Люблю тебя

Луна за окном была огромной. Не той далёкой холодной монетой, какой она бывает зимой, а тёплым жёлтым блинчиком. Она висела так низко, что казалось протяни руку, и достанешь. Её свет просачивался в спальню сквозь тонкие занавески, ложился на пол бледными полосами, забирался на кровать, касался подушек, стекал по простыням, как мед. В комнате пахло ночью, покоем и чем-то неуловимо сладким — возможно, старым деревом подоконника, возможно, кожей, возможно, тем особым запахом, который бывает только у двоих, когда они остаются наедине. Тэхён лежал на боку, подперев голову ладонью, и смотрел на Чонгука. Тот сидел, обхватив колени руками, и луна высвечивала каждый его изгиб — плечи, ключицы, линию шеи, мягкий край уха. Чонгук смотрел куда-то в сторону окна, но Тэхён видел, как его грудная клетка поднимается слишком часто, как пальцы сжимают собственные предплечья, как над верхней губой выступила тонкая испарина. — Ты дрожишь, — сказал Тэхен тихо, почти беззвучно. Голос его был низким, чуть хриплым от долгого молчания, и этот звук, бархатный и тёплый, прокатился по комнате, как камешек по водной глади. Чонгук медленно повернул голову. В лунном свете его глаза казались двумя тёмными озёрами, в которых отражались звёзды. — Это не от холода, — ответил он. И улыбнулся — улыбкой, которая начинается в уголках губ и только потом добирается до глаз. Тэхён протянул руку. Ладонь его была открытой, беззащитной, пальцы чуть подрагивали и он не пытался это скрыть. Медленно, очень медленно, давая Чонгуку время отвести взгляд или отстраниться, он дотронулся до его щеки кончиками пальцев. Так легко, как дотрагиваются до лепестка цветка, боясь его смять. Кожа Чонгука под его пальцами была горячей, как будто под ней горел огонь. И когда Тэхен провёл большим пальцем по скуле — от виска к уголку губ — Чонгук выдохнул. Этот выдох был длинным, прерывистым, и в нём слышалось всё: и напряжение последних часов, и надежда, и страх, и нежность, которую невозможно удержать внутри. — Я тоже дрожу, — прошептал Тэхён, и его голос дрогнул. — Посмотри. Он взял руку Чонгука и приложил к своей груди — туда, где под тонкой тканью футболки бешено колотилось сердце. Чонгук ощутил каждый удар: сильный, быстрый, отчаянный. Такой же, как у него самого. Чонгук не выдержал первым. Он подался вперёд — резко, как бросаются в воду с обрыва, и их губы встретились. Но не так, как он планировал. Не нежно и плавно. А грубо, почти больно, потому что ждать больше не было сил. Тэхён выдохнул ему в рот, коротко и удивлённо, и тут же ответил. Его пальцы вцепились в плечи Чонгука, притягивая ближе, ещё ближе, так, чтобы не осталось ни миллиметра воздуха между ними. Губы скользили по губам — влажные, горячие, неумелые в своей торопливости. Чонгук прикусил нижнюю губу Тэхёна, не больно, а лишь дразня, чтобы открыл рот шире, и тогда Чонгук углубил поцелуй. Язык коснулся языка и Тэхена пронзило током от макушки до пяток. Он застонал тихо, низко, почти жалобно, и Чонгук проглотил этот стон, как самое дорогое вино. Он целовал Тэхёна так, будто хотел забрать себе его дыхание, его вкус, его дрожь, будто хотел стать им. Но Тэхён отстранился первым. Тяжело дыша, с припухшими губами, с глазами, в которых плескалась целая вселенная. — Тише, — прошептал он, проводя большим пальцем по влажной от поцелуя губе Чонгука. — Тише, милый. У нас же вся ночь впереди. Чонгук всхлипнул — не от боли, не от грусти, а от переполненности чувствами, когда их так много, что они не помещаются в груди и ищут выхода. Тэхён обхватил его лицо обеими ладонями, горячими, чуть влажными, и прижался лбом к его лбу. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. И начал целовать его заново. Но теперь медленно. Так медленно, что каждое прикосновение чувствовалось клеточкой. Он начал с уголка губ, едва коснулся, как крылом бабочки. Чонгук выдохнул, и этот выдох обжёг Тэхену щёку. Потом Тэхен поцеловал его в ямочку над верхней губой, в то самое место, которое всегда сводило Чонгука с ума. Потом — в переносицу, в закрытое веко, в висок, в ямочку за ухом, где кожа была самой тонкой и где пульс бился громче всего. Чонгук таял. Он чувствовал, как его тело становится мягким, податливым, как исчезает напряжение в плечах, как разжимаются пальцы, которые до этого впивались в одеяло. Он закрыл глаза и просто чувствовал: губы Тэхена на своей шее — влажные, осторожные, спускающиеся ниже, к ключице. Тэхен целовал ключицу — сначала одну, потом другую — и Чонгук запрокинул голову, открывая шею, отдаваясь целиком. — Тэ, — выдохнул он. — Тэ, пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — прошептал Тэхен ему в кожу, и его губы вибрировали на каждом звуке. — Не останавливайся. Тэхен улыбнулся,Чонгук почувствовал эту улыбку губами и не остановился. Он спустился ниже, к ложбинке между ключицами, и задержался там надолго, целуя, покусывая, проводя языком по горячей коже. Чонгук выгибался под ним, как титева лука перед выстрелом, его пальцы запутались в волосах Тэхёна, то сжимаясь, то разжимаясь, гладя, наматывая тёмные пряди на пальцы. — Сними это, — прошептал Чонгук, дёргая край футболки Тэхена. — Пожалуйста. Я хочу тебя чувствовать. Тэхен отстранился ровно настолько, чтобы стянуть футболку через голову. Движение было быстрым, почти нетерпеливым, и когда ткань упала на пол, Чонгук впервые увидел его всего — в лунном свете, беззащитного, прекрасного. Грудь Тэхена вздымалась часто-часто, на коже выступили мурашки, от взгляда. Чонгук смотрел на него так, будто видел впервые. Будто разглядывал произведение искусства. Его взгляд скользил по плечам, по ключицам, по твёрдой линии груди, по животу, где мышцы напряглись от волнения. — Ты такой, — прошептал Чонгук, и голос его сел, стал низким, почти грудным. — Такой… Он не нашёл слов. Вместо слов он протянул руку и коснулся — кончиками пальцев, от шеи вниз, по центру груди, до самого пупка. Так легко, что Тэхён задрожал. Не просто вздрогнул — задрожал крупной дрожью, которая началась где-то внутри и выплеснулась наружу судорожным выдохом. — Чонгук-и, — выдохнул он. — Это… я не знал, что так бывает. — Что именно? — Что можно чувствовать прикосновения так. По мне словно пускают лёгкие разряды тока. Чонгук повторил движение — от шеи до живота — но теперь медленнее, надавливая чуть сильнее, кончиками пальцев. Тэхен зажмурился, закусил губу, и Чонгук видел, как его кадык дёргается, как расширяются ноздри, как по всему телу разливается розоватый румянец. — Ложись, — сказал Чонгук. — На спину. Тэхен послушался. Он откинулся на подушки, и лунный свет упал на его лицо — освещённые скулы, приоткрытые губы, тени под глазами от длинных ресниц. Чонгук навис над ним, опираясь на руки по обе стороны от его головы, и смотрел сверху вниз. Волосы упали на лицо, щекотали лоб Тэхёна. — Красивый, — сказал Чонгук. — Самый красивый человек на свете. И поцеловал его. Снова и снова. Но теперь поцелуи были другим, не торопливым, не жадным, а долгим, тягучим, как патока. Он целовал Тэхёна так, будто они были единственными людьми во вселенной. Губы встречались, расходились, встречались снова, и каждый раз Тэхен издавал тихий звук — то ли вздох, то ли стон, то ли просто выдох, который был громче слов. Чонгук опустился ниже, поцеловал подбородок, потом шею, ямочку в основании шеи, где бился пульс. Он чувствовал этот пульс губами — быстрый, сильный, как барабанная дробь. Он поцеловал это местечко, а потом провёл языком по тому же месту, и Тэхен выгнулся дугой, вцепившись пальцами в простыни. — Боже, — прошептал он. — Чонгук, пожалуйста. — Что, дорогой? — Чонгук поднял голову, и его губы блестели в лунном свете. — Скажи мне. — Не знаю. Не знаю, чего я прошу. Просто… не останавливайся. Чонгук улыбнулся, мягко, нежно, с бесконечной любовью в глазах. И, конечно же, не остановился. Он поцеловал грудь Тэхёна, губами нашёл сосок — твёрдый, чувствительный от напряжения — и коснулся его кончиком языка. Легонько, едва ощутимо, и Тэхен вскрикнул — негромко, сорванно, и его руки коснулись головы Чонгука, вцепились в волосы, прижимая ближе. — Ещё, — выдохнул он. — Пожалуйста, ещё. Чонгук послушался. Он обхватил сосок губами — влажными, горячими — и слегка потянул. Тэхен застонал — громче, чем планировал, — и этот стон разбился о стены спальни, смешался с лунным светом, растворился в тишине. Чонгук повторил — с другой стороны, с той же нежностью, с тем же вниманием, и Тэхён плавился под ним, как воск, теряя форму, становясь чем-то текучим и податливым. — Я хочу тебя всего, — прошептал Чонгук в его кожу. — Каждый миллиметр. Каждую родинку. Каждый шрам. Он начал спускаться ниже — целуя каждое ребро, каждую впадинку между ними. Живот Тэхёна был горячим, гладким, и когда Чонгук поцеловал его в ямочку над пупком, Тэхён всхлипнул, совсем тихо. — Ты плачешь? — спросил Чонгук, поднимая голову. — Нет, — солгал Тэхен, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Да. Не знаю. Мне просто… мне так хорошо, что почти больно. Чонгук поднялся выше — на уровень лица — и поцеловал солёные дорожки на щеках. Потом веки — влажные, дрожащие. Потом лоб. Потом снова губы. — Я тоже, — сказал он. — Мне тоже больно от того, как сильно я тебя люблю. Они лежали, прижавшись друг к другу, и Чонгук водил пальцами по спине Тэхена — от шеи до копчика, медленно, едва касаясь, как по струнам. Тэхен мурлыкал — низко, грудью, и эта вибрация передавалась Чонгуку, заставляя его сердце биться ещё быстрее. — Ты знаешь, — прошептал Чонгук, — что я хочу запомнить эту ночь навсегда? — Зачем? — спросил Тэхен, не открывая глаз. — Чтобы в любой момент — даже если мы поссоримся, даже если устанем, даже если забудем, зачем мы друг другу — я мог закрыть глаза и вернуться сюда. К этому лунному свету. К твоему дыханию. К тому, как ты пахнешь. Тэхён открыл глаза. В лунном свете они были огромными, чёрными, полными слёз и любви. — Тогда запомни это, — сказал он и медленно, очень медленно, провёл языком по нижней губе Чонгука, потом по верхней, потом поцеловал — открыто, глубоко, так, чтобы Чонгук чувствовал его всего: вкус, температуру, дрожь. Тэхён застонал ему в рот, низко и протяжно, и его руки скользнули под футболку, вцепились в пояс его штанов. Не стягивая. Просто касаясь — пальцами, костяшками, тыльной стороной ладони, через ткань. — Можно? — спросил он, отрываясь. — Всё можно, — ответил Чонгук. — Всё, что захочешь. Я твой. Эти слова — «я твой» — ударили Тэхёна под дых. Он замер, глядя в глаза Чонгука, и вдруг понял, что это не просто слова. Чонгук говорил это не потому, что так принято. А потому, что так чувствовал. Потому что отдавал себя без остатка. Чонгук уткнулся лицом в шею Тэхена и замер. Дышал. Чувствовал его запах, тёплый и немного сладкий, с ноткой чего-то острого, как корица. Тэхен гладил его по голове, медленно и успокаивающе, и Чонгук чувствовал, как напряжение уходит из плеч, из спины, из челюсти, которую он сжимал так сильно, что сводило скулы. — Ты устал? — спросил Тэхен. — Нет, — ответил Чонгук в его шею. — Я просто… наслаждаюсь. Можно? — Можно. Чонгук поднял голову и посмотрел на луну. Она уже сдвинулась к краю окна, и её свет стал косым, длинным, почти осязаемым. — Ты веришь, что луна помнит всё? — спросил он. — Не знаю, — ответил Тэхен. — Но если это так, то пусть помнит эту ночь. Пусть помнит, как я смотрел на тебя и думал: «Я самый счастливый человек на земле». Чонгук улыбнулся той улыбкой, которая ломает голос и заставляет сердце пропускать удары. — Тогда скажи это луне, — прошептал он. — А я скажу тебе. Тэхен повернулся к окну — к огромному бледно желтому диску, висящему над крышами, и прошептал: — Я самый счастливый человек на земле. Потом повернулся к Чонгуку, взял его лицо в свои ладони — горячие, чуть влажные — и сказал уже ему, глядя прямо в глаза: — Потому что ты у меня есть. Чонгук заплакал. Не стесняясь, не вытирая слёзы. Плакал тихо, без звука, и слёзы катились по щекам, падали на подушку, на руки Тэхёна. А Тэхён целовал их — каждую слезинку — и шептал: — Я здесь. Я никуда не уйду. Я люблю тебя очень. Луна за окном медленно плыла к горизонту, но ей предстояло стать свидетельницей ещё многого — и того, как они снова целовались, пока губы не онемели; и того, как Чонгук водил пальцами по животу Тэхена, вычерчивая на коже невидимые письмена; и того, как Тэхен шептал имя Чонгука в темноту, как молитву; и того, как нежно и трепетно Тэхён внутри Чонгука. Как они заснули под утро — сплетённые, влажные, опустошённые, но наполненные любовью до краёв. А когда взошло солнце, его первые лучи упали на их лица — одинаково безмятежные, с одинаковыми улыбками, которые не сходили даже во сне. И луна, скрываясь за горизонтом, улыбнулась тоже, потому что такие ночи случаются раз в жизни. И она была рада, что видела эту.