Назови меня моим именем

Первым вернулось море. Не воспоминания, не понимание, что происходит, и даже не чей-то обеспокоенный голос, кричащий: "Вставай!". Только волны, настойчиво перекатывавшиеся через него. Тяжёлое ощущение в груди и солёный привкус во рту подсказывали, что море было и в нём. Он перевернулся на бок, закашлявшись так резко, что в спину отдало ноющей болью. Кашель сотрясал тело, вместе с водой изо рта выходили песок и кровь с разбитой губы, а следом поднимался какой-то глухой, звериный страх. Он лежал у самой кромки воды – там, где прибой уже слабел, но всё ещё дотягивался до тела. Волна накатывала, просачивалась под бок и беспечно откатывалась назад, оставляя на ткани пену. Куртка, тяжёлая от воды, липла к рёбрам и тянула вниз. Но он всё-таки поднялся и помассировал виски, пытаясь вытащить из себя хоть какую-то информацию. Откуда он, как он сюда попал, да хотя бы как его зовут? Но голова, хоть и тяжёлая, словно налитая свинцом, внутри была совершенно пустой. Только белая, вязкая пелена, за которой не проступало ничего. Он сделал первые шаги, чтобы осмотреться. Обычный безлюдный пляж. Наверняка, если зайти вглубь, можно будет найти что-нибудь съедобное. Но взгляд случайно зацепился за участок у самой воды: среди мелких ракушек что-то коротко блеснуло. Вспышка! Холодный металлический отсвет под стерильно белым светом. Что-то искусственное, неживое, но при этом так цепко смотрящее прямо на него, что захотелось отступить. Он отшатнулся и едва удержался на ногах. Появилась улыбка – слишком широкая, с ровными, хищными зубами. В этом оскале не было радости: только удовольствие от чужого страха. Следом голос: слова распадались прежде, чем он успевал их осознать, но интонация въедалась глубже смысла. Она была издевательской и до тошноты слащавой. А потом вспыхнуло остальное. Ремни на запястьях, чужая тень над лицом и тот же голос, теперь уже отчётливый, прозвучавший прямо у виска: "Посмотрим, что от тебя останется, Пингуин..."

***

Дни сливались воедино, и только с наступающей темнотой приходило понимание, что ещё один из них подошёл к концу. Если верить зарубкам, нацарапанным на валуне у ручья, сегодня наступил тринадцатый. Конечно, он делал многие вещи, которые можно было бы назвать отголосками воспоминаний. Он мастерски двигался по зарослям, почти не задевая веток; заострял камень о камень, пока тот не становился похож на пригодное лезвие; с какой-то полевой точностью перетягивал разодранный рукав, чтобы остановить кровь. Даже сумел соорудить себе укрытие из веток и широких листьев, больше похожее на кривую палатку, и всё же спасавшее от дождя. Но эти навыки были словно не его, а его тела. Он понимал, что научился где-то этому в прошлом, но никак не мог вспомнить где. Когда пытался, голова наливалась болью так, будто кто-то изнутри затягивал тугой ремень. Сначала появлялось давление в висках, потом сгущалась белая пелена, и за ней едва проглядывались обрывки. Чей-то блокнот в худых, длинных пальцах. Мягкая игрушка, кажется, единорог. Запах гари, который никак не мог исходить от влажных после дождя листьев на острове. Звон бижутерии – многочисленных колец и браслетов. Длинные каштановые волосы, пахнущие чем-то свежим. Каждый раз, когда что-то из этого приближалось, Шкипер хватался за голову и жмурился. Воспоминания были такими бредовыми, что не могли быть правдой! Но мозг считал иначе, и после каждой вспышки его одолевала тоска. Он пытался выбраться с острова. Один раз собрал плот из сухих стволов и лиан, но тот развалился почти сразу, стоило волне ударить сильнее. Второй раз пошёл вдоль берега, надеясь найти хотя бы следы людей, но нашёл только другую сторону того же самого одиночества: камни, птицы и океан, который тянулся во все стороны одинаково равнодушно. После этого он перестал пытаться. Было проще жить, думая только о необходимом: где найти пресную воду, где раздобыть еду, как не заболеть и защититься от хищников. И всё же иногда, когда на острове становилось почти тихо, он ловил себя на том, что ждёт. Скорее даже не спасения: голоса, который назвал бы его правильно, по имени. И на семнадцатый день он дождался. В тот день он был у ручья, когда услышал звук сверху. Сначала решил, что это опять головная боль, она часто начиналась гулом – низким и звучавшим где-то глубоко внутри. Но этот гул был совсем другим: не распирал череп изнутри, а нарастал снаружи. Он прислушался. Гул стал ближе, и в нём проступил неровный, рубленый стрекот лопастей. Вертолёт! Он выпрямился, едва не поскользнувшись, и выбрался из зарослей к берегу. Ветки хлестали по лицу, листья цеплялись за куртку, но он почти не чувствовал этого. Птицы срывались с деревьев и с криком улетали в сторону джунглей. Когда он выбежал к берегу, вертолёт уже опускался. Ветер ударил в лицо, подняв песок и пену. Он рефлекторно прикрыл глаза рукой, но не ушёл. Лишь отступил на шаг и с надеждой посмотрел на открывающуюся дверь. Первым выпрыгнул высокий мужчина – худой и немного растрёпанный. Вид у него был измождённый. Следом за ним показался другой: широкоплечий, смуглый, такой напряжённый, будто он был готов в любой момент броситься в драку. Третьим выскочил самый низкий и, кажется, самый молодой. Тот дышал громко и прерывисто. Все трое смотрели на него так, словно знали его. Неужели ему так повезло и они искали именно его? Младший сорвался с места первым. — Шкипер! Он замер. Слово ударило куда-то глубоко, на мгновение развеяв белую пелену. Видимо, это слово и было его именем. Парень налетел на него и обнял так крепко, что у Шкипера у самого перехватило дыхание. — Вы живы, — выдохнул он ему в плечо. — Вы живы… Господи, Вы живы! Шкипер не сразу понял, что должен сделать с руками. Оттолкнуть, обнять в ответ, защититься? Чужое тело дрожало, пальцы цеплялись за его куртку, и в этом было столько отчаянной радости, что становилось немного страшно. — Рядовой, осторожно, — предупредил высокий. Значит, Рядовой. Шкипер посмотрел на парня, с трудом отпустившего его. Где-то мелькнул мягкий единорог, тихий голос – и тут же всё исчезло, оставив после себя только боль в висках. Шкипер зажмурился. По тяжёлым шагам он понял, что широкоплечий подошёл ближе к нему и хрипло произнёс: — М-м? Шкипер едва почувствовал запах пороха, вспомнил короткий смешок... И снова ничего. Высокий подошёл ближе всех, снимая с плеча небольшую медицинскую сумку. — Сэр, Вы ранены? Давайте я Вас осмотрю. Сэр... Блокнот, тонкие пальцы, звук карандаша по бумаге... Шкипер осторожно оттолкнул высокого человека и отошёл на такое расстояние, с которого смог бы осмотреть всех троих. — Вы ведь знаете, кто я? — Да, конечно, знаем, — с полувопросительной интонацией ответил Рядовой. Шкипер сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Простите, — сказал он тихо. — Я вижу, что должен вас знать. Но не узнаю.

***

Шкипер сидел у борта, завернутый в покрывало. В салоне стоял ровный гул винтов, сквозь который едва пробивался шорох упаковки. Рядовой протянул ему сэндвич почти сразу после взлёта. Есть хотелось зверски, но он заставлял себя откусывать медленно. Мягкий хлеб, солёный сыр, тягучий соус – всё казалось странным после семнадцати дней рыбы и горьких плодов. Впрочем, вкус терялся после обильных глотков воды. Ковальски (по крайней мере, так он представился) достал из сумки полевой медкомплект. — Сэр, я осмотрю плечо и запястья, если позволите. Шкипер чуть помедлил, но кивнул. Ковальски аккуратно спустил рукав куртки, осмотрел плечо, потом осторожно провёл пальцами вдоль ключицы и ниже, проверяя старые синяки и плохо затянувшиеся царапины. Когда он нажал чуть ближе к рёбрам, Шкипер невольно напрягся. — Больно? — Терпимо. Ковальски коротко кивнул, но по лицу было видно, что ответ ему не понравился. Он обработал несколько свежих ссадин антисептиком, задержался на запястьях – там, где кожа была стёрта ровными полосами от чего-то тугого, и только потом снова поднял взгляд. — Скажите, а что последнее Вы помните? Шкипер не ответил сразу, он посмотрел на них по очереди. На Ковальски, казавшегося самым собранным из троих. На Рядового, который тут же поднял голову. На Рико, будто заранее готового услышать что-то, из-за чего снова захочется кому-нибудь сломать шею. Доверять им было странно, но не доверять – тоже. — Белый свет. Я лежал под лампами, руки были зафиксированы ремнями. Надо мной склонился человек со зловещей улыбкой. Ещё у него было что-то вроде глазного протеза. — Блоухол, — процедил Рико. Имя кольнуло болью, но вместе с тем идеально легло на этот единственный чёткий образ в голове. — В конце он сказал: "Посмотрим, что от тебя останется". Это всё, что я помню. Ковальски замер с бинтом в руках, Рядовой побледнел. — Вы знаете, что с ним? — спросил Шкипер. — Убили. — Рико! Шкиперу нельзя сейчас нервничать, — возмутился Рядовой, на что Рико лишь хмыкнул. Ковальски затянул бинт чуть резче, чем требовалось, но сразу ослабил повязку и провёл пальцем по краю, проверяя, не давит ли. — База уничтожена, — сказал он. — Вместе с оборудованием и чертежами. От устройства, которым, скорее всего, Блоухол стёр вашу память, тоже остались только повреждённые фрагменты... Мы постарались не оставить приспешникам Блоухола ничего. Рядовой поспешно подался вперёд: — Но это ничего, мы всё равно Вас вылечим! Ковальски обязательно что-нибудь придумает. Ковальски кивнул слишком медленно. Шкипер понимал, что такой кивок вряд ли означает уверенность. Но выбора у него не было: если эти трое верили, что его можно вылечить, ему оставалось хотя бы позволить им попробовать.

***

Штаб встретил его серыми стенами и въевшимся в них запахом гари. Рядовой уже вовсю проводил экскурсию, старательно показывая каждый угол и заполняя словами любую возникающую паузу. — Сейчас мы находимся на кухне. Здесь мы обычно едим, иногда проводим совещания, хотя Ковальски говорит, что совмещать еду и секретные документы негигиенично. В той стороне наши кровати, дальше склад, а за ним лаборатория. И Ваша кровать там тоже, конечно! Мы спим вместе. Ну не прямо вместе, нет, но... — Рядовой, — прервал его Ковальски. — Да, простите, заговорился. Рико шёл позади всех, не вмешиваясь в экскурсию. Время от времени он помогал, например, придерживая для Шкипера дверь. Но каждый раз, когда Шкипер оборачивался, Рико отводил взгляд. После острова всё здесь казалось непривычным: шорох в вентиляции вместо шума прибоя, высокие стены вместо тропических деревьев, лампы под потолком вместо солнца. Но страннее всего было то, что среди этой незнакомости то и дело проскальзывало почти узнавание. Не воспоминание, нет. Скорее ощущение, что он уже проходил здесь когда-то, слышал, как поскрипывает дверь при повороте, и знал, куда ведёт коридор, прежде чем Рядовой успевал указать направление. Они оказались на кухне. Посередине стоял широкий металлический стол, окружённый разномастными сиденьями, а вдоль стены тянулись полки и старая раковина, над которой беспорядочно висели кружки. Но на соседнем столе поменьше почему-то лежали карты, рации и провода. Всё было чужим, совершенно. И всё же взгляд сам задержался на кресле во главе стола: оно отличалось от остальных высокой спинкой и потёртыми подлокотниками. А ещё из него было удобно видеть коридор и почти всю общую комнату. Удобное положение, правильное. Шкипер понял это раньше, чем успел задуматься, и сел. Рядовой посмотрел на него с осторожной улыбкой. — Что? — спросил Шкипер. — Ничего, сэр, просто это Ваше место. Шкипер провёл ладонью по потёртому подлокотнику. Рядом на столе стояла большая металлическая кружка. Наверное, он должен был что-то почувствовать, но никакой вспышки не последовало. Кресло оставалось креслом, а кружка – кружкой. Рядовой будто не пожелал с этим мириться. Он тут же схватил кружку и через минуту поставил её перед Шкипером уже наполненной кофе, а рядом пристроил бутерброд с сельдью. Рико тем временем молча подвинул к нему сахарницу, к которой Шкипер уже потянулся, но Рядовой удивлённо посмотрел на того. — Ты чего, он же не добавляет сахар. Рико пожал плечами и убрал её обратно. — Мало ли, — буркнул он. — Рядовой! — вмешался Ковальски. — Шкиперу необходимо отдохнуть, какой ещё кофеин? — Может, это пробудит память? Ковальски выразительно закатил глаза. Шкипер тяжело вздохнул. От него ждали большего, чем он мог дать, но, видимо, стоило хотя бы попытаться. Он сделал глоток ещё горячего кофе и надкусил бутерброд. Необычное сочетание, однако отвращения оно не вызывало. Симпатии, впрочем, тоже. По прикованному к нему взгляду Рядового Шкипер понял, что результат должен был быть другим, поэтому натянуто улыбнулся. — Неплохо. Лицо Рядового просияло. Рико же посмотрел на него ещё несколько секунд, затем коротко хмыкнул и отвернулся к раковине. Шкипер не понял, был ли этот звук одобрением или разочарованием. — Так, достаточно экспериментов, — несколько дёргано произнёс Ковальски и забрал у Шкипера почти полную чашку. – Теперь Вам пора отдохнуть. Рико первым направился в коридор. Он шёл немного впереди Шкипера, будто по старой привычке охраняя его. Комната оказалась теснее, чем Шкипер ожидал. Одну стену почти целиком занимали четыре расположенные друг над другом спальные ниши. В каждой находился матрас, а вдоль стены тянулись металлические перекладины, по которым можно было подняться на верхние ярусы. Рядовой указал на самую верхнюю нишу: — Это Ваша, сэр. Шкипер задрал голову. — Высоко. — Вы сами выбрали верхний ярус. Говорили, что отсюда лучший обзор и никто не сможет подобраться незамеченным. Но, если хотите, можем поменяться! Шкипер отрицательно качнул головой. Едва он успел взяться за первую перекладину, Рико подошёл ближе и положил ладонь ему на спину, поддерживая со стороны повреждённых рёбер. Первым порывом было отстраниться и сказать, что он справится сам. Но эта упрямая, почти раздражённая реакция показалась Шкиперу чужой. Сам он не видел ничего зазорного в помощи, особенно когда под рёбрами всё ещё болело, поэтому лишь крепче взялся за перекладину. С верхнего яруса комната и впрямь просматривалась целиком. Почти на одном уровне с ним оказались верхние полки шкафа напротив. Там, к наполненным коробкам, были прислонены несколько фотографий. На первой они вчетвером стояли перед самолётом на фоне густых тропических зарослей – усталые, в испачканной одежде, но явно довольные. Снимок, вероятно, сделали для отчёта: все позировали сдержанно, только Рико не слишком фотогенично изобразил у Шкипера за головой рожки. Вторая фотография была менее чёткой, будто сделанной спонтанно. Ковальски что-то объяснял, склонившись над раскрытой картой, Рядовой сидел рядом, поджав под столом колени, а Шкипер хмурился и смотрел на Ковальски так, словно вот-вот собирался поспорить. Рико в кадре не было – наверное, он и фотографировал. Третий снимок оказался старым и потёртым. На нём они стояли на фоне разрушенного здания, покрытые копотью. Выглядели серьёзно, но держались настолько близко, что сомнений не оставалось: эти люди привыкли полагаться друг на друга. Шкипер рассматривал собственное лицо. Он узнавал внешность, но не человека, которому так естественно было находиться среди них. — Мы были близки? — спросил он. Внизу на несколько секунд стало тихо. — Мы семья, сэр, — ответил Рядовой. Рико поднял голову и коротко кивнул. — Понятно. По тому, как дрогнула и погасла улыбка Рядового, Шкипер понял: и этот ответ должен был прозвучать иначе.

***

Шкипер проспал почти до полудня, если верить настенным часам. Он осторожно сел. После сна тело болело сильнее, особенно рёбра и плечо, зато мигрень почти прошла. Шкипер медленно спустился по лестнице. В общей комнате находились все трое и незнакомая женщина с каштановыми волосами. Она сидела за столом, обхватив ладонями кружку, и слушала торопливые объяснения Рядового. При появлении Шкипера разговор сразу оборвался, женщина поднялась. От неё веяло свежестью, будто бы лесом после дождя. На мгновение перед глазами мелькнули солнечные блики и прядь каштановых волос, отброшенная за плечо. Образ исчез прежде, чем Шкипер успел за него ухватиться. — Привет, — сказала она и протянула руку. — Я Марлин. — Шкипер. — Я знаю, глупенький. Марлин улыбнулась и снова села, указав на свободный стул напротив. Шкипер занял его, ощущая на себе внимательные взгляды остальных. — Ему необходимо избегать переутомления, — предупредил Ковальски. — И любых сильных эмоциональных потрясений. — Ковальски, мы разберёмся, — спокойно ответила Марлин. Тот поджал губы, но отступил. Когда парни оставили их наедине, Шкипер морально приготовился к расспросам. — На острове часто шли дожди? — спросила Марлин. Это был такой неожиданный вопрос, что он не сразу понял, что она обращается к нему. — Почти каждый вечер. — Тёплые? — Тёплые, но сильные. После первого затопило место, где я обустроился на ночь, поэтому пришлось перенести укрытие выше по склону. — Наверное, укрытие было рядом с водой? — Да, недалеко от ручья. Но выше линии, до которой поднималась вода после дождя. Марлин кивнула, словно речь шла о совершенно обычной поездке. — Красивый был остров? Шкипер задумался. До этого остров представлялся ему только местом, откуда следовало выбраться. Он помнил опасности, голод и ливни. Но теперь перед глазами возникла прозрачная вода у рифа, белые птицы над скалами и закат, окрашивавший весь океан в медный цвет. — Да, — признал он. — Иногда. — Значит, не совсем безнадёжное место. — Но я бы не стал рекомендовать его для отдыха. Марлин рассмеялась. Реакция не была похожа на осторожные улыбки Рядового или напряжённое молчание Рико. Кажется, она искренне смеялась над его словами, а не искала в них следы прежнего Шкипера. — Чем питался? — Рыбой. Иногда находил плоды, но большинство оказались либо несъедобными, либо очень горькими. — Рыбу жарил? — Когда как. Когда начинались дожди, поддерживать огонь стало сложнее. — О, так ты считай японец! Они сырую рыбу обожают. Шкипер едва заметно улыбнулся. — Скажем так, есть можно. День на третий привык. Марлин отпила из кружки. — Ты всё так чётко помнишь. — Да. Я помню всё, что было после того, как я очнулся на берегу. — Хорошо. Шкипер посмотрел на неё внимательнее. — Что хорошего-то? — У тебя есть семнадцать дней, которые принадлежат только тебе. Никто не сможет рассказать их вместо тебя или поправить, если ты вспомнишь что-то не так. Он не задумывался об этом прежде. Воспоминания об острове казались жалкой заменой всему, что было потеряно, но Марлин говорила о них так, словно они имели собственную ценность. — Просто остальные спрашивают о том, что было до, — заметил Шкипер. — А Вас это не интересует? — Интересует. Но ты не можешь ответить, а я не хочу задавать вопросы только ради того, чтобы посмотреть на твоё растерянное лицо. Несколько секунд Шкипер молчал. — Мы были друзьями? — Конечно. — Близкими? Марлин чуть склонила голову, раздумывая. — Достаточно близкими, чтобы ты регулярно врывался без стука, давал советы, которых я не просила, и делал вид, что совершенно случайно оказываешься рядом, когда мне требовалась помощь. — Простите. Марлин усмехнулась. — Вот это уже совсем на тебя не похоже. Ещё и джентельменом заделался, выкаешь, ну прямо новый Шкипер! Шкипер опустил взгляд на стакан. Подобные сравнения от парней вызывали в нём тревогу, но от Марлин они звучали почти легко. — Знаете, они всё время ждут, что я сделаю что-нибудь похожее на себя прежнего. — Да, я заметила. — И Вы тоже ждёте? Марлин немного помолчала. — Я пришла увидеть тебя настоящего, какой бы вариант мне ни достался. За дверью лаборатории что-то громко упало, после чего послышался возмущённый голос Ковальски и приглушённое бормотание Рико. Марлин покосилась в ту сторону. — Хотя вариант, который заставлял их вести себя тише, сейчас был бы кстати. На этот раз Шкипер улыбнулся уже без усилия. — Я, кстати, гитару принесла. Может, смогу заглушить их? Она устроилась поудобнее, положила инструмент на колени и провела пальцами по струнам, проверяя настройку. Первые аккорды прозвучали негромко, почти осторожно. Шкипер не узнал мелодию. И всё же временами заранее чувствовал, где Марлин сделает короткую паузу и когда её пальцы снова коснутся струн. Это не было воспоминанием – скорее смутным предположением, будто он уже когда-то сидел рядом и слушал эти испанские мотивы. Он смотрел на склонённую над гитарой Марлин, на каштановые волосы, падавшие ей на плечи, и всё казалось одновременно знакомым и совершенно чужим.

***

Следующие два дня почти целиком прошли в лаборатории. Ковальски начал с простого: даты, имена, фотографии известных мест. Затем перешёл к вещам, найденным в шкафу Шкипера, записям голосов и запахам, которые могли быть связаны с прошлым. Он тщательно фиксировал каждую реакцию, даже если та сводилась к лёгкой головной боли или смутному ощущению, что ответ находится где-то рядом. Шкипер безошибочно разобрал оружие, которое, по словам Ковальски, держал в руках сотни раз. Он знал, как проверить магазин, устранить задержку и собрать механизм обратно, хотя не помнил ни одной операции, где ему приходилось это делать. По карте он мгновенно определял удобные позиции для наблюдения и возможные пути отступления, но названия городов не вызывали в нём никаких эмоций. — Процедурная память сохранилась значительно лучше эпизодической, — сказал Ковальски, делая очередную пометку. — То есть руки помнят, а я нет? Карандаш на мгновение перестал писать. — Если говорить упрощённо, то да. Иногда что-то всё же возникало. Запах машинного масла отзывался жаром и громким смехом. Мягкая шерсть игрушки отзывалась смутным желанием кого-то уберечь. Впрочем, он уже не понимал, действительно ли что-то вспомнил или лишь восстановил по рассказам команды. Самолёт среди тропических зарослей теперь возникал в голове почти отчётливо, но ведь Шкипер видел его на фотографии. Он помнил, что Марлин играла на гитаре, однако мелодия, которую ещё вчера будто предугадывал, к утру рассыпалась на несколько несвязанных нот. Ковальски несколько раз терпеливо говорил, что переутомление может временно затруднять доступ к воспоминаниям. И Шкипер не спрашивал, почему с каждым разом тот говорил всё менее уверенно. Рядовой продолжал приносить еду и старательно рассказывал истории из их прошлого. Рико почти не говорил, но постоянно находился поблизости: возился с детонаторами за соседним столом, проверял снаряжение или просто сидел у стены, словно одного его присутствия было достаточно. К вечеру второго дня Ковальски убрал записи в сторону. — На сегодня всё. — Вы сказали это час назад. — На этот раз окончательно. Шкипер поднялся с кресла, растирая затёкшее запястье. Голова снова начинала болеть, и ему хотелось лишь тишины – без вопросов, фотографий и чужих голосов, каждый из которых должен был что-то значить. Как назло, именно в этот момент со стороны входа раздалась громкая музыка. За ней последовал топот и возмущённый голос Рядового: — Ковальски запретил посетителей! — Я не посетитель, я – важнейшая часть его эмоционального восстановления! Дверь лаборатории распахнулась. На пороге стоял мужчина в розовой рубашке, с пушистым шарфом и короной, сидевшей на светлых волосах немного набок. В одной руке он держал бумбокс, из которого продолжала играть музыка, а в другой – связку воздушных шаров. Столько ярких, с трудом сочетающихся деталей, но взгляд цеплялся за золотые браслеты, звеневшие друг о друга. В висках коротко кольнуло, а следом вспыхнуло что-то громкое и смутно раздражающее. — Шки-и-ипер! — торжественно протянул незнакомец, раскидывая руки. — Твой самый любимый король наконец прибыл спасать тебя от этой унылой больничной атмосферы! — Я Вас не помню, но... — Шкипер неловко поклонился. — Рад знакомству, Ваше Величество. Видимо, Шкипер снова сделал что-то не то, потому что Рядовой прыснул в кулак, а Рико прямо-таки расхохотался. Гость застыл лишь на мгновение, а потом величественно расправил плечи. — Наконец-то, амнезия сделала тебя воспитанным! Видишь, умный пингвин, он ценит моё присутствие. — Джулиан не король, — сухо сказал Ковальски. — Он – самопровозглашённый идиот. — Завидуй молча! А ты, Шкипер, не слушай его. Мы с тобой всегда были очень близки. Однажды я спас тебя от разъярённого боксёра, а в другой раз мы вдвоём сорвали тайную операцию... — Хватит нести чушь! — оборвал его Ковальски. — Ты хочешь, чтобы у Шкипера сформировались ложные воспоминания и стало ещё хуже? — Ничего я не вру. А вообще я пришёл не рассказывать, а праздновать возвращение моего ворчливого соседа. Джулиан махнул рукой в сторону выхода. Там, за открытой дверью, уже ждали Морис и Морт, нагруженные коробками с едой, гирляндами и, как будто бумбокса было мало, с музыкальной колонкой. — Нет, — сразу сказал Ковальски. — Может, поможет? — неожиданно подал голос Рядовой. — Негативные эмоции порой сильнее позитивных, а Джулиан всегда умел их вызывать. — Эй! Ковальски задумался, явно против собственной воли оценивая эту мысль всерьёз. — Ненадолго, — наконец произнёс он. — Без алкоголя, оглушительной музыки и попыток сбросить Шкипера с высоты ради пробуждения боевых рефлексов. — Даже не думал, — обиженно отозвался Джулиан. Вскоре Джулиан уже вёл их к своему дому, попутно объясняя Шкиперу, какие места следует считать королевскими владениями, а какие – временно оккупированными соседями. На заднем дворе Морис и Морт развесили между деревьями цветные гирлянды и расставили столы с едой. Джулиан почти не отходил от Шкипера. Он подпевал, комментировал происходящее и время от времени пытался вовлечь Шкипера в очередную историю. — Ну же, глупый пингвин, — сказал он наконец и вытянул Шкипера на так называемый танцпол. — Ты хотя бы помнишь, как танцевать? Шкипер посмотрел на него. — Почему пингвин? — Потому что вы – пингвины. — Мы не пингвины. — Да не буквально, так называется ваше подразделение. Они тебе даже не рассказали? Шкипер отрицательно мотнул головой. — Вы выполняете всякие секретные и опасные штуки, взрываете здания и потом отказываетесь объяснять, почему половина района осталась без электричества. И только тогда Шкипер сообразил, что за последние дни они не выполнили ни одной настоящей миссии – вся их жизнь крутилась исключительно вокруг попыток вернуть ему память. — Понятно, — запоздало сказал он. Ни слово "пингвин", ни упоминание операций не пробили белую пустоту. Шкипер смотрел на Джулиана и ощущал лишь лёгкое недоумение: почему этот человек ведёт себя так, будто между ними существует что-то, чего он никак не может увидеть? — Так мы дружили? Улыбка Джулиана на секунду застыла. — Ага! Я позволял тебе со мной дружить, даже когда ты кричал мне угрозы через весь квартал. — Простите, — сказал он, нахмурившись. — Не помню. — Конечно, не помнишь, у тебя же амнезия, — бодро ответил Джулиан и легонько постучал его по голове. — В этом же вся суть сегодняшней вечеринки! Ничего страшного, я настолько потрясающий, что со мной можно познакомиться дважды. Джулиан продолжал улыбаться, не отводя от него взгляда. Потом придвинулся чуть ближе и демонстративно поправил корону, словно нарочно давал Шкиперу ещё один повод возмутиться. — Ну? – протянул он. – Даже не скажешь, что эта вечеринка нарушает не меньше десяти правил безопасности? Шкипер понял, что от него снова ждут реакции. Только Джулиан не вызывал в нём ничего, кроме недоумения. — А должна быть какая-то проблема? — спросил Шкипер. Улыбка продержалась на лице Джулиана ещё мгновение. — Нет. Разумеется, нет. Наоборот, это хорошо! Тебе ведь теперь совершенно всё равно, что я здесь делаю... На последней фразе голос немного дрогнул. Джулиан отвернулся, будто заметил что-то важное на другом конце двора, и провёл рукой под глазом. Шкипер сделал вид, что не понял. Не из такта даже – просто не знал, что мог бы сказать. Перед ним стоял почти незнакомый человек, по всей видимости, расстроенный утратой отношений, о существовании которых Шкипер знал лишь с чужих слов. Музыка продолжала играть. Джулиан опять улыбался и звал Мориса принести сладкие напитки, но его взгляд будто потух. Шкипер остался рядом, не испытывая ни прежнего раздражения, ни внезапной симпатии. Только пустоту там, где, судя по всему, когда-то было много других эмоций.

***

В штаб Шкипер вернулся с неработающей колонкой под мышкой. Уже у ворот Джулиан сунул её ему в руки и заявил, что Рико разбирается "во всей этой тёмной магии". Рико ничего не возразил, только принял колонку у Шкипера и понёс к общему столу. Было уже поздно, но спать не хотелось. После музыки в голове всё ещё стоял неприятный шум, а при одной мысли о верхней нише становилось некомфортно. Шкипер сел напротив Рико и стал наблюдать, как тот снимает с колонки заднюю панель. Из лаборатории вышел Рядовой. — Ковальски уснул прямо за столом, — сообщил он Рико вполголоса. — Я накрыл его пледом, но будить не стал. Он ведь последние ночи почти... Только тогда Рядовой заметил Шкипера. — О, сэр, вы вернулись? — Как видите. — Вам тоже пора отдыхать. — Не хочу. Рядовой растерянно моргнул. — Раньше вы всегда следили за режимом. Говорили, что уставший боец представляет угрозу не только для врага, но и для собственного подразделения. Шкипер посмотрел на часы и растерянно пожал плечами. — Попозже. — А мы? — выпалил Рядовой и, кажется, смутился. — Вы ведь взрослые люди. Вам не нужно моё разрешение, чтобы лечь спать. — Конечно, сэр, просто... — Рядовой замялся. — Вы обычно давали нам отбой. Он произнёс это так, словно речь шла не о простой команде, а о чём-то, без чего день не мог закончиться правильно. Шкиперу стало неуютно. — Хорошо, отбой. Лицо Рядового сразу просветлело. — Есть, сэр! Спокойной ночи, — Рядовой направился к спальне, но у самого входа обернулся. — Не засиживайтесь. Рико тем временем постучал по раскрытому корпусу колонки, затем указал на небольшой обгоревший контакт. Шкипер наклонился ближе. — Перегорел? Рико кивнул и указал взглядом в сторону инструментов, коробка с которыми как раз стояла ближе к Шкиперу. Шкипер послушно подал отвёртку, но Рико отрицательно мотнул головой. Тогда Шкипер предложил кусачки: ещё один нетерпеливый жест. — Паяльник, что ли? Рико шумно выдохнул и сам потянулся через стол за мотком тонкого провода. — Можно было просто сказать, — заметил Шкипер. Несколько секунд они смотрели друг на друга. На лице Рико появилось почти детское недоумение, быстро сменившееся досадой. — Раньше понимал, — хрипло произнёс он. Шкипер перевёл взгляд на его руки. Видимо, раньше этих коротких жестов и взглядов действительно было достаточно. — Но теперь не понимаю, — сказал Шкипер. — Придётся говорить. Ответ прозвучал спокойно и, как казалось Шкиперу, вполне разумно. Но Рико отвернулся к колонке так резко, будто услышал нечто неприятное. Он зачистил провод, молча протянул один конец Шкиперу и указал, где придержать. Шкипер послушно выполнил просьбу. Дальше они работали почти слаженно: Рико соединял контакты, Шкипер удерживал корпус и подавал инструменты – теперь лишь после того, как Рико называл их вслух. Через несколько минут колонка ожила и оглушительно выдала какие-то электронные танцевальные биты, заставив Рико мгновенно нажать на кнопку выключения. — Починили, — сказал Шкипер. — Ну, отбой? Рико угукнул, хоть довольным проделанной работой и не выглядел.

***

К утру воспоминаний стало ещё меньше. Шкипер понял это, когда Ковальски снова положил перед ним старый компас. Ещё несколько дней назад тот вызывал обрывки: мокрый снег, какое-то охраняемое здание и мужской силуэт, всегда находившийся рядом. Теперь перед глазами возникал только снег. — Что-нибудь вспоминаете? — спросил Ковальски. Шкипер повертел компас в руках, всматриваясь в дрожащую стрелку. — Да, снег. — А человек? — Карандаш Ковальски замер над бумагой. — Ну Вы же вчера видели мужской силуэт. Сказали, что он показался Вам подозрительным... — Я помню, что говорил это, — перебил Шкипер. — Но самого воспоминания уже нет. Получается, теперь ему приходилось восстанавливать собственные воспоминания по записям Ковальски. Тот сжал карандаш так сильно, что Шкипер напрягся, но в конце концов так же резко отложил его. — Сделаем перерыв. Шкипер не возражал. Он уже собирался выйти из штаба и проветрить голову, когда со стороны входа раздался металлический удар. Вспыхнули красные сигнальные лампы, которые вряд ли предвещали что-то хорошее. Рико вскочил раньше, чем Шкипер успел обернуться, и подхватил оружие. Рядовой выглядел немного неуверенно, зато его действия были выверенными: он сразу отступил к стене, освобождая линию огня и одновременно перекрывая проход на склад. Ковальски ударил ладонью по панели блокировки, но входная дверь уже распахнулась. На пороге стоял мужчина в промокшем тёмно-фиолетовом пальто. В одной руке он держал непонятный кейс, а вторую поднял, показывая, что в ней нет оружия. — Вот это приветствие, господа, я ведь только... Ковальски не дал ему договорить: сорвавшись с места, он схватил незнакомца за воротник и с размаху впечатал в стену. Кейс выскользнул из руки незнакомца и рухнул на пол: судя по звуку, он был не пустым. — Это ты всё испортил, мудак! — заорал Ковальски ему в лицо. — Ты помогал Блоухолу! Шкипер ещё не видел Ковальски таким. Тонкие, будто не созданные для грубой силы пальцы крайне крепко сжимали чужой воротник, а от привычной рассудительности не оставалось и следа. — Я не знал, что он собирается сделать! — огрызнулся незнакомец, пытаясь высвободиться. — Зато ты знал, что он держит Шкипера связанным! Ты видел оборудование, видел ремни и всё равно помогал ему! — Блоухол сказал, что устройство только извлечёт сведения, он не говорил о стирании памяти. — И ты поверил? — У меня не было причин считать... — У тебя никогда нет причин, пока последствия не приходится разгребать нам! Ковальски снова дёрнул его на себя и ударил спиной о стену. Рико шагнул ближе и передёрнул затвор. По выражению его лица было ясно: одного неверного движения будет достаточно, чтобы в доме запахло жареным. Рядовой сглотнул, но всё же подал голос: — Вы ведь знали, на что способен Блоухол. Вы должны были хотя бы предупредить нас. — Я пытался. — После того как всё уже произошло, — тихо добавил Рядовой, однако в его голосе тоже слышалась злость. — Шкипер ведь мог не выжить. Он больше половины месяца провёл совсем один на острове. — И теперь не узнаёт собственную команду, — рявкнул Ковальски. — Потому что ты опять решил, что можешь играть на обе стороны! Незнакомец перестал вырываться и посмотрел на Шкипера. С его промокшего пальто капала вода, от ткани тянуло сыростью и ментолом – и перед глазами на мгновение снова вспыхнул снег. Снег... Да, наверное, это он был как-то связан с сегодняшним воспоминанием. Но больше никаких догадок. — Шкипси, скажи им... — Не называй его так, — Ковальски сильнее прижал его к стене и вцепился в горло. Шкипер машинально потянулся к кобуре. Пальцы легли на рукоять правильно: он знал, как стрелять, куда целиться и какое расстояние следует сохранить между собой и возможным противником. Вот только он не знал, какое место занимал в их построении. Прикрыть Рядового, встать рядом с Рико, оттащить Ковальски? Команда распределила роли и без него, притом быстро и чётко. — Я пришёл помочь, — процедил незнакомец. — Если ты хотя бы на секунду перестанешь меня душить, я объяснюсь. — Помочь? — Ковальски злобно ухмыльнулся. — Ты уже помог, хватит с нас твоей помощи. Шкипер внезапно шагнул вперёд и встал между ними. — Эй, тише. Может, попробуем решить всё мирным путём? И подействовало: в штабе действительно стало тише. Рико опустил оружие и даже Ковальски немного ослабил хватку. — О... — наконец произнёс чужак. — Всё настолько плохо? — Не смей говорить так, будто тебя это не касается! — Ковальски крепче сжал пальцы на шее, но незнакомец принялся его толкать. — Ковальски, — остановил его Шкипер. — Он вряд ли пришёл сюда за экзекуцией, так стоит хотя бы выяснить за чем. Ковальски повернул голову, в его взгляде было что-то помимо злости – словно спокойный голос Шкипера подтвердил то, с чем он отказывался мириться. — Я принёс кейс, там реагенты, — быстро сказал незнакомец. — Я забрал их и часть лабораторных записей до того, как вы, даже не пораскинув мозгами, к херам уничтожили базу. Ковальски замер. — Ты лжёшь. — Открой и проверь. Рико ногой подтянул кейс к себе, не опуская оружия. Он ничего не сказал, но Рядовой уже присел рядом и осторожно откинул защёлки. Внутри, в мягких ячейках, лежали ампулы с янтарной жидкостью, несколько запечатанных контейнеров и сложенные листы, покрытые формулами и пометками. — Сами по себе эти реагенты память не вернут, если верить записям, — продолжил незнакомец. — Но Блоухол использовал их перед запуском устройства, я видел. А там уже разбирайтесь с умником, что к чему, возможно и поможет. — Возможно? — переспросил Ковальски. — Ты пришёл сюда с "возможно" после всего, что сделал? — Я пришёл с единственным, что осталось! А теперь убери свои потные грабли с моего итальянского кашемира и займись делом. Несколько секунд Ковальски не двигался, но потом резко отступил. — Рико, кейс. Рядовой, следи за Гансом. Если он только дёрнется... — Ах да, это Ганс, сэр, — напряжённо пояснил Рядовой. — Вы раньше работали вместе. — Пока он не предал Вас, — процедил Ковальски. Ганс, прищурившись, смотрел только на Шкипера. Наверное, ждал узнавания или хотя бы одной из тех реакций, которые его появление вызвало у остальных. Шкипер всмотрелся в тёмные волосы, фиолетовое пальто, обратил внимание на выправку, которая, наверное, была присуща только военным. Но помимо логических умозаключений никаких образов. — Не помню, — сказал он вслух. Ганс едва заметно отшатнулся, пока Рико и Рядовой уже действовали по приказу Ковальски: один проверял кейс, второй не сводил глаз с пленника и осторожно ощупывал пальто, вероятно, на наличие оружия. Никто не мешал друг другу, никто не нуждался в дополнительных указаниях. Шкипер отошёл в сторону, но поглядывал на кейс. Возможно, именно там находился последний шанс вернуть прежнюю жизнь. Странно было только то, что он уже не был уверен, действительно ли хотел её вернуть – или просто чувствовал, что обязан ради тех, кто всё ещё ждал прежнего Шкипера.

***

Шкипер пришёл в лабораторию в назначенное время. Кресло для тестов уже стояло на прежнем месте, рядом лежали карточки с фотографиями и наушники. Шкипер сел, но Ковальски даже не обернулся. Он склонился над дальним столом, заваленным чертежами, пробирками и деталями, снятыми с повреждённого устройства Блоухола. — Можем начинать, — сказал Шкипер. Ковальски вздрогнул, будто только сейчас заметил его присутствие. — Сегодня сеанса не будет. — Почему? — Я занят реагентами, которые принёс Ганс, — Ковальски указал на несколько ампул, закреплённых в держателе. — Эти вещества использовались перед процедурой. Судя по записям, они временно повышали восприимчивость определённых участков нервной системы. Если мне удастся восстановить точный состав и сопоставить его с чертежами устройства, мы сможем понять принцип воздействия. — И обратить его? Ковальски чуть помедлил. — Вероятно. — Значит, реагенты помогают? — Пока они помогают исключать неверные варианты. Шкипер посмотрел на перечёркнутые расчёты, потемневший осадок в нескольких пробирках и треснувший контейнер у края стола. — То есть пока ничего не получилось. — Пока, — подчеркнул Ковальски. — Но я только начал. В записях отсутствует часть параметров, зато по характеру реакции можно приблизительно определить концентрацию, а недостающие параметры устройства восстановить по уцелевшим деталям. Он снова повернулся к столу и принялся набирать прозрачную жидкость в пипетку. Шкипер подошёл ближе и внимательно посмотрел на Ковальски: под глазами залегали тёмные круги, на фоне которых лицо было совсем бледным, а на столе теснились кружки со следами неотмытого кофе. Может, Шкипер и не помнил, как Ковальски выглядел раньше. Но чтобы понимать, насколько паршиво тот выглядит сейчас, память не требовалась. — Когда Вы в последний раз нормально спали? — Недавно. — Это не ответ. — А когда Вы в последний раз не смотрели на меня как ребёнок, потерявший маму в толпе? — огрызнулся Ковальски. Несколько капель упали в пробирку. Жидкость помутнела, на дне появился серый осадок. Ковальски напряжённо всмотрелся в него, затем схватил карандаш и сделал пометку. — Нет-нет, не то, — пробормотал он. — Значит, концентрация ниже. Или другой стабилизатор... Он потянулся за следующей ампулой, Шкипер сочувственно посмотрел на его дрожащие пальцы. — Вы едва держитесь. — Я справлюсь. — Даже если из-за усталости испортите то немногое, что у нас осталось? Ковальски замер с ампулой в руке. — Мне нужно продолжать. — Почему именно сейчас? — Потому что Ваша память продолжает ухудшаться! — резко ответил он. — Вчера Вы ещё видели человека среди снега, а сегодня не смогли вспомнить даже силуэт. Каждый потерянный фрагмент может больше никогда не вернуться. — Но данных всё равно не хватает. — Я знаю. Ковальски произнёс это тихо и тут же потянулся за следующей ампулой. — Тогда остановитесь хотя бы до утра. — Если я остановлюсь, придётся признать, что я не знаю, что делать дальше. Впервые за всё время в его голосе не было ни осторожных формулировок, ни мнимой уверенности. — Возможно, Вы уже сделали всё, что могли, — сказал Шкипер. — Нет, Вы не правы. Есть ещё сочетания, которые я не проверил. Можно изменить последовательность, температуру, длительность воздействия. Я найду способ. — А если способа нет? Плечи Ковальски напряглись. — Тогда скажите, что мне делать. Он наконец повернулся к Шкиперу. В покрасневших глазах читалась нескрываемая мольба. — Прикажите мне что-нибудь: продолжать, начать сначала, выбросить эти проклятые реагенты – что угодно. Просто скажите, как будет правильно. Вы всегда знали, как поступить, сэр. Даже когда никто из нас не знал. Шкипер смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается жалость. Наверное, прежний Шкипер действительно нашёл бы нужные слова. Но нынешний их не знал, и, возможно, уже и не мог называть себя Шкипером. — Простите, — извинился он в очередной раз за эти дни. — Теперь я тоже не знаю, как правильно поступать. И, если честно, не чувствую, что имею право Вам приказывать. Несколько секунд в лаборатории слышалось только мерное гудение приборов. — Я Вас понял, — наконец произнёс Ковальски и отвернулся к столу. — Мне необходимо сосредоточиться. Пожалуйста, сэр, покиньте лабораторию. Слова прозвучали слишком вежливо даже для Ковальски. Но Шкипер всё же послушался и направился обратно, лишь ненадолго задержавшись у двери. — Спокойной ночи. Ответа не последовало, за спиной закрылась дверь. Он успел пройти несколько шагов, когда в лаборатории что-то с грохотом упало, а затем послышались мучительные рыдания. Шкипер вернулся и остановился, положив ладонь на ручку. Он мог сказать, что всё будет хорошо и Ковальски обязательно справится. Даже мог попытаться приобнять его, пускай они уже не были так близки. Только это была бы лишь очередная ложная надежда, в которую не верил даже сам Шкипер, поэтому он медленно пошёл прочь.

***

Глубокой ночью штаб окончательно затих. Рядовой спал на нижнем ярусе, свернувшись под одеялом; Рико лежал выше, оставив возле себя складной нож. Только из-под двери лаборатории ещё пробивалась тонкая полоса света, впрочем, звуков оттуда не исходило. Шкипер осторожно сел и спустил ноги с кровати. Верхний ярус больше не казался непривычным: тело уже запомнило расстояние до лестницы и знало, на какую перекладину лучше не наступать, чтобы она не скрипнула. В небольшую сумку легли аптечка, вода, немного еды и сменная одежда. Металлическая кружка, компас и множество мелких вещей, назначение которых он так и не понял, остались нетронутыми. Уносить их казалось практически кражей. Шкипер задержался возле шкафа и посмотрел на уже знакомые фотографии. На каждой он выглядел уверенным и спокойным, словно всегда знал, что делать дальше. Этот человек прожил свою жизнь. Возможно, хорошую, возможно, даже счастливую. Но закончилась она под белыми лампами базы Блоухола, вместе с последними словами, которые Шкипер всё ещё мог вспомнить. "Посмотрим, что от тебя останется". Что-то, конечно, осталось. Просто не то, чего ждали остальные. На кухне Шкипер нашёл чистый лист бумаги и некоторое время сидел перед ним, не зная, что написать. В конце концов он вывел несколько строк: "Не ищите меня. Вы думали, что нашли на острове того человека, которого потеряли. Только я – не он. Я пытался занять его место, как и вы, надеялся, что память вернётся и вместе с ней вернётся прежний Шкипер. Теперь я понимаю, этого не случится. Вам нужно перестать искать прошлое во мне. Но пока я рядом, вы не сможете перестать его ждать, поэтому мне пора уйти. Думаю, только так я не буду причинять вам боль. Спасибо, что нашли меня. И за всё, что сделали после. Мне правда жаль. Не-Шкипер." Он прижал записку кружкой. Дорогу к служебному выходу тело вспомнило безошибочно: рука сама нашла скрытую панель, пальцы набрали код и замок тихо щёлкнул. За дверью начинался узкий тоннель, ведущий к воде. У причала покачивалась моторная лодка. Он проверил топливо и аварийный запас, уложил сумку и отвязал канат. Узел поддался легко – руки по-прежнему знали гораздо больше него. Через несколько минут лодка отошла от причала, никто его не окликнул. Ночную тишину нарушал лишь ровный гул двигателя, пока впереди постепенно светлел горизонт. Тогда, на острове, он ждал, что кто-нибудь придёт и назовёт его правильно. Рико, Рядовой и Ковальски пришли и назвали. Только теперь он понимал: имя принадлежало совсем другому человеку. Когда берег растворился в предрассветной дымке, он не обернулся. Впереди начиналась жизнь, в которой ему ещё предстояло обрести новое имя.