудно освоить, особенно русскому, непривыкшему к их мелодичному, тягучему звучанию, приходится вслушиваться, разбирать по слогам. Помогало не всегда, в прочем, ему достаточно знать «больно» и «не больно» для своей работы. — Самые прекрасные, красивые женщины во всем городе помогут столь обаятельному симпатичному мужчине?       Пожилая женщина тяжело вздохнула, убирая прибыль в карман своего халата. Местная мода также была неизведанной стезей для него. — Шираиши-сан, — ее прокуренный голос выражал чрезмерную наигранную усталость, что должно было стать сигналом для нежеланного гостя. Видимо прибыль с его пребывания здесь не была достаточной для удовлетворения жадности хозяйки заведения, — Рады снова вас видеть здесь. — Не представляете, как рад я! — счастливо закивал своей лысой головой тот, проходя вглубь комнаты и усаживаясь на мягкой подушке в углу, — Был рядом и не мог не заглянуть к своим любимым девочкам.       Так называемый Шираиши подозвал жестом двух девушек к себе, отчего получил звонкий шлепок по ладони. Старуха потребовала оплату вперед одним только взглядом. Видимо он действительно частый посетитель этого злачного места.       Японец поджал губы в обиде, но все же достал деньги, которых хватило на проститутку не самого лучшего сорта, что его не сильно расстроило. Михаил никогда не был в борделях до своего прибытия на Хоккайдо, и уже находясь здесь не бывал непосредственным клиентом, зачастую ограничиваясь лишь смотровой комнатой и той, что выделяли ему вместо платы, потому наблюдать за посетителями иногда было интересно. Особенно за такими, как Шираиши.       Имя, или фамилия, этого он тоже до сих пор не разобрал, странно ощущалось на языке, даже спустя полгода, может больше, его нахождения на японской территории.       Так вот, Шираиши, судя по всему, был мастером монологов. Он говорил, говорил и говорил — о красоте женщин, о тонкости их кожи, о блеске глаз, о грации движений. Перемежал свои восхваления с громкими комплиментами, время от времени отпускал шуточки, от которых девушки хихикали, а хозяйка только качала головой.       Михаил почти ничего не понимал. Но ему нравилось слушать — голос у этого лысого был живой, текучий, как ручей. В нем не было той тоски, что звучала в голосах его соотечественников, периодически вспоминавших тепло родины, и в тоже время ее жестокость.       Идиот. Кто именно решил не уточнять.       Шираиши между тем переключился на философию. Он рассуждал о том, что жизнь коротка, а удовольствия — единственное, что имеет смысл. Что мужчина должен быть сильным, а женщина красивой, и тогда всё в мире правильно. Что деньги приходят и уходят, а хорошая ночь остается с тобой навсегда.       Девушки уже перестали обращать на него внимание, занимаясь своими делами, но его, казалось, это не смущало. Он говорил для себя.       Гул потихоньку затихал, больше звуча на фоне, убаюкивая уставшего после длинного тяжелого дня доктора, который, к тому же, еще даже не закончился, глаза медленно закрылись, и сладкая полудрема окутала в свои нежные объятия припавшее к стенке тело. — Слушай, — тот самый зазорный голос неожиданно вернул его к реальности, отчего Михаил не сразу осознал где находится и насколько он уснул, — Ты по-японски то понимаешь? — Немного, — прохрипел в ответ вяло и с сильным русским акцентом. — Девчата сказали, что ты их местный врач, да? — увидев на свой вопрос неуверенный кивок, Шираиши продолжил, — Я очень люблю, ну, развеяться, и после таких подвигов у меня все чешется и жжет… там…       Шираиши замялся, и на его самодовольном лице впервые появилось нечто вроде смущения.       Михаил моргнул. Он понял достаточно. Зуд, жжение. Типичные симптомы заурядных посетителей данных злачных мест, и раз внешних признаков инфекции нет, а человек перед ним энергичнее дворовой шавки, значит это не смертельная зараза, да и насколько он знал, в ближайших двух городах не было замечено ни сифилиса, ни гонореи. — Деньги, — сказал тот ясно, без эмоций. Первое выученное японское слово. — Самое главное ты запомнил, как я погляжу, — раздраженный шепот, но деньги все же достал.       Приятный звон монет и тяжесть в ладони значительно его порадовали; припрятав получку в нагрудный карман, вытер руки о салфетку и с холодной, нежной жесткостью, присущей опытным докторам, обхватил челюсть своего «пациента», надавливая, вероятно, сильнее, чем следовало и заставляя открыть рот.       Покраснений или воспалений нет. — Пятная есть? — Михаил вытер ладонь уже о накидку человека напротив. — Чего? — Японец немного удивился, то ли выходке врача, то ли его вопросу, — В смысле, внизу? Ну да, такие мелкие, красные, и чешутся.       Захотелось засмеяться. Вместо этого он достал из своей сумки кусок использованного им же мыла, бритву и масло лаванды. — Помойся и намажь этим. — Издеваешься?! Я к тебе с деликатной проблемой, а ты меня мыться отправляешь? — Шираиши схватился за сердце так драматично, будто ему объявили смертный приговор. — Так сильно ненавидишь японцев?       К сожалению, Миша почти ничего не понял из сказанного, слишком быстро и эмоционально это было произнесено, но возмущение было ясно и без слов. — Выздоравливай, — произнес уже по-русски, чуть усмехаясь, возвращая взгляд на нетронутую миску риса.       Шираиши надулся, но «лекарства» взял. Спрятал за пазуху, оглянулся по сторонам, проверяя, не видел ли кто. — Слушай, — сказал он вдруг, понижая голос, — а ты... ты куда сейчас? Останешься здесь? — Ночь - да. Потом - не знаю. — А хочешь... — Шираиши замялся, что для него было настолько нехарактерно, что Михаил даже поднял бровь. — У нас есть... ну... компания. Несколько человек. Мы путешествуем. Иногда кто-то ранен. Или... ну... болеет. Ты бы мог... полечить?       Михаил смотрел на него долго, прищурившись. Предложение было странным —такие «компании» обычно означали проблемы.       Но с другой стороны — ему нечего терять. Ни дома, ни денег, ни надежды. Так какая разница будет он коротать остаток жизни побираясь по борделям, или уйдет неизвестно куда с неизвестно кем. — Потом поговорим, — сказал Михаил. — Отдыхать.       Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Шираиши хмыкнул, что-то пробормотал себе под нос — вроде «странный русский» — и переключил внимание на девушек, которые уже давно потеряли к нему интерес.       Михаил закрыл глаза.       Пахло потом, алкоголем и грехом. И впервые за долгое время этот запах не казался ему таким уж отвратительным. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------       Солнце уже перевалило за полдень.       Исаму умудрился договориться с местными об удочке, пусть ловить рыбу он не умел, но это лучше, чем не делать совсем ничего. Может и поймает что-нибудь, потом продаст, засушит или съедят на ужин, если Асирпа и Сугимото придут с пустыми руками. Маловероятное событие, но почему-бы не перестраховаться?       Кто же знал, что это окажется таким медитативным занятием?       Сколько он просидел не заметил, очухался только когда в кустах неподалеку послышался шум. Насторожившись, потянулся за винтовкой – медведь или солдат вышел на их след? Из-за листьев показалась знакомая макушка, басистое бурчание и высокий голосок о чем-то причитающем.       Вернулись.       Солдатик показался первым и двигался активно, с той самой яростью, присущей человеку, упустившему добычу. Его лицо горело от недовольства, винтовка то и дело падала с плеча, из-за постоянной жестикуляции. За его спиной, то и дело останавливаясь, чтоб собрать какую-то траву или цветок, плелась Асирпа. Девчонка что-то говорила – Исаму не слышал, что именно со своего места, но видел, как та указывает то на дерево, то на землю. «Ничего не поймали, - подумал с кривой улыбкой, отложив удочку в сторону и наблюдая за дальнейшими действиями парочки, - Жаль»       Они перешли реку по камням – Асирпа легко и умело, по движениям видно ее мастерство и ловкость, Сугимото ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Исаму не вставал с валуна, только смотрел, как они приближаются. — Сегодня с пустыми руками? — спросил он, когда парочка с ним поравнялась. Айну вздохнула драматично, по-взрослому, отчего парень рядом с ней опустил взгляд пристыжено. — Вчерашние ловушки оказались пустыми, — сказала она, присаживаясь на нагретый камень рядом с Такахаши. — Но мы нашли следы оленя. Вот только стрельба Сугимото оставляет желать лучшего. Мы его просто спугнули, пытаться догнать было бессмысленно.       Упомянутый сел с другой стороны, поправляя съехавшую фуражку. По его зажатой фигуре было ясно, что тот действительно чувствовал стыд.       Исаму улыбнулся одними уголками губ и кивнул себе за спину, где на траве лежала пара рыбин. Не бог весть какой улов, но лучше, чем ничего. — Шираиши вернулся? — спросил Сугимото, и в его тоне проскользнуло раздражение — не на Исаму, конечно, а на ситуацию. — Ушел после вас и до сих пор не вернулся. Куда – догадайся сам.       Сугимото хмыкнул - сначала почти весело, признавая неизменность натуры их белобрысого спутника, а потом помрачнел, вспомнив, что тот унес с собой деньги, выданные Асирпой на покупки. — Вот же шаловливый пес, — пробурчал он — нужно было привязать его к дереву. — Ты же знаешь, это бы не помогло.       Исаму пожал плечами, прикрывая глаза и представляя привязанного к дереву Йошитаке, его жалобный скулеж брошенного щенка, у которого забрали единственную игрушку. Забавно.       Асирпа фыркнула, видимо не определилась смешно ей от этого или вызывает омерзение, а может нервный тик.       Они сидели втроем на берегу: странная компания из девчонки-айну и двух дезертировавших ветеранов, один должен был умереть еще на той войне, но почему-то продолжал дышать, ходить и стрелять. Второй умер еще до ее.       Сначала казалось, будто ему нет места в этой компании, в этом живом дышащем организме, где он опухоль, которую необходимо вырезать. У них есть цели, есть прошлое, есть что-то, что заставляет подниматься по утрам и двигаться дальше в новый день. Со временем стало легче, он учился у них, каково это находиться в кругу друзей, где за тебя волнуются, понимать ценность…       Он не знал, чего именно. Доверия, наверное.       Исаму смотрел на воду и чувствовал, как медленно, по капле, уходит то напряжение, что скручивало внутренности весь день.       Как же он устал. — Ну а ты чего такой хмурый? — спросила вдруг Асирпа, поворачиваясь к нему. В ее глазах блеснуло озорство — Думаешь, что мы украдем весь твой улов? — Нет, думал, что вы утоните в речке, — ответил он без улыбки. — Оба. — Ха! — Асирпа ткнула его кулачком в плечо, достаточно крепко для девчонки ее возраста и телосложения, — Ни за что. Сугимото умеет плавать и помог бы мне.       Исаму хотел уточнить, что это шутка и в такой речке вряд ли бы кто-то утонул, но промолчал. Сугимото выглядел слишком довольным ее словам.       Солнце клонилось к закату, когда Шираиши появился на дороге. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------       Шираиши проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, — голос принадлежал русскому – хриплый, уставший, с явным акцентом, — Я ухожу. — Что?! — японцев вскочил, потирая глаза. В комнате было темно – солнце начало клонить к горизонту и помещение освещали едва горевшие лампы. — Ты же сказал- — Ты предлагал работу, — Михаил стоял над ним собранный, с сумкой через плечо. Очки сидели ровно, но под глазами засели глубокие тени, словно он не спал уже много дней, — Хочу посмотреть. Компанию.       Шираиши моргнул, состроив такое глупое выражение лица и расплылся в улыбке – той самой дурацкой улыбке, от которой тебя начинает трясти. — Отлично! — он вскочил на ноги, не обращая внимание на звон стоявших на столе пиалок, — Идем, мы остановились в деревне неподалеку. Они тебе понравятся, вы с одним рожами похожи. — Рьожами? — переспросил Михаил, не уверенный в значении этого слова. — Ну, лицами, — он начал показывать на себе значение произнесенного слова. Из Шираиши плохой учитель, — знаешь, вы оба какие-то злые, обиженные.       Русский ничего не ответил, не хотел, да и не знал, ответит ли правильно.       Они вышли на улицу. Было еще достаточно светло, и если место, куда нужно идти, правда недалеко, то дойдут до темноты. Холодно, влажно, запах моря затерялся среди других ароматов жизнедеятельности города. Людей на улице почти не было, потому и звуки стали тише, прислушавшись можно услышать крики чаек возле берега. — Ты. Зовут Шираиши?       Он поравнялся со своим компаньоном, стараясь не делать широкие шаги, чтоб не угнать вперед. Все еще непривычно смотреть на всех людей сверху вниз, точнее, в России он тоже был зачастую выше большинства, но та разница в росте не казалась настолько… критичной. — Ага, Шираиши Йошитаке. А ты? — Михаил Мечников.       Наверное, для японцев произнести его имя ад, впрочем, для него ситуация ровно такая же. Он старался не обращаться к людям по именам, просто не мог запомнить, давая каждому своеобразную кличку – хозяйкам борделей добавлял «старая», «хорошая», «жадная», рыбакам в порту «низкий», «бородатый», «вонючий» и тд. Это была одна из немногих вещей, что его забавляла. В остальном, жизнь едва ли отличалось от существования помойной крысы, побирающейся на помойках в поиске еды и ночуя где придется. — Ты солдат? — достаточно неожиданный вопрос, вводящий в ступор.       Михаил промолчал, с надеждой, что мужчина перестанет задавать вопросы, подумав, что у него недостаточно знаний в языке, но где-то внутри зашевелился червь беспокойства.             Может он окончательно сошел с ума раз решил отправиться с каким-то распутным незнакомцем в лес. Сказывались так недосып, переработка или его желание убраться из этой грязной ямы подальше точно сказать не мог.       Сейчас он оправдывался любопытством, молясь, чтоб это не было ловушкой и его не депортируют на родину за… незаконные дела.       Деревня айнов показалась из-за деревьев – проявилась сквозь вечерние сумерки. Несколько хижин, приземистых, с крышами из коры и соломы, дымок от костра, плывущие фигуры жителей, занятых своими делами. В какой-то степени знакомая картина. Шираиши остановился резко. Михаил едва не налетел на него сзади, отвлеченный созерцанием окружающей его обстановки. По лицу было видно, что в этой лысой голове происходит активные мозговые процессы, ранее ей не свойственные. Видимо только сейчас задумался, как будет представлять своим друзьям врача-иностранца, которого подхватил с собой в городе.       Он замер. Не сразу увидел их – скорее почувствовал. Тяжелый, давящий взгляд, от которого холодеет между лопаток. Потом разглядел. Две фигуры, прикрытые тенью, стояли у крайней хижины. Не двигались. Смотрели.       И в этом закатном свете, красноватом, почти багряном, блеснул металл.       Дула винтовок.       Японских военных винтовок. Михаил знал этот силуэт, знал длину ствола, знал дальность атаки. Он много раз вытаскивал пули из своих товарищей, пару раз из себя. Арисака. Тип 30. Оружие, которое убивало русских в Маньчжурии.       Прищурился, всматриваясь в фигуры, пытаясь разобрать детали.       Одежда отличалась от того, что носили местные. Никаких кимоно, никаких простых хлопковых курток. На одном — брюки, заправленные в тяжелые кожаные сапоги, и темный сюртук, поношенный, но еще крепкий. Второй был одет похоже, но чуть небрежнее — фуражка съехала набок, ворот расстегнут и выглядывал хаори, цвета оливы.       Он машинально сделал шаг назад, пальцы сжались в кулаки. Все его тело кричало: «Беги!». Шираиши что-то говорил, но его уже не слышали, кровь била в голову с такой громкостью, что взорвись рядом граната, он бы этого не понял. Это ведь ловушка, так? Его сдадут солдатам за лечение без документов, нет, еще хуже, за продажу наркотиков, депортируют обратно в Россию и казнят.       И побежал. Назад в город, нужно идти в порт, к другим русским и просить перевезти его. Желательно глубже в Японию, в глухую деревню, где про войну даже не слышали. Если такая вообще есть. «Дурак, — подумал он о себе, — Идиот. Связался с первым встречным, пошел неизвестно куда, к неизвестно кому».       Земля ушла из-под ног.       В прямом смысле. Михаил споткнулся о какой-то камень, в более стабильном, адекватном состоянии он бы не упал, но сейчас конечности совсем не слушались. Небо закружилось.       Падение было жестким, камни исцарапали ладони и колени сквозь ткань его костюма. Все еще трясло, к горлу подступил ком тошноты. Он так старался выбраться из оков каторги и сейчас жизнь находилась на волоске из-за глупой случайности.       Две пары крепких рук подхватили его — жестко, но не грубо, скорее удерживая от нового падения. Михаил дернулся было, пытаясь вырваться, но сил не осталось. Только дрожь, крупная, как в самую страшную ломку, и дыхание, рваное, обжигающее горло. — Ты чего так взбесился? — Шираиши появился перед ним сам весь перепуганный, явно не ожидав такой реакции. Он растерянно оглянулся на своих товарищей в поисках поддержки, но те явно недоумевали больше него самого. — Лжец, — злостное шипение вырвалось из него. — Успокойся.       Он посмотрел на того, кто это произнес. Крепкий мужчина с пластырем на месте уха, все еще ниже его ростом, но держался так, будто выше на голову. Темные, глубоко посаженные глаза смотрели спокойно, оценивающе. В них не было ни злости, ни жалости — только усталое понимание.       Пальцы, державшие за плечи, ослабили хватку, но не отпустили полностью. Они ждали, не торопили. Не давили. — Мы не собираемся тебя сдавать, — голос низкий, хрипловатый, слова выговаривает с трудом, но понятно, — Понимаешь? — Ты поэтому деру дал? Думал я тебя кинуть хочу? — Заткнись, — оборвал его другой солдат, Шираиши обиженно замолкает, видимо понимает, в чем его вина.       Михаил переводит взгляд с одного на другого. Шрамы. Потертая форма. Глаза у обоих не злые, просто уставшие, взволнованные. С тенью пустоты, что есть у каждого прошедшего войну.       Он выдыхает. Шумно, дрожаще — и вдруг понимает, что все это время не дышал. — Извините, — слово дается тяжело, почти неузнаваемо, — я испугался. — Неудивительно, — произносит «Пластырь» без какого-либо осуждения и отпускает его. «Шрамы» делают тоже самое. — Черт, ты до жути нас напугал, — солдат помоложе хлопает по плечу, смахивая пыль, осевшую на темной ткани, — Я уж подумал, что ты один из людей Цуруми. — Я правда не знал, что ты так… — развратный идиот крутит пальцем у виска, подбирая слово, — нервный. Прости, Миша. — Наши страны враждуют, — тихо говорит себе под нос, поправляя костюм и стараясь вернуть прежний внешний вид. Тщетно. — Так что да, я немного…       Покрутил пальцем у виска. Слово показалось сложным для произношения. — Ну я же извинился. Шираиши хотел было продолжить, но под взглядом товарищей закрывает рот обратно. — Сугимото Саичи, — «Шрам» обрел имя. Он протянул свою руку, также покрытую шрамами. Михаил стало жутко, и в то же время огромный укол вины ударил где-то глубоко в сердце. В этом есть и его вина, тоже участвовал в этой войне, тоже держал оружие, пусть и не так, как они. — Михаил, — обойдется без фамилии. На всякий случай. Руки крепко пожимаются, видимо Сугимото старается вложить в этот жест «мы тебя не убьем, пока ты не представляешь опасность».       Доктор переводит взгляд на второго солдата. Тот также протягивает руку и сейчас контраст заметен больше, чем с руками Сугимото. Шире и крепче, смуглее, особенно на фоне его бледной кожи и тонких длинных пальцев. — Исаму Такахаши.