Последний из Этерна. Книга V: Орден Феникса

К середине августа дом научился жить в двух ритмах сразу. В одном все еще было лето. Оно пахло яблоками, влажной землей, старым деревом в сарае, горячим хлебом по утрам и мятой, которую Лина сушила на кухне в пучках под самым потолком. В этом ритме Амос ругался на гномов так, будто именно они были главной угрозой благополучию семьи. Седрик иногда смеялся легко, и у нее перехватывало горло от почти суеверного счастья. Александр по привычке вставал слишком рано и делал вид, будто ему действительно просто нравится утренний сад. Иногда по подоконникам проступал тонкий иней, иногда на столе оказывалось новое темное перо, и дом принимал это как часть новой, хрупкой формы жизни, в которую им всем еще только предстояло научиться входить правильно. Во втором ритме лета не было вовсе. В нем были письма. Визиты. Слишком вежливые запросы. Люди за калиткой, которые вроде бы всего лишь шли мимо, но дважды оглядывались на окна второго этажа. Газетчики, которым внезапно становилось интересно, как именно чувствует себя семья после "поразительного происшествия". Министерские совы с формулировками, в которых Лина с каждым днем все яснее читала то, что давно знала по церковным листкам, школьным циркулярам и любой бюрократической бумаге мира - если тебе пишут слишком аккуратно, значит, внутри текста уже сидит то, чего не хотят называть прямо. После Гринготтса это стало хуже. Не резко. Резкость хотя бы честна. Нет, после банка дом как будто оказался отмечен чужим взглядом. Не разрушен. Не взломан. Но включен в карту мира иначе, чем прежде. Как если бы где-то далеко в сухих архивных книгах одно имя подняли с нижней полки, стряхнули с него столетнюю пыль и тихо передали дальше тем, кто умеет быстро узнавать все, что пахнет силой, древностью и неудобной правдой. Лина заметила это первой не потому, что была умнее Амоса или внимательнее мальчиков. Просто женщины, которые много лет держат дом, очень хорошо чувствуют, когда в стены начинают смотреть не как в стены, а как в объект. Почти ничего не изменилось внешне. И все же каждое утро она стала машинально проверять защитные швы на дверях пальцами, прежде чем открыть ставни. Дважды в день обновляла старый защитный круг у заднего крыльца, тот самый, который ей еще свекровь показывала как полезную "домашнюю мелочь" против дурного глаза, пьяных магов и любой твари с избыточным любопытством. Амос усилил контур на калитке и три вечера подряд возился с наружными предупреждающими чарами, стараясь делать вид, будто это только потому, что "в последнее время местная фауна распоясалась". Даже Седрик пару раз слишком резко оборачивался на звук шагов у дороги. Александр же стал тише. Не слабее. Именно тише. Лина знала эту перемену хорошо. Когда человеку страшно за себя, он чаще начинает двигаться резче, говорить короче, смотреть в лицо опасности прямо, будто если заметить ее первым, станет легче. Когда же страшно за других, человек, наоборот, убирает себя в тень. Старается занимать меньше места в комнате, меньше просить, меньше шуметь, меньше быть еще одной заботой. Александр все это делал с той доброй, почти невыносимой аккуратностью, которая у него проявлялась всякий раз, когда ему казалось, будто он сам - источник чужих бед. Вот это Лина ненавидела больше всего. Не древние линии. Не Министерство. Даже не газетчиков, хотя к ним у нее за последние недели выработалось глубокое, почти творческое презрение. Она ненавидела саму мысль, что мальчик, переживший все пережитое, может смотреть на ее дом и думать не "мой дом тоже", а "из-за меня вас могут ударить". Поэтому, когда на третье утро после Гринготтса за завтраком пришло еще одно уведомление из Министерства - не письмо, даже не запрос, а просто сухое подтверждение, что архивные данные обновлены и "при необходимости с заявителем свяжутся уполномоченные лица", Лина не стала читать его вслух. Сложила пополам. Потом еще раз. И убрала в ящик так резко, будто бумага могла укусить. Амос поднял брови. - Я правильно понимаю, что ты решила перейти от пассивной ненависти к активной? - Я решила, - сказала Лина, намазывая масло на тост с той особой точностью, которая у нее всегда означала, что она сердита по-настоящему, - что если Министерство и дальше будет присылать в этот дом безличные уведомления так, будто речь идет о перестановке стульев, а не о мальчике, которого они сами же начали вытаскивать из тени своим идиотским упрямством, я начну отвечать им списком того, что именно они могут сделать со своей "необходимостью связи". Седрик опустил взгляд в чашку. Угол его рта едва заметно дернулся. Александр, сидевший напротив, наоборот, застыл слишком ровно. Лина увидела это сразу. - И даже не думай сейчас начинать извиняться одним лицом, - сказала она, не поворачиваясь к нему. - Я уже узнаю этот взгляд. Он мне не нравится. Александр вздохнул. Очень тихо. - Я не... - Именно. Не надо. Амос довольно хмыкнул в тарелку. - Видишь, сынок, твоя мать уже освоила редкое искусство спорить на опережение. - Это не искусство, - сухо заметила Лина. - Это жизнь с тремя упрямыми мужчинами, один из которых считает, что если хмуриться на газету достаточно выразительно, Министерство почувствует и устыдится. - Справедливо. Но я все равно держусь за стратегию взгляда. Седрик уже не скрывал улыбки. Александр тоже чуть расслабился. И именно такие минуты в последние дни Лина ценила особенно высоко - не большие речи, не героическое мужество, не торжественные обещания, а вот этот смех на стыке усталости и семьи, когда дом на несколько минут перестает быть осажденной крепостью и снова становится кухней. Но даже в кухне она больше не доверяла утру до конца. Днем стало еще хуже. Погода стояла нервная, как будто август не мог выбрать, хочет ли быть летом или уже примеряется к осени. До полудня воздух был тяжелым и теплым. Потом внезапно поднимался ветер. Тучи проходили низко, быстро, резко закрывая солнце. За садом, у дороги, начали все чаще останавливаться незнакомые маггловские машины - наверное, совпадение, конечно, вот только Лина давно разучилась верить в совпадения, если они повторяются трижды за неделю. Один раз за калиткой появился журналист из "Вечерней ведьмы" с таким выражением лица, будто пришел принести не любопытство, а сочувствие, что Лина даже не дала ему открыть рот. Просто встала на крыльце и сказала: - Если вы сейчас произнесете слово "чудо", я превращу вас в лейку и буду поливать вами смородину до конца месяца. Журналист ушел почти сразу. Позже Амос сказал, что это, возможно, было "чуть-чуть чрезмерно". Лина ответила, что чрезмерно - это когда люди приходят к чужому дому нюхать боль через калитку и называют это работой. К вечеру небо затянуло окончательно. Ветер пошел со стороны холмов и принес с собой не столько дождь, сколько то странное чувство предгрозового сжатия, когда все живое в саду вдруг становится внимательнее к собственным границам. Яблони стояли темнее. Пруд у края участка стал неподвижным, почти черным. Даже гномы в высокой траве шумели как-то приглушенно, будто и их маленькие тупые сердца что-то почуяли. Амос после ужина снова вышел проверить контур у калитки. Седрик и Александр были наверху. Лина слышала их шаги на втором этаже - не разговаривали, просто ходили по комнатам, то один, то другой, то оба замирали в тишине. Это тоже было уже частью нового уклада дома - их тишина перестала быть пустой. В ней было что-то очень бережное и очень упрямо живое. Она мыла посуду, когда услышала, как Амос вернулся слишком быстро. Не вошел. Вернулся. Есть у любого дома свои звуки. И у любого человека тоже. Лина по шагам мужа могла понять, злится он, устал или просто замерз еще до того, как увидит его лицо. Сейчас в его походке было другое - собранность человека, который хочет не шуметь раньше времени. Он появился в дверях кухни без плаща. Это уже было плохо. Значит, не дошел даже до сарая, не говоря о калитке. - Лина, - сказал он очень тихо. Она тут же вытерла руки. Обернулась. Лицо у Амоса было спокойным. Именно этого она боялась больше всего. - Что? - Контур у дороги кто-то трогал. Не сорвал. Проверил. Внутри все ухнуло вниз так быстро и пусто, что она на секунду перестала чувствовать собственные ладони. - Уверен? - Да. Он подошел ближе. Понизил голос еще сильнее. - Тонко. Без грубого давления. Почти вежливо. Так щупают, когда хотят понять, как быстро дом отвечает и сколько в нем взрослых рук. Лина медленно кивнула. Сердце уже билось слишком быстро, но внешне она держалась ровно. Это тоже было старое, почти животное знание дома: если страшное уже на пороге, первым делом нельзя дать ему увидеть твой страх в форме беспорядка. - Мальчиков вниз? - спросила она. - Пока нет. Если это только разведка, не хочу заранее дергать. Но... Амос перевел дыхание. - Я бы усилил внутренний круг. И вызвал Альбуса. Лина уже тянулась к палочке. - Я сама. Они разделились без лишних слов. Лина пошла через дом, обновляя то, что обычно трогали только перед очень плохой погодой или перед долгим отъездом - тонкие домашние чары у окон, внутренние замки на задней двери, узлы старой защиты под лестницей, которые еще свекровь называла "женской магией не для дуэлей, а для выживания". Смешное было выражение. Непрофессиональное. Немодное. Но работало оно именно тогда, когда большая, красивая магия уже требовала времени, а время могло закончиться раньше. Когда она дошла до лестницы, сверху спустился Седрик. Он не выглядел сонным или случайно вышедшим за водой. Он уже все понял по изменившемуся ритму дома. - Что случилось? - Пока ничего, - ответила она. - Именно поэтому иди к Алексу и оставайтесь наверху, пока мы не скажем. Седрик открыл рот - явно собирался спорить. Потом увидел ее лицо и сразу передумал. Это в нем всегда было поразительно для семнадцатилетнего мальчика - умение не путать храбрость с мешающим упрямством. - Хорошо. Только не ври мне, если станет хуже. - Иди. Он развернулся почти сразу и снова взлетел по ступеням. Лина смотрела ему вслед только секунду. Потом заставила себя вернуться к работе. Послание Дамблдору ушло быстро. Короткое. Прямое. Не "кажется". Не "возможно". Дом проверили. Нужна помощь. Ответа она ждать не стала. Потому что если Альбус свободен и получил письмо, он придет. А если не может прийти сразу, лучшее, что можно сделать до того, как помощь дойдет, - не стоять на месте. Через десять минут дом был готов настолько, насколько его вообще можно было подготовить за десять минут. Наружные контуры светились у нее под кожей так ясно, что даже закрытыми глазами можно было бы сказать, где именно проходит слабое место. Старая защитная вязь у заднего крыльца держалась хорошо. Калитка отвечала резко. Северная сторона, ближе к живой изгороди, оставалась самым уязвимым участком - Амос укреплял ее годами, но там все равно земля уходила вниз и любой круг держался хуже. Лина встала у окна гостиной и попыталась нащупать внешнее поле еще раз. Снаружи пошел дождь. Не гроза. Хуже. Обычный, плотный, августовский дождь, который сразу делает мир короче. За ним сад терял глубину. Дорожка становилась темнее. Яблони превращались в пятна движения. Видимость у дороги падала почти до нуля. - Это удобно, - тихо сказал Амос за ее спиной. Она не обернулась. - Для них. - Для нас тоже, если что. В такой момент она бы, наверное, в другой жизни ответила колкостью. Сейчас только кивнула. Первый удар пришел не в дверь. Именно это потом долго сидело в памяти как отдельная мерзость. Если к тебе ломятся прямо, это хотя бы честно. Здесь же сначала дом попытались убедить, что ничего не происходит. Лина почувствовала это за мгновение до звука - на южной стене, где защита всегда лежала ровнее, вдруг прошла тонкая, чужая дрожь. Не давление. Прикосновение. Как если бы кто-то снаружи пробовал палочкой воду, не зная, сколько там глубины. Потом с северной стороны ответил контур у изгороди. Потом одновременно - окно у лестницы и задняя дверь. Трое, подумала Лина сразу. Может, больше. Но минимум трое. - Амос. - Уже. Они двинулись не договариваясь. Амос - к задней части дома, где всегда был лучше в прямой силе. Лина - к лестнице и внутреннему кольцу. Потому что если в дом все-таки полезут, мальчиков нужно будет держать внутри любой ценой. Второй удар был грубее. Дом вздрогнул. Не кирпичами. Контуром. По стеклу у задней двери на секунду расползся белесый узор, и тут же снаружи что-то шипящее ударило в раму. Дождь резко запах озоном и жженой травой. Сверху раздались шаги. Седрик. Еще одни - легче. Александр. Лина резко вскинула палочку. - Стоять наверху! Ответом ей был не голос, а третий удар в защиту, такой силы, что с потолка в прихожей посыпалась мелкая побелка. Дом больше не прятался. Его уже ломали. Все произошло очень быстро и в то же время мучительно подробно, как часто бывает в настоящей опасности. Окна на северной стороне потемнели раньше, чем в них стало что-то видно. Потом за дождем мелькнула фигура - не человек как таковой, а темный силуэт в длинной мантии, с лицом, закрытым до глаз. Вторая фигура возникла у калитки, уже почти внутри внешнего кольца. Третья шла не по дорожке вообще, а вдоль живой изгороди, где защиту, видимо, вычислили как самую тонкую. Не журналисты. Не любопытствующие. Не дураки. Лина почувствовала холодную, почти спокойную ярость. Вот это было даже удобнее страха. Ярость всегда упрощает. - Protego Maxima! - бросила она, вкладываясь в внутренний пояс. Дом ответил. От пола в прихожей вверх пошла тонкая светлая сетка. Окна вспыхнули на секунду серебром. Сверху кто-то все-таки начал спускаться. - Я сказала наверху! - крикнула Лина уже не заботясь о тишине. - Мама! - это был Седрик. - Назад! А потом первый настоящий взлом случился у северного окна. Не стекло. Сами чары дали трещину. Звук был отвратительный - как если бы кто-то ломал не защиту дома, а ребра у живого существа. И в ту же секунду в саду раздался крик Амоса: - Лина, вправо! Она развернулась почти раньше, чем смысл дошел до сознания, и удар пришел в стену у нее за спиной. Камень почернел в месте попадания и осыпался на пол мелким горячим песком. Красные искры. Проклятие не оглушающее. Серьезнее. По лестнице наконец спустились оба. Седрик впереди, Александр за ним. У Лины не было времени на спор. Только на решение. - В круг! - крикнула она. - Оба! Сейчас! В центре прихожей, там, где под ковром шел старый домашний узел защиты, они остановились почти сразу. Седрик тянул Александра к себе так жестко, будто если отпустит рукав, мир немедленно заберет его обратно. Александр был бледен. Но в глазах уже стояло то сосредоточенное, почти опасно тихое выражение, которое у него появлялось, когда весь мир внутри собирался вокруг одной задачи. Нет, подумала Лина с такой ясностью, будто сказала вслух. Только не сейчас. Не ты. Но он уже поднял палочку. Снаружи кто-то ударил в дверь. Раз. Другой. Третий. Дверь дрогнула. Древесина пошла рябью. В замке вспыхнули защитные руны. - Это не журналисты, - сказал Седрик очень тихо. Как будто кому-то из них это могло еще казаться вопросом. Ответ пришел не от Лины. Из-за двери раздался голос. Мужской. Приглушенный чарами, но все равно слишком отчетливый. Не крик. Не угроза. Хуже. Спокойная, деловая формулировка человека, который пришел не убивать ради удовольствия, а забирать. - Отдайте Этерну, и дом уцелеет. У Лины заледенели руки. Не Александра. Не мальчика. Имя. Как если бы пришли не за человеком, а за древней линией, запертой в живом теле. Амос появился в коридоре весь мокрый, с разодранным рукавом и лицом, на котором Лина за двадцать лет брака видела такое выражение всего дважды - когда Седрик в шесть лет сорвался с метлы и когда в ночь финала Турнира они ждали вести из Хогвартса. - Они у северной изгороди прорезали внешний круг, - бросил он. - Минимум четверо. Один с глушилкой. Один по двери. Остальные работают по периметру. Потом услышал голос за дверью. И лицо у него стало совсем чужим. - Пошли вон, - сказал он так тихо, что в этой тишине было больше угрозы, чем в любой ругани. - Пока я вам сам не показал, как выглядит дом, у которого есть хозяин. Ответом стало проклятие в окно гостиной. Стекло не разбилось, но весь проем вспыхнул зеленовато-белым и на секунду ослепил комнату. За ним мелькнули уже две фигуры. Одна - высокая. Вторая ниже и быстрее. Работали слаженно. Профессионально. Лина не помнила потом, в какой именно момент страх стал окончательным. Наверное, не тогда, когда дом начали ломать. И не тогда, когда услышала "отдайте Этерну". А тогда, когда увидела Александра. Он стоял в старом домашнем круге, слишком тонкий, слишком бледный, со сжатой до белизны челюстью, и смотрел не на дверь даже - на саму ткань защиты. Словно слышал ее иначе, глубже, чем они все. И Лина вдруг поняла страшное: дом уже ответил на него как на свой центр не меньше, чем на них. Вот это было новым. Вот это и было настоящей переменой мира. - Алекс, не смей, - сказала она. Очень четко. Не мать. Хозяйка дома. Он посмотрел на нее. И в этом взгляде было сразу слишком многое - страх, вина, почти автоматическое желание помочь, то самое внутреннее движение, с которым он всегда шел навстречу чужому распаду, даже если сам едва держался. - Я могу удержать... - Нет. - Лина, - вмешался Амос, все еще следя за окнами. - Если полезут через дверь, он нам пригодится. - Он нам нужен живым и не сорванным, - отрезала она. - Не смей делать из него щит. Седрик в этот момент тихо, но очень сильно положил ладонь Александру на плечо. Не удерживая внешне. Даже не глядя на него. И Лина увидела, как тот на секунду закрывает глаза, будто за этим прикосновением можно спрятать хотя бы часть внутреннего рывка. Дверь снова содрогнулась. Сверху, на втором этаже, что-то громко треснуло. - Чердак? - Амос вскинул голову. - Нет. Гостевая комната, северная сторона, - ответила Лина мгновенно, по контуру. И в следующую секунду поняла: они работают в несколько рук, чтобы растащить дом вниманием, заставить их делиться. Хорошо. Значит, в дом лезут не бездумные псы. Значит, пришли именно за этим. И именно поэтому паника для них сейчас подарок. - Седрик, наверх не пойдешь, - сказала она. - Остаешься с Алексом. Если что - вниз, в погребной круг. - Мама, - начал он. - Нет. На этот раз он не спорил. И вот за это Лина в ту секунду чуть не разрыдалась бы, если бы могла себе позволить. Потому что слишком ясно видела - ее сын, который еще год назад влетел бы в драку первым, сейчас выбирает не гордость, а то, что действительно может спасти Александра. И значит, мальчики взрослеют. Слишком быстро. Слишком дорого. Она рванулась к гостиной. Амос - к задней двери. За спиной у нее снова что-то сказал тот же голос: - Последнее предупреждение. Лина на ходу ударила палочкой по оконному контуру и услышала собственный голос, почти неузнаваемый в ярости: - Свою вежливость засунь себе в глотку. Стекло выдержало еще один удар. Но через секунду она почувствовала уже не взлом, а чужое вторжение тоньше - кто-то снаружи нашел не раму, а саму магию дома и теперь пробовал взять ее не грубой силой, а рассечением. Профессионал. Специалист по защитам. Мерзавец. Лина ответила всем, что у нее было. Не школьными чарами. Не красивыми дуэльными вещами. Тем, что десятилетиями наращивается в доме - узлами на порогах, отражением от семейных фотографий, старой кухонной защитой, теми самыми "женскими мелочами", над которыми принято посмеиваться, пока они не спасут тебе детей. На секунду весь дом вспыхнул мягким золотым светом. И в эту же секунду произошло нечто еще. Не ее магия. Не Амоса. Воздух внутри прихожей стал плотнее. Тише. Собраннее. Как будто в самую середину страха вдруг поставили прозрачную чашу, и все живое внутри нее на один краткий миг перестало распадаться. Лина обернулась. Александр стоял все там же, в круге, с палочкой в руке, и она увидела, как под его глазами проступают резкие тени, как дыхание на секунду срывается, как пальцы белеют на древке. - Алекс! - крикнула она. Поле держалось всего секунду. Может, две. Но за это время Амос успел заново собрать рухнувший контур у двери, а Лина - отбить тонкое рассечение от северного окна. Потом все кончилось так же резко, как началось. Александр пошатнулся. Седрик удержал его за локоть. И в ту же секунду снаружи раздался новый звук. Не проклятие. Не удар. Треск аппарации у самой дороги. Потом еще один. И еще. Амос замер, палочка поднята. Лина тоже. Дом натянулся до предела. Кто-то за дверью выругался. - Орден, - очень тихо сказал другой голос. Уже без прежней холодной вежливости. Живой, злой. А потом все взорвалось движением сразу. У калитки полыхнуло красным. Слева от дома - синим. Кто-то закричал в саду. Дождь вспорол свет сразу нескольких заклинаний. В окна на миг ударило так ярко, что прихожая стала белой. За дверью послышался бег. Не к дому. От него. Амос рванулся наружу. Лина за ним. Но уже на крыльце увидела, что поздно догонять. У калитки стоял Люпин, весь мокрый, худой, с тем страшно собранным лицом, которое у него бывает в бою. Чуть дальше, у северной изгороди, Макгонагалл резко опускала палочку после оглушающего заклятия - одна фигура в темной мантии уже лежала в траве, но двое других успели уйти. Еще одна вспышка была у дороги - Кингсли, высокий, почти недвижный в своей силе, ловил последний след аппарации и ругался сквозь зубы так тихо, что Лина не разобрала слов. Дамблдора среди них не было. И от этого, почему-то, стало еще страшнее. Значит, они были ближе. Значит, вызов пришел в Орден так, как приходят только настоящие нападения - без времени на красивую полноту ответа. - Вы целы? - крикнул Люпин, не оборачиваясь. - Да! - ответил Амос. Потом почти рявкнул: - Один внутри был близко к прорыву. Они знали, что делают! - Знаю. Альбус уже поднят, - коротко отозвался Люпин. Люпин наконец повернулся. Посмотрел на Лину. На дом. И по одному этому взгляду она поняла, что он уже видит главное. Это не был случайный налет. Не шум. Не попытка напугать. Дом пришли вскрывать с конкретной целью. Она вернулась внутрь почти сразу. Седрик сидел на полу у лестницы, придерживая Александра одной рукой за плечи. Не обнимал. Просто держал, как держат человека, у которого пока есть сознание, но слишком много внутреннего усилия ушло куда-то глубже тела. - Алекс? - сказала Лина, опускаясь рядом. Он поднял голову. Бледный до серизны. Но в сознании. И в глазах - самая страшная вещь, какую только можно увидеть у такого мальчика после нападения на дом. Не паника. Не ужас. Вина. - Прости, - выдохнул он. Лина будто удар получила. Не по нервам. По сердцу. - Даже не смей, - сказала она очень тихо. - Даже не пробуй сейчас это сказать мне еще раз. Седрик рядом напрягся всем телом. Потому что, конечно, тоже услышал то же самое. Эту проклятую, добрую, ранящую вину, которой Александр первым делом прикрывал любой удар по тем, кого любил. - Это из-за меня, - сказал он еще тише. - Нет. Лина взяла его лицо в ладони. Прямо. Без выбора. Чтобы смотрел на нее. - Слушай меня внимательно. Это из-за тех, кто пришел в чужой дом за ребенком и решил, что имеют на это право. Не смей облегчать им работу своей виной. Он смотрел на нее несколько секунд. Потом закрыл глаза. Один раз. Очень коротко. И кивнул. Снаружи уже слышались шаги. Голоса Ордена. Глухой, злой спор Амоса с кем-то у крыльца. Дом жил после удара тем особым способом, каким живут все пережившие вторжение дома - еще дрожит, но уже считает своих. Люпин вошел первым. За ним Макгонагалл. Обе мантии мокрые. Лица у обоих те самые, с которыми не начинают утешать. - Нам нужно уводить вас отсюда, - сказал Люпин сразу. Никто не спорил. Даже Амос, появившийся в дверях через секунду после них, не стал тратить время на привычную гордость хозяина. - На ночь? - спросила Лина. Люпин перевел взгляд на Александра. Потом на выбитый внутренний контур у северного окна. Потом снова на нее. - Надолго. Это слово упало в дом так тяжело, что Лина не сразу поняла его вес. Потом поняла. И в ту же секунду внутри что-то очень старое, очень домашнее встало дыбом. Не "уйти на ночь". Не "переждать". Надолго. То есть дом больше нельзя считать домом в полном смысле. Пока нет. Седрик медленно поднялся, помогая Александру встать. Тот уже дышал ровнее, но Лина видела - силы ушли. Лицо все еще было белым. Пальцы дрожали. Амос заметил это тоже. И лицо у него стало совсем темным. - Мы возвращаться не будем? - спросил он. Макгонагалл ответила вместо Люпина. Очень жестко. Очень прямо. - Не пока Дамблдор не просмотрит ваш дом сам и не перешьет защиту с нуля. И не пока мы не поймем, кто именно знал достаточно, чтобы прийти так быстро после регистрации имени. Это был уже не разговор о безопасности. Это была война. Тихая, взрослая, очень организованная. Лина посмотрела по сторонам. На столике в прихожей лежала перевернутая чашка. Под лестницей осыпалась штукатурка. На полу у двери чернел след от удара. Старые домашние фотографии на стене висели криво после того, как дом дрогнул от прорыва. Из кухни все еще тянуло яблочным пирогом, который она вынимала из духовки до нападения. И именно этот запах вдруг оказался последней каплей. Не слезы. Нет. Она не заплакала. Но внутри произошло то, что бывает только с хозяином дома, когда ему говорят: сюда вы пока не вернетесь. Как будто из груди вынули нечто тяжелое, теплое и привычное и оставили вместо него пустое место, которое даже болью не успело наполниться сразу. - Хорошо, - сказала она. Очень ровно. Потому что если уж дом отнимают на время, последнее, что она позволит отнять, - способность держаться перед детьми. - Тогда мы собираемся. И только позже, много позже, когда они уже будут складывать вещи, запечатывать письма, гасить лампы, уводить из сада то, что еще можно увести, а за окнами будет идти все тот же августовский дождь, она поймет окончательно, что именно изменилось этой ночью. Не то, что на дом напали. Даже не то, что пришли за Александром. Изменилось то, что имя Этерна перестало быть внутренней правдой их семьи и стало чужой целью. А цель никогда не остается в покое надолго.