Рождение Венеры.

      Шэрон не была художницей.       Конечно, она была способна накалякать какой-то простецкий образ, но на большее была неспособна. У неё не было ни художественного взгляда, чтобы различать широкий спектр оттенков и обращать внимание на маленькие детали, ни развитой руки, чтобы воспроизвести что-то стоящее на бумаге, ни, честно говоря, желание. Шэрон даже не метила в художники. Не с её образом жизни…       Но теперь всё странным образом изменилось.       Новый мир оказался холодным и одиноким. Изредка по выжженной траве проходили люди, отбившиеся от своих деградирующих цивилизаций, панически крутя головой, чтобы найти путь к своей «стае». Не было ни городских сует и толкучек, ни сельских балаганов, ни ужаса перед криминальными группировками. Редкий лай собак и воинственный клич где-то за два поля от Шэрон — вот и все, что было в этом мире.       И Шэрон была бы не против.       Обычно это звучало бы как её мечта. Тихий мир, где никто ее не трогает. Где нет перед кем обязательств. Где не будет больно, когда все неизбежно исчезнет. Где можно позволять тоске медленно царапать свою душу, поглощая, поглощая и поглощая тебя.       Но как же тут было холодно!..       Шэрон появилась в реке. Выплывала с трудом, уже тридцать четыре раза попрощавшись с жизнью, но выплыла. Проснулся и уставшая, она тогда решила не искать себе новое убежище — уж настолько чувствовала себя истощенной. И осталась. На день. Потом на два. На неделю. И вот она уже не считает дни — лишь изредка отходит от берега, чтобы найти еду и не умереть слишком мучительно.       С реки всегда дул знойный ветер. Пусть он и не мог заставить Шэрон уйти, она явно не была рада чувствовать, как мурашки прибирают её тело под тонким пальто. Так хотелось к кому-то прижаться…не к «кому-то», у неё было и имя, и даже своего рода личность, но обнять она уже, к сожалению, никого и никогда не сможет.       А потом Шэрон нащупала что-то рыжее на берегу.       Речка размывала берег, в который она, по привычке, пускала свои огрубевшие пальцы, и в конце концов до того размыла песок, что осталась…глина! Кучи и кучи, настоящие залежи рыжей глины, липкой, вязкой…рыжей…рыжей.       Она не принимала это решение долго. Это казалось таким очевидным решением проблемы! Просто…слепить ее. Повторить её тело, от макушек до пяток, и посадить рядом с собой. Навсегда. И обнимать, когда дует знойный ветер с реки…вот только — как же её слепить?       Глину выкапывала долго. Солнце зашло за горизонт минимум три раза, а может и четыре…а может, просто тучи заградили? В прочем, вся нужная куча была собрана ровно тогда, когда спина уже надорвалась, а конечности — не ощущались в целом. После размышлений о том, какого же роста должна быть новая Дженна, Шэрон решила, что сначала слепит детали — запястья, кроссовки, может даже рюкзачок, — и будет отталкиваться уже от этого.       Первым лепила запястье. Померила своё, взяла чуть длиннее, по памяти — она, кажется, была долговязой. Мята глину, грела, изо всех сил грела, лепила, ругалась, пачкала…грубые пальцы никак не могли передать тонких ручек Дженны. Запястье выходило слишком тонким, пальцы — рубленными, ладонь — непристойно крупной… Шэрон отрезала кусок за куском, снова приклеивал, разглаживала и целовала глину, а потом — опять отрезала.       Так создалось всё тело.       Длинный торс с веснушнчатыми плечами, худые ноги и угловатые колени, потёртые кросовки и даже майка с шортами — все как надо. На рюкзак уже не хватало. У ног девушки валялась небольшая кучка (по крайней мере, по сравнению с тем, что было), а ведь оставалась ещё голова!       Овал дался Шэрон легко, волосы — ещё легче. Как приятно снова заплетать ей косы. Даже если «волосы» теперь остаются маслянистым следом на руках. Даже если она больше никогда не скажет «Ай!», когда Шэрон затянет слишком туго и не положит голову ей на колени, когда Шэрон закончит. В конце концов…теперь Шэрон и сама может положить голову Дженны себе на бедра.       Закончив с волосами, Шэрон вернулась к лицу. Ее рука медленно прощупывала надбровные дуги, нос, глаза…глаза…       …А какие у Дженны глаза?       Девушка замерла. Туманный образ в голове тут же поплыл. Какими были ее глаза? А нос, а губы? Были ли между зубами щербинка, или Шэрон, может, с кем-то перепутала?       Образ за образом мелькал в голове. Рыжие девушки сменялись одна за другой. Ни одна не напоминала Дженну достаточно. В груди все сжалось. Дженна. Кто из них Дженна?!       Улыбающаяся рыжая малышка с рюкзаком с единорогом. Серьезная молодая девушка за стойкой администрации чего-нибудь. Мечтательная красавица в жёлтом плаще. Скорбящая подруга, рвущая артерии, рыдая над чьей-то могилой. Разочарованная реалистка с огнём в груди.       Поплавлившееся лицо.       Горячий воск капал с половины лица. Волосы превратились в проженную солому. Одежда дымила. Всю девушку трясло, как от припадка.       Неужели это была Дженна?       Вдох. Выдох. Вдох. Прежде чем Шэрон успевает что-то осознать, она обнаруживает, что со всей дури швырнула голову подруги в реку. Инстинкты заставляли ее кричать, но отвыкшие от разговоров связки были способны лишь на сдавленный стон.       Она бросилась к голове так, словно от этого зависела ее жизнь. Вода уже доставала до талии, до головы оставалось так недалеко…       Хлынул ливень. На берегу скоро размоется тело. Шэрон наконец-то достала до головы, рыдая притянула ее к себе и тут же подняла, держа за впалые глиняные щеки.       Рыжие капли падали в реку, уродуя грубо вылепленные глазницы, нос и губы. В щербинке между зубами осталась вспевнившаяся вода. Размякшие косички отпали. Шэрон не могла дышать. Она притянула голову к себе, роняя слезы в реку, поглаживая рыжую макушку, чем ещё сильнее размазала глину. И такой она себя почувствовала…счастливой и влюбленной; словно в её руках не изуродованная скульптура возлюбленной, а сама красота, только что рождённая в знойной воде чужого мира.       Родилась сама красота —

      Дженна.