Глядя на небо

Пять лет назад он уехал из Англии в пригород Парижа. Пять лет он провёл вдали от родных и близких. Пять лет он жил в одиночестве. И целых десять лет спустя после окончания битвы за Хогвартс и победы над Тёмным лордом. Но хоть и прошло столько времени, он сохранял верность лишь для одной девушки. Он устал от этих преследующих его воспоминаний, но всякий раз что-то было не так. Стоило ему посмотреть на вечерний закат, как он вспоминал её взгляд. Как только он слышал звуки дождя и течения реки, он вспоминал её голос. Мягкая зелёная трава напоминала ему о нежности её рук. Треск огня в камине пробуждал воспоминания о том, как она злилась, но потом остывала и ласково целовала. А утренний рассвет ассоциировался с её смехом и заботой. «Какого чёрта это всё со мной творится? — думал Драко Малфой, бывший Пожиратель Смерти и наследник одного из самых чистокровных родов волшебников. — Почему я думаю о ней? Прошло уже так много… Мы друг другу давно никто… Она и вовсе уже забыла меня! Наверняка она встречается сейчас с этим Уизли, который дальше носа своего ни черта не видит! Несильно удивлюсь новости в ежедневном пророке, что Гермиона Грейнджер вышла замуж за Рональда Уизли! Но кто виноват в том, что я здесь? Конечно, мой папаша, который, желая меня контролировать и видеть во мне того, кого хочет только он, отправил меня ха тридевять земель с угрозой, что если не оборву связь с НЕЙ, то потеряю её навсегда…» Кулаки Драко от воспоминаний сжались собой. Зубы стиснулись, а в зажмуренных глазах, в самых уголках скопилась солёная влага. Он устал от этого. Он чувствовал себя оцепеневшим и бессильным, словно он совершенно не мог никак изменить ситуацию и повлиять на неё, будто всё зависело только от его отца, что его начинало приводить в страшное бешенство. «Не дай Бог я стану таким, как мой отец, — мыслил Драко. — Лучше сдохнуть, чем быть, как он: бессердечным, честолюбивым, грубым, высокомерным, притворным. Я даже едва не стал таким! Лишь благодаря Грейнджер этого не случилось… Но что теперь? Я остался без неё. И, клянусь, чёртова салазарова бабушка даже не представляет, как далеко я сейчас от той, кто мне нужен и кого я люблю». Драко стоял у окна, но затем опустился в кресло и, глядя на небо, задумался о прошлом, которое давило и било в самое сердце. Тот разговор в Мэноре до сих пор стоял перед глазами, как кошмар наяву. Каждая деталь — тяжёлые бархатные шторы, сквозь которые едва пробивался серый тусклый безрадостный свет. Высокомерные портреты предков, осуждающе шепчущиеся на стенах. И холодный, как и стены их дома, голос отца.

***

— Ты позоришь род, Драко, — Люциус Малфой стоял у камина, одной рукой опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде змеи. Другая рука сжимала письмо — перехваченное, вскрытое, с запахом полевых цветов, которые Гермиона всегда использовала. — Грязнокровка. Маглорождённая, которая посмела смотреть на тебя свысока в Большом зале. Которая была на стороне Поттера. Которая помогала тому, кто отправил твоего отца в Азкабан. — Она не «грязнокровка», — слова вырвались у Драко прежде, чем он успел их остановить. Он стоял на середине гостиной, молодой, взвинченный, с горящими глазами, совсем не похожий на того напуганного мальчишку, что прятался в Запретной секции несколько лет назад. — Её зовут Гермиона Грейнджер. И она… — Замолчи! — трость Люциуса с глухим ударом коснулась пола. Портреты на стенах замерли. Даже огонь в камине словно притих. — Ты не смеешь произносить её имя в этом доме. Я думал, после войны до тебя дойдёт, каково наше истинное положение. Мы на волоске, Драко. Меня оправдали чудом. Твою мать… твою мать до сих пор не принимают в «чистые» круги. А ты… ты встречаешься с ней. — В отличие от вас она как раз не грязнокровка, раз вас до сих пор «не принимают в чистые круги»! — съязвил надменно Драко, парируя. — Ты мало того, что с этой грязнокровкой встречаешься, — шикнул Малфой-старший. — Так ещё и смеешь перечить мне! Она публично дала показания против твоего же отца! — Она дала не просто показания, отец, а правду! — голос Драко сорвался. — Ты служил Волан-де-Морту, отец! Ты готов был убивать! А она… она спасла мне жизнь в Выручай-комнате. Если бы не она, я бы сгорел в Адском пламени. Гарри Поттер вытащил меня, но именно она меня не бросила. Люциус медленно приблизился. Его лицо, всё ещё красивое, но изрезанное мелкими морщинами, было непроницаемо. Только в серых глазах — точь-в-точь таких же, как у сына — плясала ледяная злоба. — Сентиментальность, — выплюнул он. — Это твоя слабость, Драко. Я растил наследника. Продолжателя рода. А вместо этого вижу перед собой сопляка, который готов променять тысячелетнюю историю на… на неё. — Он дёрнул письмо в руке. — «Люблю тебя. Приходи сегодня в библиотеку, я нашла старинный свиток о нейтрализации тёмных артефактов». Это порочит наш дом. — Отдай, — Драко сделал шаг вперёд, рука непроизвольно потянулась к палочке. — Это не твоё письмо. Ты не имеешь права. — Права? — Люциус усмехнулся, и в этой усмешке было столько знакомого презрения. — Я — твой отец. Я имею право решать, с кем ты связываешь свою жизнь. И пока я жив, ты не посмеешь привести эту… эту девушку в наш дом. Ни в качестве любовницы. Ни в качестве жены. — Я её люблю, — Драко произнёс это тихо, почти шёпотом, но каждый звук разлетелся по огромной гостиной, как камень, брошенный в спокойную воду. — Ты не понимаешь. Ты никогда никого не любил. Мать — и ту ты взял только из-за приданого и рода Блэк. Я не хочу быть тобой. Никогда. Люциус замер. На секунду в его глазах мелькнуло нечто, похожее на боль, но она тут же исчезла, вытесненная привычной холодной маской. — Ты поедешь в Париж, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — В поместье нашей дальней родни. Будешь заниматься делами семейного филиала. И ты оборвёшь всякую связь с Грейнджер. Письма, совы, камины — всё. Если я узнаю, что вы общаетесь… — Он сделал паузу, и его голос стал вязким, как патентованный яд. — Я сделаю так, что она исчезнет. Не умрёт, нет. Я не настолько глуп. Но её карьера в Министерстве закончится. Её репутация будет уничтожена. Её родители-маглы… с ними можно многое случиться. Ты меня понял, Драко? — Ты не посмеешь, — выдохнул Драко, но в душе уже всё оборвалось. Он знал отца. Знал, что тот способен на всё. — Проверь, — усмехнулся Люциус, бросая письмо в камин. Тонкий пергамент вспыхнул, свернулся в трубочку, и последнее, что увидел Драко, прежде чем пепел улетел в дымоход, были слова «Ты — моё всё». — У тебя неделя на сборы. А теперь вон. Драко не помнил, как вышел из гостиной. Как прошёл мимо портрета тёти Вальбурги, которая шипела ему вслед «изменник крови». Как поднялся в свою спальню и рухнул на кровать, чувствуя, как из глаз текут слёзы — те самые, которые он обещал себе никогда не показывать.

***

Он не написал ей прощания. Не объяснил. Просто исчез. И каждую из этих пяти лет в парижской мансарде он проклинал себя за трусость и ненавидел отца с той силой, которая, наверное, была доступна только Тёмному Лорду. Но именно эта ненависть и эта боль сохранили в нём живым то единственное, что отец так старался убить: любовь. Он медленно поднялся с продавленного кресла, подошёл к запылённому окну парижской мансарды. За стеклом серый город жил своей жизнью, не зная о том, что внутри одного человека рушится всё. «I'm tired of being what you want me to be», — прошептал он, чувствуя, как каждое слово песни, льющейся из старого магловского приёмника, совпадает с его собственным пульсом. «Feeling so faithless, lost under the surface». Да, он устал притворяться. Устал быть идеальным наследником. Устал ненавидеть там, где хотел любить. Каждый шаг по этой чужой земле был шагом по минному полю памяти. Он пытался стать тем, кем его хотели видеть — холодным, расчётливым, пустым. Но стоило закрыть глаза, и он снова видел её: взлохмаченные волосы, горящие мёдом глаза, шрамы на пальцах от книжных страниц. Она всегда говорила, что в нём есть нечто большее. Что он может стать другим. «I've become so numb, I can't feel you there», — выдохнул Драко, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Он стал оцепеневшим. Настолько, что разучился чувствовать даже самого себя. Но в ту же секунду, словно насмешка над его внутренним монологом, раздался резкий, настойчивый стук в дверь. А следом — глухой удар конверта об пол. Никто не входил. Никто не аппарировал. Письмо просто появилось, как мотылёк, нашедший свой свет спустя годы тьмы. Драко не сразу решился поднять его. Он обернулся на окно и на небо, которое окрасилось от заката в ярко-оранжевый цвет, сделав жёлтый пергамент письма будто бы горящим в пламени. Сургучная печать без герба на пергамент и знакомый до панической дрожи почерк говорили лишь одно - это ОНА написала письмо. На обратной стороне только одно слово на адресной стороне: «Драко». Руки тряслись, когда он разрывал конверт. Внутри всего несколько строк, но каждая прожигала насквозь, как проклятие, которого он так боялся и о котором так молил: «Ты думал, я позволю тебе исчезнуть навсегда? Ты думал, я поверила, что ты сам этого хотел? Я знаю всё, Драко. Знаю про твоего отца, про угрозы, про этот дурацкий Париж. Я ждала. Ждала десять лет. И если ты сейчас не откроешь эту чёртову дверь, я войду сама. А ты же помнишь, что бывает, когда я по-настоящему злюсь?» Внизу постскриптум, выведенный дрожащей рукой, аккуратно, чётко и мелко, как умела только она: «P. S. Кстати, если что, Рон Уизли (я уверена, ты представлял, что я ушла к нему) давно женился на Лаванде Браун. И я ни разу не была его. Я всегда была только твоей, идиот». Драко не помнил, как оказался у двери. Не помнил, как его руки схватились за ручку. Но когда дверь распахнулась, а на пороге — живая, настоящая, с мокрыми от слёз щеками и такой же потерянная, как и он сам, стояла Гермиона Грейнджер — мир перестал быть оцепеневшим. «I'm tired of being what you want me to be», — всё ещё шептал приёмник из глубины комнаты, но теперь эти слова звучали иначе. Не как капитуляция. А как освобождение.