Leash / Поводок

Хоккей — это больно. Илья любит продираться сквозь боль. Ему нравится ощущение неуязвимости, когда адреналин разливается по крови; нравится видеть, как меняется его тело, потому что он сам делает его таким; нравится знать, на что он способен — и делать это. Ему нравится идти в угол за шайбой — за этой прекрасной, маленькой, отчаянной штукой — почти параллельно льду, с лицом, обожжённым ледяной крошкой, которую поднимают его же коньки. Большая часть хоккея — это выносливость. Да, есть силовые тренировки, конечно, но главное — как быстро ты можешь двигаться и как долго. Поэтому Илья проводит много времени на беговой и вело- дорожке. — Ты можешь выдержать две минуты в таком темпе, — небрежно замечает Шейн, заглядывая Илье через плечо на дисплей дорожки, где до конца текущего интервала осталось всего сорок секунд. Он тянется и нажимает кнопку, продлевая этот этап ещё на минуту. — Спасибо, — бормочет Илья, едва не задыхаясь, но всё ещё находя силы на сарказм. У Шейна дёргается уголок губ, почти улыбка. — Ты же хочешь остаться капитаном, да? Он стоит рядом и наблюдает — достаточно близко, чтобы на него летели капли пота с каждого шага Ильи, с каждого резкого движения головы, будто собака стряхивает воду. Илья дышит. Вдох — выдох. Остаётся минута двадцать. Он держит грудь прямо, руки собраны. Смотрит вперёд. Минута десять. И вдруг: — Минута, — тихо произносит Шейн, едва перекрывая шум дорожки. — Пятьдесят восемь секунд, Розанов. Ты справишься. Илья дышит. Шейн смотрит. И голосом комментатора добавляет: — Розанов, капитан «Кентавров», двукратный обладатель Кубка. Сто восемьдесят пять сантиметров, сто два килограмма, лучший средний показатель голов за сезон среди всех действующих игроков НХЛ. Тридцать секунд, капитан. — Блять, — выдыхает Илья. Грудь будто горит, бёдра ноют. Болит всё. Глаза жжёт от пота, но он бежит, ловя взгляд Шейна, ловит очертания его губ с каждым вдохом — и находит в себе силы сделать ещё шаг. — Десять секунд. Илья бежит. Бежит и бежит, пока таймер не обнуляется, а дорожка не сбавляет скорость до шага. Он переводит дыхание секунд пятнадцать, двадцать. — Ты знаешь всю мою статистику, — довольно говорит он, всё ещё тяжело дыша. Шейн закатывает глаза. — Сайт НХЛ знает всю твою статистику. Он знает статистику всех, Илья. Мы — ценный товар. Илья кивает — в этом есть правда — и продолжает идти. Через полминуты спрашивает: — Хочешь быть капитаном вместо меня? — Господи, нет, — отвечает Шейн резко и настолько быстро, что Илья не может ему не поверить. — Ты лучший капитан, которого видела эта команда. Может, даже вся чёртова лига. Илья улыбается. Проходит ещё минута, дорожка замедляется сильнее. Он идёт ещё немного, затем останавливает тренажёр. — У меня всё болит, Холландер. — Давай, Розанов. Ты должен любить своё тело за то, через что оно проходит, а не вопреки этому. Илья сходит с дорожки. — Дай мне хотя бы награду. Шейн подходит ближе, и взгляд его смягчается. Он проводит большим пальцем по влажной щеке Ильи, а потом целует его — на губах вкус соли и пота после тренировки. — Ты был очень красивым, — тихо говорит он. — Ха! — Илья делает пару больших глотков воды, потом указывает на Шейна бутылкой. — Я так и знал, что всё дело в сексе. Ты считаешь меня очень сексуальным. — Может, мне просто нравится знать, что иногда ты делаешь то, что я говорю. — Я всегда делаю то, что ты говоришь. — Илья наклоняется и начинает тереться щекой о плечо Шейна, о его шею, намеренно размазывая по нему свой пот. Шейн морщится, но не отталкивает его — и этого Илье достаточно. — Может, я и на поводке у Оттавы, — говорит он, — но слушаюсь я только тебя.

―—―—―—―—―—

Что-то в линии шеи Шейна, в его плечах подсказывало Илье, какой будет эта ночь. — Moya lyubov, — шепчет он, целуя за ухом Шейна и чувствуя, как тот расслабляется. — Как ты себя чувствуешь? — Перевозбуждён, — признаётся Шейн. Он складывает свитер и штаны, аккуратно кладёт их на стул, затем поворачивается и стоит перед Ильёй уже в майке и трусах, пока на Илье свитер и спортивные штаны. — Я не знаю… чего хочу. Я не хочу спать. — Ладно, — говорит Илья. Он поднимает руку, кладёт ладонь на шею Шейна, большим пальцем касается уголка его губ, кончиками пальцев — мочки уха. — Хочешь, что бы я решил за тебя? Да? Шейн пожимает плечами. Илья с тихой радостью думает, что тот смущён и немного растерян. Не хочет признавать, в каком он сейчас состоянии. К счастью, Илья знает. — Недостаточно хорошо, — мягко говорит он, сжимая шею Шейна чуть крепче, чувствуя, как под пальцем поддаётся щека. — Ты должен сказать мне. — Да, — сквозь зубы выдавливает Шейн, опуская взгляд куда-то в район груди Ильи. — Я хочу, чтобы ты решил. — Очень хорошо, — шепчет Илья, наблюдая, как тот краснеет. — Я решу. Потому что я знаю лучше. А ты — просто глупый малыш. Шейн смеётся и отталкивает его руку. — Отвали. Ты не можешь называть меня малышом. — Ты малыш, — дразнит Илья, прижимаясь ближе и проводя языком по его шее. — Малыш, малыш, глупый малыш. — Заткнись, — говорит Шейн, вяло отталкивая его, но не уходя. И затем его дыхание сбивается, когда Илья резко кусает его под челюстью. — Ты… оставишь след… — Только если засосу, — отвечает Илья. — В худшем случае будут следы зубов. Как будто я собака. Гав-гав. — Ты же понимаешь, что это не лучше, да? Илья отстраняется. — Это так ты позволяешь мне решать? — спрашивает он с нарочитым превосходством. И ему даже не нужно стараться — он просто смотрит на Шейна и видит красивого мужчину, который слишком глупый, чтобы принимать решения. Обычно он так не думает. Но сейчас — все по другому. — Нет, — наконец сдаётся Шейн. — Прости. — Очень хорошо, — удовлетворённо говорит Илья. — Извиняешься без команды. Вежливый мальчик. Хороший канадец. Шейн, не может придумать, что ему ответить, поэтому молчит. Илья отступает на шаг, чтобы осмотреть его с головы до ног. — Раздевайся. Шейн снимает майку через голову, как всегда, и аккуратно складывает ее. Он снимает нижнее белье и тоже складывает его. Они присоединяются к его брюкам и свитеру на стуле. Илья остается полностью одетым, хотя и снимает толстовку, чтобы не потеть сквозь нее. — На кровать. Шейн ложится, раскинув ноги. Приглашает. — Красивый, — тихо говорит Илья, наклоняясь над ним и нависая. Он видит глаза Шейна, его рот, приоткрытый в поисках воздуха, и Илья целует его, вжимая в матрас. — Чёрт, — выдыхает Шейн ему в губы. Кожа под ладонями Ильи горячая. Илья целует его щеку, сосёт кожу под челюстью, опускается к ключицам. — Я хочу, чтобы ты кончил, — бормочет Илья, — три раза за этот вечер. Сможешь сделать это для меня? — Блять, — выдыхает Шейн, а потом, когда Илья прикусывает кожу у его ребра: — да, да… я смогу, я сделаю это. Илья соскальзывает с кровати, опускается на колени и тянет Шейна за собой, так что его ноги оказываются на полу. Он проводит губами по его бедрам, нежно прикусывает кожу рядом с членом Шейна и слушает, как тот стонет. От этого звука у Ильи кружится голова, электрические разряды проходят прямо по его члену. Затем Илья берет его в рот и сосет, проводя большим пальцем по дырочке Шейна. — Черт, черт, блять… — шипит Шейн, непроизвольно приподнимая бедра навстречу рту Ильи. Илья вдавливает большой палец, только до первой костяшки, и Шейн кончает вот так, дрожа и матерясь. Илья отстраняется, чтобы посмотреть, как он дышит, как разжимаются его пальцы на ногах, как сжимается и пульсирует его дырочка, отчаянно жаждущая его. Илья хочет трахать его, пока тот не заплачет, пока в нём не останется ничего, кроме того, что вложил в него Илья. Дело не столько в сексе, хотя это очень сексуально. Дело в удовлетворении от того, что он разбирает Шейна на части, пока тот не начнёт умолять Илью собрать его обратно. — Один, — говорит Илья, целуя колено Шейна с внутренней стороны. Он заталкивает Шейна полностью на кровать, нависая над ним. — Это было легко. — Заткнись, — отвечает Шейн, маленький засранец, но всё равно позволяет Илье поцеловать себя. Илья наблюдает за ним. Он наблюдает за Шейном, когда берёт смазку и вводит в него два пальца, зная, что Шейн готов. Шейн стонет от этого, его красивый живот подрагивает, руки сжимают простыни, а Илья смотрит на него, слушает его и дарит ему свои пальцы. Шейну даже не нужно ничего говорить. Работа Ильи — замечать, чего именно он хочет, и давать ему это. — Блять, просто… вот так, Илья… — и Илья покрывается испариной, теперь уже с тремя пальцами внутри. Это приятно слышать от Шейна, но на самом деле ему это не нужно, потому что Илья остро ощущает дыхание Шейна, знает каждый звук, который тот может издать, и умеет спросить, если значение какого-то звука от него ускользает. Шейн сжимается вокруг его пальцев, и Илья трахает его жёстче, наблюдая, как румянец разливается по его груди. — Красивый, — рычит он, словно пещерный человек, и видит, как дёргается и сочится смазкой член Шейна, чувствует, как его дырочка сжимается вокруг него. — Хочу, чтобы ты кончил вот так. — Но… — скулит Шейн, — я хочу… хочу, чтобы ты трахнул меня… — Скоро, — обещает Илья, — на третий раз. Сначала кончи ещё раз. Для меня. — Я не могу… — но мышцы Шейна подёргиваются, ягодицы напрягаются, и Илья знает, знает, что он сможет. Илья наклоняется и берёт в рот его член — твёрдый и такой, такой мокрый для него, — и Шейн почти кричит. — Бля, бля, бля… Илья, Илья… — половина гласных пропадает, потому что у него перехватывает дыхание, и Илья берёт глубже, и Шейн кончает ему в горло, с пальцами Ильи внутри себя. Шейн стонет, почти в отчаянии. — Это было так сильно, Господи. — Ещё один, — говорит Илья, обводя губами линию его прекрасных тазовых костей. — Ты сможешь ещё один для меня. — Хорошо, — тихо говорит Шейн, и Илья целует его в живот. Он звучит так хорошо в этом состоянии, так драгоценно. Илья точно знает, как ему повезло. — Для тебя. — Очень хорошо. — Илья наконец-то снимает с себя одежду, берёт в руку свой ноющий член. Он сжимает его у основания, внезапно испугавшись, что может даже не успеть войти в Шейна, — но встречает взгляд Шейна, просящий его, и понимает, что сможет сдержаться ради него. Илья направляет член, прижимая головку ко входу Шейна, и у него сводит живот от ощущений. Это так охренительно хорошо, блять. — Хочешь? Шейн кивает, его голос всё ещё тихий и осторожный. — Да. — Ты маленькая шлюшка для меня, — говорит Илья. Он не может отвести глаз от дырочки Шейна, которая подрагивает и ждёт его. Только его. — Ты можешь кончить для меня снова. Потому что я так сказал. Блять, Холландер, ты хочешь этого… скажи мне, что хочешь… — Да, я хочу… — Умоляй меня, — рычит Илья сквозь зубы. Шейн стонет: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Илья входит, весь покрытый потом, глядя на ангела, раскинувшегося на его кровати. Прекрасный, прекрасный мужчина. Член Ильи каменный до боли. — Вот так? — Да… — выдыхает Шейн с открытым ртом, язык вываливается наружу, словно в нём не осталось ни мышц, ни чего-либо ещё, кроме Ильи. О, Боже. Он делает хриплый, громкий вдох, грудь вздымается. — Пожалуйста, Илья, так хорошо, пожалуйста… — Блять, — шипит Илья, резко, сжимая бёдра Шейна слишком сильно, чтобы не войти слишком быстро, глядя на свои руки. Может, он ждал слишком долго. Может, он не продержится. — Блять, блять, такой узкий… — Тебе хорошо? — спрашивает Шейн, как маленький наглец, сжимаясь вокруг него, и взгляд Ильи резко возвращается к его лицу. Мелкий засранец улыбается. — Хорошо чувствовать себя внутри меня? — Да, — признаёт Илья, потому что у него нет сил врать, не сейчас. Шейн тихо смеётся, в голосе — одно дыхание. — Может быть, — говорит он и стонет, когда Илья проникает глубже, и продолжает: — может, ты кончишь раньше… блять… раньше, чем дойдёшь до… до трёх… о, чёрт… Илья резко подаёт бёдра вперёд. — Это твоя игра? — рычит он. — Разрушить мои планы? — Ничего, если ты не сможешь… о, чёрт… — и на этом Шейну больше нечего сказать, потому что Илья трахает его — грубо, слишком грубо, может быть, — но Шейн скулит и любит это, его пальцы судорожно ищут, за что бы ухватиться. Илья держится одной лишь силой воли, наблюдая, как двигается тело Шейна, как его грудь слегка подпрыгивает от толчков Ильи. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, — говорит Илья, и Шейн отвечает: да, да, — вот я и трахаю тебя. Моя работа. Давать тебе то, что ты хочешь. — Да… — стонет Шейн, и ему больше нечего сказать, потому что Илья сужает фокус внимания и начинает ласкать его член, вжимаясь в него и чувствуя, как каждая мышца трепещет и поёт. — Кончай, — говорит Илья, и от этого ощущения по его позвоночнику бежит искра, блять, он должен… но сначала Шейн… — Шейн, кончай… И, о чудо из чудес, Шейн кончает — его прекрасный мальчик, напрягаясь и сжимаясь вокруг члена Ильи. Блять. Илья вжимается и кончает следом — так сильно, что у него закладывает уши и перед глазами всё белеет. Когда слух возвращается, он слышит прерывистое дыхание Шейна. Тот тихо стонет, когда Илья выходит из него, и ворчит, когда Илья тяжело падает на него сверху. — Хорошо? — спрашивает Илья, и Шейн кивает. Илья целует его, и Шейн лениво отвечает на поцелуй. Когда проходит достаточно времени, чтобы дрожь унялась, а Шейн больше не выглядит так, будто его нужно держать, Илья спускается вниз за «Гаторейдом» и протеиновым батончиком. Он заходит в ванную за влажным полотенцем и возвращается в их спальню. И едва ли не лучшее во всём этом — вот так заботиться о нём: кормить и обтирать. Илья целует его лодыжку, и колено, и вытирает сперму с живота и между ног Шейна, и следит, чтобы тот выпил хотя бы полбутылки и съел больше двух кусочков батончика. — Красивый, — бормочет Илья, вдыхая запах волос Шейна и крепко прижимая его к себе. — Ты тоже, — мягко говорит Шейн, целуя линию челюсти Ильи, а затем в губы, и вот они снова целуются, сидя, привалившись к спинке кровати, и от них пахнет «Гаторейдом». Илья не знает почему, но иногда, в такие ночи, как эта, ему кажется, что Шейн должен прикасаться к нему всю ночь напролёт — как заверение, что он не чудовище. Ему нужно вдыхать запах Шейна и знать, что он дома.

―—―—―—―—―—

Когда он впервые встретился взглядом с Холландером в подвальном спортзале в Реджайне, Саскачеван, он это почувствовал. Мир для него обострился. Свет проступил с почти невыносимой резкостью. В ушах стучало. Он мог бы пересчитать капли пота, скатывающиеся по лицу Холландера, если бы уделил этому хоть секунду — если бы у него вообще была секунда, если бы у него было хоть какое-то время на что-то, кроме как смотреть на Холландера и следить, как тот сглатывает. Он протянул Холландеру свою бутылку воды и сказал пить больше — и Холландер послушался. В тот момент от Ильи не ускользнул бы ни один, даже неслышимый сигнал. Илья временами испытывал это и с другими людьми, но ни с кем так сильно, как с Шейном Холландером. Твердая уверенность, ощущение, что он мог бы изменить весь мир, если бы только захотел. Он испытывал это с красивой женщиной в клубе в Нью-Йорке, когда прижимал ее запястья к кровати, а она становилась податливой и жаждущей. Он испытывал это однажды, когда был под кайфом с мужчиной в туалетной кабинке, входя в него сзади и слушая, как тот умоляет о продолжении. Но с Шейном всегда, всегда было лучше всего.

―—―—―—―—―—

Холландер, безусловно, легче, чем большинство тафгаев но маленьким его точно не назовёшь. Сто девяносто сантиметров и почти сто килограммов — это не шутки, но при этом он стабильно держится в числе самых быстрых на льду в каждой игре. Самая серьёзная травма, которую мы пока видели у Холландера, — тот жестокий силовой приём от Марло в матче «Рейдерс» против «Метрос» ещё в 2017-м, и, похоже, он никак его не притормозил. Чёрт, хотелось бы узнать побольше о его тренировках — и об этой легендарной диете. Еще бы. Холландер играет как легенда с тех пор, как вышел на лед, и нет сомнений, что всё дело в его дисциплинированном подходе к тренировкам — таком, что он умудряется посрамить даже других профессиональных спортсменов. А теперь давайте посмотрим на Киттеринга, который за последний год стал заметной фигурой благодаря своему чутью на льду, владению шайбой и, будем честны, действительно впечатляющему катанию. Илья поворачивает за угол и видит, как Шейн что-то записывает в блокнот, сидя прямо перед изображением Киттеринга и статистикой на огромном экране. На нем очки. Илье до безумия хочется отсосать у него. — Ты делаешь заметки? — Пытаюсь узнать больше о Киттеринге и Беккере. Мы редко с ними играли, а через месяц у нас две игры подряд. — Мм. — Это не странно, — говорит Шейн. И звучит при этом довольно странно. Когда он защищается, он выглядит так мило, думает Илья. Он наклоняется через его плечо и наслаждается тем, как у Шейна сбивается дыхание. И ещё — тем, что может уткнуться носом ему в шею и вдохнуть его запах просто потому, что может. Илья чувствует, как под его щекой вибрируют голосовые связки, а затем отстраняется. Склоняясь к уху Шейна, он шепчет: — Я предпочитаю просто смотреть хоккей. Шейн отталкивает его. — Хоккей — это всё. — говорит он, и Илья не может с этим поспорить.

―—―—―—―—―—

Много лет назад Илья пытался разобраться в этом чувстве, которое иногда возникало в нём рядом с Холландером. Он вбивал в поиск: «мир становится чётче во время секса» — и на английском, и на русском. Бесполезно. По-другому он это описать не мог. Тогда он вспомнил фильм, на который его когда-то затащила половина команды, ещё когда он только учил английский. Он почти ничего не запомнил и не понял — кроме синих людей и того, что фильм был знаменит своей «компьютерной графикой в сверхвысоком разрешении». Ужасно скучное кино, но идеальный способ объяснить ту резкость внутри него, которая появлялась, когда Шейн замолкал и говорил с ним только стонами. В общем, поиск ничего не дал, и Илья просто оставил это. У него хватало других забот, и ему не нужно было понимать себя, чтобы каждый раз давать Холландеру то, что тот хотел. Илья целует Шейна в макушку. Теперь, когда они живут вместе, это чувство стало ещё сильнее. Он — это то, что принадлежит Холландеру. — Я гуглил, — говорит Шейн с дивана, не отрываясь от телефона. Илья заглядывает ему через плечо. Белый текст на чёрном фоне, слишком мелкий, чтобы разобрать. — Да? — Это про… э-э… доминирование и подчинение. — Звучит сексуально, — Илья целует его в покрасневшую щёку, потом в край уха. — Хочешь попробовать что-то новое? Шейн фыркает и отворачивается, избегая его взгляда. Он нажимает кнопку, чтобы выключить экран телефона. — Нет, я… я просто понял, что мы уже этим занимаемся. Илья моргает. Прижимается лбом к его виску, будто пытается заставить его повернуться. — Насколько я знаю, у нас просто секс, — говорит он. — Нет, — отвечает Шейн. Потом добавляет: — То есть да, но… когда ты говоришь, что мне делать, и я это делаю. И это становится… таким ярким. Илья замирает. Берёт его за лицо, заставляет смотреть на себя. Сканирует взглядом веснушки, глаза. То чувство, которому Илья так и не смог дать названия. Вдруг Илья чувствует к нему такую любовь, что почти больно. И сам не замечает, как говорит слишком мягко, почти с детской искренностью: — Ты понял, что это такое. Шейн смотрит ему прямо в глаза. Илья уже знает — Шейн делает это редко. Но с ним может. С ним они могут смотреть друг на друга. Шейн позволяет Илье вести, позволяет ему формировать их обоих. — Помнишь зал в Реджайне? — тихо говорит Илья, наблюдая, как у Шейна расширяются зрачки. — Драфт-пик. Ты пил из моей бутылки. — Да, — выдыхает Шейн. — Конечно помню. — Я тогда это почувствовал, — Илья забирается на диван, не отпуская его лицо, пока не оказывается над ним. — Это чувство. Что это? — Доминирование, — говорит Шейн. — Да, да, — кивает Илья, сильнее сжимая его лицо, не больно, но уверенно, удерживая на месте. — Так про тебя говорят на льду. Когда ты забиваешь две шайбы за смену. Ты доминируешь. Это такой же фокус. — Это так ощущается, когда ты меня трахаешь? — хрипло спрашивает Шейн, и у Ильи моментально перехватывает дыхание. — Не так… жёстко, — говорит Илья, запнувшись на этом слове, неуверенный, точно ли он выразил свою мысль, может, «грубо» подошло бы лучше, — но да. Иногда так. Я будто знаю следующий ход. Очень хорошее чувство. Он наклоняется и целует кожу под его челюстью, оставляя поцелуи. Шейн тихо дышит. — Тебя не напрягает, — спрашивает Шейн срывающимся голосом, — что я не беру контроль чаще? Что ты… думаешь за нас обоих, когда мы вместе? Илья тихо смеётся. — Не напрягает ли меня, что ты каждый день позволяешь мне тебя трахать и целовать себя? Что ты открываешь для меня рот… — Илья… — выдыхает Шейн. — …что ты стонешь для меня, что ты сосёшь мне лучше, чем играешь в хоккей? Шейн хлопает его по голове. — Я не сосу тебе лучше, чем играю в хоккей, Розанов. Иди ты. Илья улыбается. — Конечно не напрягает, Холландер, — он целует его в губы, чувствуя всё, что между ними есть. — Ты подарок.

―—―—―—―—―—

— Вот же мелкая сучка, — выплёвывает Комо, с перекошенным от злобы лицом. Смена Шейна на льду закончилась тридцать секунд назад, но он все еще беспокоит «Метрос». Илья подкатывает чуть ближе. — Полегче. Комо фыркает. Будто это весёлый спор между приятелями. — Не говори мне, что его дырка заставила тебя впрягаться за Холландера… Илья отъезжает в сторону — слишком быстро, чтобы Комо успел за ним угнаться, — пока не сделал того, о чём они все потом пожалеют. Он перехватывает шайбу, успевает отдать пас Барретту и позволяет тому загнать её в ворота. Грязный, уродливый гол, но всё-таки гол. Под вой сирены Комо подъезжает к нему и спрашивает: — За этот он тебе тоже отсосёт? Или ты на таком коротком поводке, что делаешь все бесплатно? Илья не настолько сдержан, чтобы пропустить это мимо ушей. Он всаживает ему локоть в челюсть, оскалив зубы, и начинает драку, для прекращения которой на лед вынуждены выйти все судьи.

―—―—―—―—―—

В тот вечер Шейн толкает Илью на диван, весь сияя от гнева. Скула у Ильи ноет. Кто бы что там ни говорил о Комо, но бить он умеет. — Итак, что случилось сегодня? — спрашивает Шейн, расстёгивая пуговицу на брюках Ильи. Илье трудно думать и ещё труднее врать. Он произносит: — Комо… — и обрывает себя. — И что случилось с Комо? — Ничего, ничего… ах… — Ты защитил меня, да? — говорит Шейн, стягивая с него рубашку. — Схлопотал по лицу, потому что Комо оскорбил меня, а ты забыл, что он тафгай. Так всё было? — Я не забыл, — говорит Илья, принимая свою участь. Он не знает, возбудиться ему или встревожиться, и эта неопределённость только распаляет его сильнее. — Я бы сделал с ним кое-что похуже. — Илья, — вздыхает Шейн, но звучит это, по крайней мере, с оттенком нежности. Уши Ильи навостряются при этом звуке. — Ты мой маленький сторожевой пёс, как я погляжу. — А потом, чёрт возьми, Шейн снимает с него штаны и опускается на член Ильи. Должно быть, он… должно быть, разработал себя пальцами в ванной, может, даже в раздевалке, чтобы Илья не видел… Илья не чувствует себя покорённым, не совсем. Он жадно проштудировал сайт, который нашёл Шейн, стремясь понять, о чём тот думает, когда они этим занимаются. И заставил Шейна описать это словами. Полная сосредоточенность, — сказал Шейн, и Илья испытывал то же самое. Но потом Шейн добавил, что весь остальной мир приглушается, — а вот этого Илья не испытывал. Когда Шейн был под ним на спине, сознание Ильи оставалось всеобъемлющим, он улавливал малейшие изменения высоты и давления воздуха, словно был охотником и точно знал, как подобраться к добыче, как хоккеист, идущий за шайбой. Теперь же охотничья осознанность смещается, соскальзывает вбок и превращается в чистую сосредоточенность на теле Шейна. Так что да, возможно, это и есть подчинение: весь остальной мир приглушён. Или, лучше сказать, никакого остального мира больше нет. Есть только Шейн, и то, чего хочет Шейн, и движение бёдер Шейна, и звук голоса Шейна, и то, что Илья может ему дать. — Не стоило бы поощрять плохое поведение, — ворчит Шейн. — У тебя разовьются дурные привычки. От этого тона, от этих слов Илья вколачивается резко, отчаянно. Он пёс. Он пёс Шейна. Шейн должен его дрессировать. — Я выучусь хорошим привычкам, — обещает он. — Знаю, что выучишься, — выдыхает Шейн, довольный им. Как солнце после долгой череды серых зимних дней, делающее снег ослепительно ярким. Илья готов на всё, лишь бы Шейн был им доволен. Шейн кладёт ладонь на лицо Ильи, прижимая к щеке, и говорит: — Ты мой.

―—―—―—―—―—

Спустя столько лет Илья может признать, что хоккейные матчи дарят ему кайф, кайф, который не угас с годами. Его плечо у борта, стук клюшки о чужую клюшку, о лёд, всё внимание сужено до шайбы. Он вынюхивает добычу, словно ищейка. Трудно выходить из этого состояния, покидая лёд. Это движение внутри него — скорость, которой ему никогда не достичь без коньков, эта ясность, этот контраст. Он всё ещё жаждет играть в свою игру «принеси-подай». Пресса подлавливает его у выхода из раздевалки, пока Шейн ждёт внутри, маячит неподалёку. Илья позволяет своей предельной сосредоточенности на шайбе превратиться в покалывающее осознание того, что Шейн ждёт его. Журналисты спрашивают его о рёбрах и подвздошно-большеберцовом тракте, о плече Хейса и колене Буда, а Илья думает о крошечном, никому не видимом шраме на внутренней стороне ладони Шейна — с того раза, когда тот схватился за горячий противень. Никто никогда не узнает об этой травме, кроме Ильи. Этот шрам — его. Илья отвечает на вопросы, демонстрирует профессионализм и образцовое поведение, а сам хочет укусить Шейна так сильно, чтобы остался ещё один шрам, — просто чтобы указать на него и сказать, что это тоже его.

―—―—―—―—―—

Гала-церемония в этом году до того обычная, что это почти смешно. Никто не совершил каминг-аута в этом сезоне, и с момента новости о паре Холландер/Розанов прошло уже достаточно времени, чтобы она перестала быть сенсацией. Шейн и Илья ничего не выигрывают, но Илья искренне рад, что Хейс получает «Везину» второй год подряд. А потом — выпивка. Илья обожает гала-вечера. Ему нравится носить красивую одежду, безобидно флиртовать с женщинами в облегающих платьях и пить коктейли из крошечных бокалов. Забавно: те черты, которые в России делали из него очевидного гея в глазах семьи, здесь так долго списывали на причуды европейца. Конечно, он знает, что Шейн ненавидит подобные мероприятия, поэтому не напивается и не тратит слишком много времени на разглядывание нарядов от кутюр, которые жёны хоккеистов покупают на зарплаты мужей. Он, естественно, делает комплимент платью Джеки и позволяет ей рассказать, что никто не выпустил бы её в свет, не ушив наряд до миллиметра по фигуре. — Они не могли дать тебе готовое с вешалки, — фыркает Илья. — Жена знаменитого хоккеиста с красивым телом, деньгами и вкусом? Они тебя обожают. — Льстец, — говорит Джеки. Оба высматривают своих мужей. Илья замечает Пайка первым, и это его бесит, хотя Пайк вряд ли виноват — хотя, зная его, он точно где-то уже успел накосячить. Так что заслуженно. Затем его взгляд скользит к Шейну, который застрял в разговоре с тем самым руководителем, что печально прославился, заявив Дайкстре, будто видит для него будущее в Калгари, если тот когда-нибудь захочет свалить из «прайд-бригады». — Похоже, я нужен, — говорит Илья, и Джеки прослеживает его взгляд к мужчине в костюме, донимающему Шейна. — А, — произносит она. — Как его зовут? Поллард? — Да-да, Поллард, — уверенно подтверждает Илья, словно и не забыл его имя напрочь, пока Джеки не упомянула. Илья оставляет её и направляется к столику. — …совершенно нормально к этому отношусь, — говорит Поллард, пока Шейн кивает с остекленевшим взглядом. Он научился скрывать свои чувства лучше, чем когда был в новичках, но Илья знает: Шейн слышит от силы одно слово из десяти, что произносит Поллард. — О, вот и виновник торжества! Розанов! Илья терпеть не может, когда мужчины в костюмах называют его «Розанов», словно они товарищи по команде. Он оказывает им любезность, добавляя «мистер» перед их фамилиями. Неужели им так трудно назвать его «мистер Розанов»? Но вслух он этого не говорит. Он произносит: — Мистер Поллард. Добрый вечер. — Пулард, — поправляет тот. Илья даже не моргает. — А, неважно. Я как раз говорил вашей половинке, что лауреаты этого года — достойная компания, не так ли? Они думают, его английский недостаточно хорош, чтобы понять, но Илья понимает. Среди лауреатов этого года нет открытых геев. В принципе, справедливо — у Ильи нет претензий к выбору, хоть Барретт и мог бы с тем же успехом взять приз лучшего нападающего, — но в самом замечании есть особая подоплёка. — Да, — отвечает Илья, потому что знает, когда следует вести себя прилично. — Каждый год отличная компания. — Ай, молодца, — смеётся Пулард, слишком громко. Что-то здесь назревает. — Дипломатичный ответ. Знаете, меня удивило, что вы двое сошлись, но, чёрт возьми, что я понимаю в любви, а? Ничего. Ты ничего не понимаешь. Но Илья молчит, а Шейн рядом с ним застыл недвижимой статуей. — Держу пари, ты пускаешь его спортивную подготовку в дело с толком, да, Холландер? — говорит Пулард, легонько пихая Шейна в плечо, и Шейн вздрагивает. — Вот зачем мы выписываем их из России. Это кошмар Шейна, — осознаёт Илья. Они на профессиональном мероприятии, и человек, имеющий вес при принятии решений о драфте и расписании сезона, отпускает шуточки об их сексуальной жизни. — Надеюсь, в следующем году мы увидим на сцене игроков «Флэймз», — говорит Илья, вспомнив, что Пулард из Калгари, и потому что это единственный известный ему способ нанести удар в словесной перепалке. А затем: — Прошу прощения, — и он утаскивает Шейна прочь, прежде чем Пулард успевает выдавить хоть слово.

―—―—―—―—―—

Шейн ведёт машину молча, большой палец постукивает по рулю. Илья понимает: сказанное Пулардом задело Шейна. Самого Илью это не трогает. Честно говоря, он бы и не возражал, если бы его и правда выписали из России исключительно в пользование Шейну, но Шейн так не думает, потому что Шейн любит его как человека. Илья откидывается на подголовник, немного повернувшись к Шейну — как всегда, компасом тянется к северному полюсу. Смотрит, как уличные фонари подсвечивают нос Шейна, его подбородок. Смотрит на его губы — эти прекрасные губы. Ресницы Шейна нежно лежат на щеках. Посмотри на меня, — мысленно просит Илья, — я готов на всё, лишь бы ты на меня посмотрел, хоть раз, лишь бы знать, что я существую для тебя, лишь бы знать, что ты ещё не забыл обо мне. Шейн смотрит на него — слава Богу, — и Илья встречает его взгляд. Прекрасный, как и весь он. Одного взгляда было бы мало, осознаёт Илья. Мало, чтобы унять эту боль в нём, эту жажду — первую и самую главную — по Шейну. — Ты любишь меня больше, чем хоккей? — спрашивает Илья, сам не до конца понимая, что именно он имеет в виду. Уголок рта Шейна дёргается. Он переводит взгляд на дорогу. — Это плохо, если я скажу «нет»? Илья ожидал этого. — Нет, конечно нет, — мягко говорит он. — Скажи. — Я не люблю тебя меньше хоккея, — произносит Шейн. Илья, как ни странно, это уже знал. Вот как сильно Шейн его любит — настолько, что Илья чувствует это, знает это даже в молчании, даже в разлуке. Настолько, что Илья ждал бы у двери неделями и неделями, если бы Шейн оставил его там. И каждый день он просыпается с ощущением, что ему просто невероятно повезло. — Хоккей — это то, как я тебя люблю, — продолжает Шейн. Он сбрасывает скорость и тормозит на красный, включив левый поворотник. — Это как… как язык. Как английский. Я не могу сказать, что люблю тебя больше, чем язык. Он мне нужен, чтобы сказать тебе, что я тебя люблю. — И Шейн, его прекрасный Шейн, смущённо прочищает горло и добавляет: — Я люблю, что ты не отстаёшь от меня на льду. Я люблю, что ты такой умный. Люблю, что ты хороший капитан. Это видно в раздевалке. Не знаю, как ещё это сказать. Смотреть, как ты играешь в хоккей… я бы ни на что это не променял. Всё, что Илья может придумать в ответ: — Ты тоже был хорошим капитаном. — Ага, потому что заставлял их вкалывать. Я умею приучать людей к дисциплине. Но даже когда ты был в «Рейдерс», твои парни тебя обожали. Ты умный и знаешь, как поставить ребят туда, где они покажут себя лучше всего. Ты к ним добр. Я люблю это в тебе. Илья вздыхает — совершенно очарованный и влюблённый. Когда он решает, что может говорить, не расплакавшись, то произносит: — Я думал, ты не будешь романтиком, потому что сказал, что не любишь меня больше хоккея. А на самом деле вышло ещё романтичнее. Шейн закатывает глаза. — Ты размяк. — Ты одержим мной и моим огромным, ноющим хоккейным мозгом. — Если ты ещё раз скажешь «огромный» таким тоном, я высажу тебя на обочине, извращенец. — Нет, не оставляй меня здесь, — хрипло, слишком серьёзно просит Илья. — Ты же знаешь, я всё равно приползу к тебе домой.

―—―—―—―—―—

Когда они приезжают домой, у двери лежит посылка. — Чёрт, — говорит Шейн, поднимая её. — Давай откроем завтра. — Нет, нет, что это? — спрашивает Илья. — Я хочу посмотреть. Шейн краснеет — значит, внутри что-то явно неприличное. Он ставит коробку на кухонную стойку. Илья ключами вскрывает скотч, разрывает упаковочную бумагу — и внутри оказывается чёрный кожаный ошейник, узкий, с золотым D-кольцом, и такой же поводок. — Мне не понравилось, как с тобой говорил Пулард, — произносит Шейн из-за плеча Ильи. Илья едва его слышит за гулом в ушах. — Словно ты чья-то собственность. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто это… ну, в смысле, нам не обязательно заниматься этим сегодня. — Это тебе? — спрашивает Илья, хотя, конечно, знает ответ. — Нет, — прямо говорит Шейн. А потом: — Ну, если ты хочешь… — Ты будешь выглядеть мило, — бормочет Илья. Он не может отвести взгляд. Он так сильно этого хочет. Наверное, он дышит слишком часто. — Как маленький щенок. — Илья. — Шейн отодвигает его от стойки и вынимает ошейник из коробки. Он расстилает бумагу на столешнице, кладёт на неё ошейник и свёрнутый поводок с золотым карабином. Илья смотрит на его руки — спокойные, уверенные. На то, как он касается кожи. Это должно ощущаться невероятно, думает Илья. Но он знает: он ещё не заслужил. Недостаточно старался, недостаточно «держался». Может быть, через месяцы, если он будет хорошим… очень хорошим… — Иди сюда, Илья, — тихо говорит Шейн. Илья делает шаг. Их носки почти касаются на кухонном полу. Он сглатывает. — Хочешь? — Да, — выдыхает Илья. И на секунду он теряет слова. Только кивает, пока Шейн не кладёт ладонь ему на челюсть, заставляя остановиться. Шейн хмурится, надевая на него ошейник и застёгивая. Идеально по размеру. Илья дрожит. — Нравится? — спрашивает Шейн. Илья не может сказать это нормально. Он утыкается носом в его ладонь, целует её, поднимается по руке до плеча, до шеи, вдыхает запах. Издаёт тихий, сорванный звук — почти стон, зажатый в горле. Ему нужно двигаться — и одновременно, чтобы его удержали. — Ладно, — выдыхает Шейн. Может быть, он тоже нервничает. — Ты… мой. Илья отчаянно кивает. — Ты не вещь грёбаного Пулларда. И не собственность лиги. Ты мой. Илья прижимается лбом к его плечу и дышит. Да, да. Вот кто я есть. — Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, спасибо. Шейн целует его в висок — долго, тяжело — и берёт поводок. Кожа Ильи как будто становится чувствительнее в разы. Рука Шейна на его животе почти обжигает. Он пристёгивает поводок к кольцу, и Илья сразу расслабляется. Теперь Шейн может притянуть его в любой момент. И это почему-то ощущается как абсолютная свобода. — За мной, — командует Шейн, держа рукоять поводка, и Илья радостно семенит следом — до самой ванной. Шейн ставит их перед зеркалом. — Ты хорошо выглядишь в этом. Илья смотрит. Они оба выглядят хорошо. Всё ровно так, как должно быть: Илья — на полшага позади Шейна, рука Шейна на его поводке, готовая отдавать команды. Илья льнёт к нему сзади, кладёт ладони на бока Шейна, обводит живот, наклоняется и прижимается губами к плечу, а потом ниже, ниже. Шейн послушно поднимает руку, и Илья утыкается лицом в его подмышку, вдыхая его запах сквозь футболку. Он кусает там, лижет и посасывает через ткань, и Шейн удовлетворённо вздыхает. — Да, это… хорошо чувствуется. Хороший мальчик. Уши Ильи горят от удовольствия.

―—―—―—―—―—

— Перед нами настоящая power couple в формате power play… — Пожалуй, впервые фраза «пауэр-капл» звучит у нас в эфире «Хоккейного вечера в Канаде». — И то верно. Но, думаю, иначе и не опишешь. — О, тут даже спорить не о чем. — Вы только взгляните, как Розанов просто продавливает эту оборону. — Сегодня на льду он абсолютно дикий, друзья. Чёрт, кажется, Драпо специально напрашивается на удаление, пытаясь поставить ему подножку, но Розанов слишком быстр — не зацепишь. — Похоже, у Розанова зуб на кое-кого из ребят в этой команде — тех, кого обменяли из «Метрос», но я, пожалуй, в это лезть не буду. — А я, пожалуй, скажу. Розанов сегодня — сущий зверь на льду, и, похоже, его команда только рада спустить этого дикого пса с поводка.

―—―—―—―—―—

Илья смотрит на Шейна снизу вверх — обнажённого, блестящего от пота, прекрасного; поводок Ильи зажат в его руке, пока Шейн насаживается на него сверху. Тяжесть ошейника идеальна, она давит на горло ровно так, как нужно. — Тебе ещё нельзя кончать, — произносит Шейн и всхлипывает, его задница плотно сжимает член, а бёдра безжалостно вжимаются в пах Ильи. Он непроизвольно дёргается, и Шейн смотрит на него строго. — Нет, щенок. Жди. — Пожалуйста, — молит Илья, глядя на него, на его грудь, на его живот, о Боже, он сейчас кончит, — пожалуйста, пожалуйста… Шейн ухмыляется. — Я знал, что в конце концов доведу тебя до мольбы. — Я кончу, — предупреждает его Илья, — пожалуйста, позволь мне… позволь остановиться, я не могу… я сейчас кончу, кончу… — Ты справишься, щенок, — ободряюще говорит Шейн, словно это всего лишь небольшой барьер, который Илья должен перепрыгнуть на каких-то собачьих бегах. Илья умоляет так, словно дышит, словно не знает других слов, голос заплетается, будто он пьян до беспамятства: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Еще чуть-чуть… блять, черт, Илья, вот так, просто… просто чуть-чуть… блять… — и Шейн кончает, голос срывается, поводок Ильи обмотан вокруг его руки, и он заливает живот Ильи спермой. — Так хорошо, — стонет Шейн, пока Илья продолжает вбиваться в него, — так хорошо… — Пожалуйста, — умоляет Илья, голос ломается, — пожалуйста, можно мне… пожалуйста, пожалуйста… можно я кончу, пожалуйста, можно… — Да, да… Илья кончает, его член пульсирует, так чертовски твёрдо, что больно. Зубы ломит от эйфории. — …чертовски горячо, — произносит Шейн, пока рассудок Ильи постепенно очищается от дымки. — Ты так хорошо выглядел. — Ах, — выдыхает Илья, потому что слова больше не складываются. Шейн отстёгивает поводок, но оставляет ошейник — к счастью. Илья перекатывает голову по подушке только ради того, чтобы ощутить, как кожа трётся о кожу, чтобы насладиться этим. Шейн сворачивает поводок в руке кольцами. Илья смотрит на него, переводя дыхание. Шейн кладёт поводок на прикроватную тумбочку и ложится, наполовину придавив Илью своим телом, — голова Шейна под челюстью Ильи, большой палец поглаживает ошейник. — Хочешь, сниму? — спрашивает Шейн. Илья кладёт ладонь на предплечье Шейна, удерживая его. — Ещё минуту, — говорит он. — Хорошо. — Шейн целует ошейник, потом кожу прямо над ним, а потом целует Илью в губы. — Хороший мальчик, — бормочет он, и плечи Ильи расслабляются — немыслимо, ещё глубже вдавливаясь в матрас. — Хороший пёс. — Люблю тебя, — выдыхает Илья, опьянённый запахом пота, слюны и кожи Шейна — всего этого, принадлежащего только ему. Шейн целует его снова, проводит большим пальцем по щеке Ильи. — И я тебя люблю.

―—―—―—―—―—

— Можешь сделать ещё два, — говорит Шейн. Илья стонет, выполняя приседание. — Ты говоришь как тренер. Хочешь, чтобы я быстрее двигался на льду? — Ещё три. Илья стонет и, покрываясь потом, выполняет еще одно изнурительное повторение, а затем ещё одно — слишком медленное и мучительное. — Тренеры не владеют тобой, — говорит Шейн. — Я владею тобой. Я говорю — еще три, ты делаешь еще три, верно? У Ильи не осталось сил говорить, поэтому он позволяет своему телу доказать это. Да, я принадлежу тебе. Да, я могу сделать еще одно повторение для тебя. Шейн улыбается ему, когда он опускает штангу. — Молодец, Илья. Чувствуя себя бесстыдным и голодным, Илья спрашивает: — Мне дадут лакомство? — Да, щеночек. — Шейн возвращается к скамье, садится, раздвинув ноги. Илья становится на колени, ползет на четвереньках и наблюдает, как лицо Шейна становится серьезным, когда тот глотает. — Иди, возьми свое лакомство.