Последний из Этерна. Книга V: Орден Феникса

В Малфой-мэнор они вошли за десять минут до полуночи. До этого было слишком много коротких, деловых движений, в которых никто не позволял себе задержаться мыслью на главном дольше, чем нужно, иначе все могло распасться. Ответ Лины Малфоям ушел. Из Хогвартса им открыли отдельный каминный ход, не главный, не тот, которым пользовались для официальных визитов. Дамблдор пришел еще раз, уже молчаливее, чем днем, уточнил последние детали, проверил защиту перемещения и сказал только, что доступ будет работать один раз и недолго. Амос ругался на сам принцип "однократных великосветских перемещений". Лина поправляла воротник его мантии, как будто это был обычный отъезд на чей-то скучный ужин. Седрик не шутил вообще. Александр, напротив, поймал себя на том, что внутри у него почему-то слишком тихо, и это пугало сильнее обычной тревоги. Когда человек идет к опасности, внутренний мир обычно шумит. Когда же мир уже успел сломаться, а ты просто переходишь из одной формы чужого пространства в другую, внутри иногда наступает холодная, почти обидная ясность. Камин в маленькой гостиной у больничного крыла был погашен до последней минуты. Только когда время подошло, Люпин, стоявший рядом с Макгонагалл, бросил в него горсть летучего пороха и назвал адрес. Зеленый огонь взвился сразу - высокий, слишком гладкий, как будто уже не школьный, а чей-то другой, более взрослый и менее терпимый к неловкости. На секунду Александр подумал, что каминная сеть, оказывается, тоже умеет иметь характер. - Лина первая, - сказал Люпин. Лина кивнула. Даже не обернувшись. Подхватила свою небольшую сумку, шагнула в огонь и исчезла. Потом Амос. Потом Седрик. Потом Александр. Последнее, что он увидел перед тем, как зеленый вихрь затянул мир, были лицо Макгонагалл - суровое, почти каменное в тревоге - и рука Дамблдора, лежащая на спинке кресла так спокойно, будто он и отсюда продолжал держать весь замок. Потом пространство вывернулось. Потом в лицо ударил другой воздух. Не просто другой дом. Другая философия дома. Малфой-мэнор пах не огнем и не жизнью. Камнем. Старым воском. Белыми цветами где-то далеко в глубине. Сухим, безупречным деревом мебели, к которой прикасались много поколений людей, привыкших считать собственную сдержанность знаком власти. Воздух здесь был прохладнее, чем в Хогвартсе, хотя за окнами стоял август. Не от сквозняка. От самих стен. Александр вышел из камина и на секунду просто застыл. Перед ним тянулся высокий холл, поднимающийся вверх сразу на два этажа. Черно-белый мрамор пола был выложен с такой точностью, что от узора почти рябило в глазах. По стенам шли темные панели. Лестница, широкая, с плавным изгибом, поднималась к галерее наверху, где стояли две белые вазы с длинными ветвями почти черных роз. Свет шел не от факелов, как в Хогвартсе, и не от домашних ламп, как у Диггори. Здесь горели низкие серебряные бра, дававшие холодноватый, ровный свет, от которого лица становились четче, а ошибки - заметнее. Лина уже стояла у края ковра. Амос - рядом, с лицом человека, который зашел в место, которое не собирается ему нравиться, и заранее решил ни в чем ему этой радости не доставить. Седрик чуть впереди Александра, так, что со стороны это, возможно, не выглядело защитой. Но Александр все равно заметил. И напротив них стояли Малфои. Люциус - в темной домашней мантии, идеально собранный, светловолосый, с тем самым выражением лица, которое всегда делало его похожим одновременно на хозяина приема и на человека, оценивающего крепость твоих ребер чисто теоретически. Нарцисса - чуть в стороне, в длинном серебристо-сером платье, так же безупречно прямая, но, в отличие от мужа, не острая, а ледяная. Не мягче. Просто другого сорта опасности. И между ними, на полшага назад, Драко. Александр не видел его так близко с конца учебного года. В Хогвартсе расстояние всегда работало как защита - коридоры, классы, чужие столы, общая публичность. Здесь же, в центре его собственного дома, Драко выглядел не младше и не добрее, а просто страшно уместным. Светлые волосы, бледное лицо, серые глаза, в которых слишком быстро мелькнуло что-то похожее не то на облегчение, не то на отвращение к самой необходимости этого вечера. На нем была темная мантия без школьных цветов. И от этого он вдруг показался не однокурсником, а кем-то, кто уже давно живет внутри правил, в которые остальные только что вступили вынужденно. Люциус заговорил первым. - Лина Диггори. Амос Диггори. Седрик Диггори. Александр Этерна. Добро пожаловать под мою крышу. Голос был ровным. Без гостеприимного тепла. Но и без издевки. Это, пожалуй, и было самым неприятным. Все происходило по-настоящему. Амос коротко кивнул. Не поклонился. Не склонил голову. Просто признал факт. - Благодарим за предложенный кров, - сказала Лина прежде, чем он успел ответить что-нибудь более живое. Ее голос звучал удивительно спокойно, и Александру вдруг стало ясно: она тоже вошла сюда не как человек, который ищет милости, а как хозяйка другого дома, временно поставленного на паузу. Нарцисса сделала едва заметный шаг вперед. - Гостевое право установлено. С этого момента вы под нашей защитой до конца оговоренного срока. Ни один человек в этом доме не вправе ставить это под вопрос. Она говорила не для красоты. Не для них даже. Скорее для самого пространства. Будто древний дом нужно уведомить правильно, чтобы он включился в защиту без трещин. Александр почувствовал это почти кожей. Дом отвечал. Не любовью. Не радостью. Но признанием формы. Контуры защиты здесь были другими, чем у Диггори. Не круг живого дыхания, не переплетение домашней магии в ступенях, кухне, яблонях, калитке и чашках на полке. Здесь защита ложилась как многослойный панцирь - холодно, точно, без сантимента. Как броня, привыкшая считать, что лучшая забота - не позволить миру войти, а не согреть того, кто уже внутри. - Вам подготовили комнаты в северном гостевом крыле, - продолжил Люциус. - Там самый сильный внутренний контур. Восточная галерея закрыта. Южная библиотека - тоже. Если вам понадобится связь с внешним миром, письма будут уходить через мой дом до отдельного уведомления. Камины ограничены. Внутренние правила вам объяснят. - Очаровательно, - пробормотал Амос. Люциус даже не моргнул. - Безопасность редко бывает очаровательной. На эту фразу Драко, кажется, почти закатил глаза. Почти. Настолько слабо, что любой посторонний счел бы это игрой света. Но Александр заметил. И сам удивился, что заметил. - Если вам потребуется что-то сверх оговоренного, скажите мне, - сказала Нарцисса. Потом впервые за весь вечер посмотрела прямо на Александра. - Не стесняйтесь путать вежливость с молчанием. Это распространенная ошибка в подобных домах. Вот это уже было неожиданно. Не теплота. Теплоты не было. Но ирония в адрес собственного дома, произнесенная вслух при Люциусе, звучала почти как отдельный жест. Люциус слегка повернул голову. Посмотрел на жену. Потом очень сухо сказал: - Нарцисса склонна переоценивать мою привязанность к бессмысленным церемониям. Но да. Если вам что-то нужно, лучше просить прямо. Амос кашлянул. Судя по лицу, исключительно затем, чтобы не сказать сразу несколько вещей, от которых это гостеприимство могло бы стать менее цивилизованным. Лина кивнула. - Мы поняли. Драко до этого молчал. Потом вдруг произнес, обращаясь то ли к Александру, то ли ко всей ситуации сразу: - На вашем месте я бы не пытался запомнить дорогу с первого раза. Мэнор любит делать вид, что его планировка - это моральное испытание. Амос вскинул брови. Люциус чуть сузил глаза. Но Александр, к собственному раздражению, ощутил почти благодарность. Не за слова. За тон. Он был живым. Нормальным. Колким. Как будто хоть кто-то в этом идеально выстроенном холле признавал, что происходящее по-человечески странно. - Спасибо, - сказал Александр. Драко пожал плечом, уже как будто жалея, что вообще открыл рот. - Это не забота. Просто констатация. - Разумеется, - отозвался Седрик раньше, чем Александр успел что-то придумать. И вот тут в воздухе на долю секунды возникло напряжение другого сорта. Не опасность. Распознавание. Драко перевел взгляд на Седрика. Потом на его плечо, стоящее слишком близко к Александрову. Потом снова на Александра. Никакой откровенной реакции. Но слишком длинный, слишком точный взгляд. Он увидел. Не обязательно сейчас понял впервые. Но увидел под этой крышей уже как факт. Нарцисса хлопнула в ладони едва слышно. Из боковой двери тут же вышли два домовых эльфа в серых наволочках с тонкой вышивкой по краю. Не жалкие, запуганные создания вроде тех, что обслуживали некоторые богатые дома, а удивительно тихие, почти бесшумные существа с тем особым выражением лиц, которое бывает у слуг старых мест - они знают слишком много, слишком давно и потому почти перестают быть заметными. - Фен и Трисс проводят гостей, - сказала Нарцисса. Они пошли за эльфами по длинной галерее, и только когда холл с Малфоями остался позади, Александр понял, что все это время дышал как-то не так. Не поверхностно. Слишком осторожно. Будто любой лишний вдох мог счесться нарушением правил дома. Северное крыло оказалось красивым и совершенно нежилым. Даже не пустым - именно нежилым. Разница между этими состояниями огромна, если ты вырос в местах, где человеческое присутствие делает пространство пригодным. Здесь же комнаты выглядели так, будто их поддерживают безукоризненно, но пользуются ими только в случае особой необходимости. Темные ковры. Светлые стены. Тонкие серебряные лампы. Камины с вычищенной решеткой. Гостевые спальни, где все лежит ровно там, где должно лежать, а потому ни одна вещь не кажется своей заранее. Лине и Амосу отвели одну большую комнату. Седрику - соседнюю. Александру - через маленькую гостиную между ними. Он увидел это и застыл на пороге. Не потому, что комната была плохой. Наоборот. Слишком хорошей. Слишком правильной. Слишком отдельной. Лина заметила сразу. - Алекс? Он повернулся. - Почему я не с вами? Слова прозвучали резко. Почти по-детски. И в эту секунду стало страшно стыдно. Но возвращать их было поздно. Лина несколько секунд смотрела на него. Потом спокойно сказала: - Потому что в этом доме тебя принимают как отдельного гостя, а не как приложение к нам. И потому что, если честно, им не пришло бы в голову сделать иначе. Это было правдой. И именно поэтому больнее всего. - Но, - добавила она мягче, - между нашими комнатами две двери. И если ты хочешь, эта гостиная будет считаться общей. Дом домом делают не стены, а люди, которые в них переходят. Амос, уже кидавший сумку на кресло с видом человека, крайне недовольного креслом, домом и историей магической аристократии в целом, проворчал: - А если кто-то будет против, я с наслаждением объясню ему, что у Диггори нет привычки бросать своих по разным углам ради чужой архитектурной гордости. Седрик, стоявший чуть в стороне, тихо выдохнул. То ли смешок. То ли облегчение. Этим все и решилось. Домовые эльфы принесли чай, теплую воду и несколько подносов с едой, к которой никто почти не притронулся. Лина все равно заставила их поесть хотя бы чуть-чуть. Амос после двух чашек чая стал еще мрачнее, что, по мнению Лины, значило только одно - силы к нему возвращаются. Седрик молчал большую часть времени, но его молчание было не провальным, а внимательным. Александр же чувствовал, как в голове все еще звучит голос за дверью из прошлой ночи и накладывается на ровный голос Нарциссы: "под нашей защитой". Защита без тепла. Тепло без дома. Дом без возвращения. И между ними - сам он, сидящий в чужой гостиной с серебряной лампой над столом и пытающийся не думать о том, что теперь даже собственная бессонница получила у Малфоев отдельную комнату. Когда Лина наконец ушла в свою спальню, Амос - вместе с ней, ворча о том, что "на таких кроватях невозможно спать из принципа", а мэнор затих до той степени, до какой вообще умеют затихать большие древние дома, Александр остался в общей гостиной один. Не надолго. Седрик вышел через несколько минут. На нем была темная рубашка, расстегнутая у горла. Волосы после умывания еще не улеглись. Лицо в мягком свете лампы казалось не младше и не старше - просто особенно ясным в усталости. Он прислонился плечом к дверному косяку. - Тоже не спится? Александр усмехнулся. Очень слабо. - Мы с тобой скоро можем открыть клуб очень уставших людей с плохими вопросами. Седрик подошел ближе. Сел напротив на край дивана. Оглядел гостиную так, будто оценивал не комфорт, а степень чужеродности. - Красиво, - сказал он. Потом, после паузы, добавил: - Как внутри шкатулки для семейных секретов. Александр кивнул. Именно так. Красиво не для жизни, а для сохранения правильной формы того, что должно лежать на месте. - Ты думаешь, нас действительно не тронут здесь? - спросил он. Седрик не ответил сразу. - Думаю, попробовать им будет дороже. Это уже немало. - Звучит не очень успокаивающе. - А я и не стараюсь успокаивать. Просто не хочу тебе врать. Некоторое время они молчали. Слышно было только, как где-то далеко, в самой глубине дома, тикают часы. Не хогвартские. И не домашние. Малфоевские. Наверное, даже время здесь звучало так, будто принадлежит роду, а не человеку. - Драко знает, - сказал Александр вдруг. Это не было вопросом. Скорее фактом, который надо было произнести вслух, чтобы он занял свое место. Седрик медленно кивнул. - Да. Похоже на то. - И ты так спокойно об этом говоришь? Седрик посмотрел на него долгим, почти утомленным взглядом. - Алекс. Мы пришли жить под их крышу. Как ты себе представляешь, что можно остаться для него загадочной метафорой? Александр закрыл глаза на секунду. Справедливо. Слишком справедливо. - Я не этого боюсь, - сказал он. - А чего? Он поискал слова. Не нашел нормальных. Пришлось говорить честно. - Не знаю. Что он будет смотреть так, будто уже понял про меня что-то раньше меня самого. Что ему это покажется... Неуместным. Забавным. Слабым. Что угодно. Седрик долго молчал. Потом вдруг очень тихо сказал: - Мне кажется, Драко Малфой слишком привык жить среди чужих неуместностей, чтобы считать чувства главной из них. Эта фраза была неожиданной. Странно точной. И почему-то очень в духе именно Седрика - не оправдывать, не романтизировать, просто видеть в людях сложность там, где другие довольствуются ярлыком. Седрик поднялся. Подошел к окну. Осторожно приоткрыл тяжелую портьеру. За стеклом не было сада в привычном смысле. Только темный кусок внутреннего двора, дальняя тень фонтана и строго подстриженные силуэты кустов. Нигде ни одного случайного движения. Даже ночь в Малфой-мэноре казалась дрессированной. И все же на камне под окном лежало перо. Они оба увидели его одновременно. Маленькое. Почти черное. С едва заметным синим отливом у стержня. А вокруг по краю подоконника шел тонкий иней. - Нокс, - выдохнул Александр. Седрик не улыбнулся. Но в лице у него что-то стало мягче. Живее. Как всегда, когда этот темный упрямый феникс находил их снова. Александр открыл окно. Ночной воздух здесь был холоднее, чем в Хогвартсе, и пах не травой, а белыми цветами, влажным камнем и чем-то металлическим, будто сама защита мэнора имела запах. Он взял перо. Оно было прохладным. Настоящим. И в ту же секунду где-то совсем рядом, в глубине сада или на крыше - не разобрать - послышался очень тихий, почти стеклянный перелив. Не птичий крик. Скорее отзвук крыла по инею. Седрик шагнул ближе. - Он тоже нас нашел. - Да. Александр смотрел в темноту и почему-то вдруг подумал не о Ноксе даже, а о том, как странно устроена магия дома. Малфой-мэнор не нравился ему. Не мог нравиться. Но защита здесь была сильной. Чужой. Холодной. И в эту чужую крепость Нокс все равно сумел принести кусок их собственной жизни. Как будто ни один дом не имеет права быть закрытым настолько, чтобы живое не нашло туда дороги. - Пойдем спать, - сказал Седрик спустя какое-то время. - Иначе завтра мы оба будем выглядеть как два призрака, которых мэнор решил пока оставить в декоративных целях. Александр почти улыбнулся. Закрыл окно. Перо убрал в карман. Когда он уже шел к своей двери, Седрик тихо позвал: - Алекс. Он обернулся. Седрик стоял в полутьме между комнатами, опираясь ладонью о спинку кресла. Ни шага ближе. Ни шага дальше. Но голос у него был такой, будто между ними в эту секунду вообще не было пространства. - Это не дом. Я знаю. Но это и не плен. Постарайся не дать им перепутаться в голове. Вот это и было самое трудное. И, возможно, именно поэтому нужно было услышать вслух. - Хорошо, - сказал Александр. И добавил, потому что не сказать уже не мог: - Не исчезай завтра совсем в их правилах. Седрик на это тихо выдохнул. То ли смех. То ли что-то еще теплее. - Ты тоже. Утро в мэноре началось не светом, а порядком. Александр понял это еще до того, как открыл глаза окончательно. Здесь не было кухонной возни, не было Амосовой ругани на гномов, не было шагов Лины, ставящей чайник с тем звоном, который не может не разбудить половину дома. Вместо этого было почти идеальное молчание, нарушаемое только далеким движением по коридору и тихим стуком в дверь в точно рассчитанный момент. На пороге, когда он открыл, стоял домовой эльф с подносом. Чай. Вода. Письмо на серебряном блюдце. - Мастер Драко спрашивает, соизволит ли гость Этерна спуститься к завтраку или предпочтет и дальше считать нашу лестницу политической провокацией, - выпалил эльф на одном дыхании и тут же поклонился так низко, будто сам не понял, насколько это было похоже на стиль хозяина. Александр моргнул. Потом вдруг, против воли, почувствовал что-то похожее на сухое, почти болезненное облегчение. Живой человек в этом доме еще существует. И его зовут Драко Малфой. - Скажи мастеру Драко, что я спущусь, - ответил он. Эльф исчез сразу. Завтрак проходил в длинной светлой столовой, где окна выходили на парк с идеально подстриженными тисами. Стол был слишком длинным для шести человек. Серебро - слишком безупречным. Хлеб - еще теплым. Все выглядело так, будто еда здесь никогда не бывает главным, только частью общей формы. Люциус сидел во главе стола. Нарцисса - напротив. Драко - справа, уже с чашкой чая в руке и с тем выражением лица, которое означает: я не рад никому, но некоторым меньше. Лина и Амос расположились с другой стороны. Седрик - рядом с Александром. - Доброе утро, - сказала Нарцисса. Так, будто утро действительно может быть добрым в доме, где за одну ночь стало на четыре беженца и одну древнюю линию больше. - Утро, - мрачно отозвался Амос. Люциус положил нож рядом с тарелкой. Не громко. Но Александр почему-то сразу понял: сейчас начнутся правила. - До конца вашего пребывания здесь, - сказал Люциус, - письма будут проходить через внутренний контур дома. Это не обсуждается. Каминная сеть закрыта, кроме согласованных переходов. Северный парк открыт для прогулок. Восточная часть сада - нет. Библиотеки и архивные комнаты - по отдельному допуску. О входящих посетителях вы будете уведомлены заранее, если сочту нужным. Если не сочту - значит, необходимости знать не было. Амос медленно поднял взгляд от чашки. - Вы невероятно умеете превращать гостеприимство в дисциплинарный устав. - Я невероятно умею удерживать живых людей под крышей, по которой уже пытались ударить, - холодно ответил Люциус. - Если вас интересует мягкая версия безопасности, боюсь, вы выбрали не тот дом. Лина положила ладонь на стол. Не останавливая Амоса. Просто напоминая ему, что у них сейчас другая задача. - Мы поняли условия, - сказала она. Драко до этого молчал. Потом перевел взгляд на Александра и сказал, будто продолжая вчерашнюю тему: - Лестница, кстати, все еще политическая провокация. Так что ты вправе держать на нее обиду. Люциус чуть повернул голову к сыну. Нарцисса, напротив, опустила глаза в чашку, и по этой крошечной паузе Александр понял - да, это у них семейное. Просто проявляется по-разному. - Спасибо, - сказал он. Драко пожал плечом. - Это не дружелюбие. Не начинай заблуждаться раньше времени. - Разумеется. Седрик рядом едва заметно шевельнулся, и Александр понял, что тот тоже расслышал в этой колкости не вражду, а что-то куда полезнее - признание факта присутствия. Днем мэнор показал себя иначе. Если ночью он был холодной крепостью, то при свете становился старой системой. Не домом, а именно системой пространства, построенной для того, чтобы впечатлять, удерживать, сортировать, защищать и наблюдать одновременно. Галереи с портретами. Белый зал с зимним садом под стеклянной крышей. Узкие коридоры, где свет ложился так, что никогда не угадаешь, кто первым выйдет из-за поворота. Черные двери, за которыми - то библиотека, то музыкальная комната, то какая-нибудь семейная гостиная, где, кажется, уже лет пятьдесят никто не смеялся в полный голос. Лина довольно быстро начала обживать их маленькое крыло вопреки самому мэнору. Попросила чайник попроще. Сдвинула кресло ближе к окну. Расстелила на столе свою дорожную салфетку с травяным узором, будто этим одним жестом напоминала пространству: да, мы под вашей крышей, но это не значит, что нас можно переложить по вашим полкам как удобнее. Амос ходил по комнатам с видом человека, который не доверяет даже шторам. Потом все же вышел в северный парк и вернулся только к обеду, заявив, что "если уж приходится жить в музее старокровной сдержанности, то хотя бы деревья у них настоящие". Седрик большую часть времени держался рядом, но не слишком близко. Не из страха перед Малфоями. Из того нового, тяжелого такта, который появился у них обоих после нападения. Под этой крышей все чувства как будто тоже становились виднее, и потому любая нежность требовала иной точности. После полудня Александр вышел в северный парк один. Здесь было красиво. Настолько красиво, что почти злило. Серебристые дорожки между темными тисами. Белый гравий. Гладь пруда, в котором отражался фасад мэнора, похожий на слишком аккуратную ложь о вечности. Статуи, наполовину скрытые зеленью. И над всем этим - защитное поле, едва ощутимое, но плотное настолько, что его магия отзывалась на него почти физически. Он остановился у края пруда и прикрыл глаза. У Диггори защита была живая. Теплая. Она шла от рук, кухни, дерева крыльца, калитки, от шагов, от привычек, от того, как Лина дважды в день поправляла полку с чашками, а Амос ругался на один и тот же гвоздь в сарае. Это была магия дома, выросшего вокруг людей. У Малфоев все было иначе. Здесь защита не росла. Ее выстроили. Вложили. Сплели так, как плетут доспех. И все же она держала. Мощно, холодно, безошибочно. Его собственная магия отозвалась на этот панцирь странным чувством. Не согласием и не отторжением. Скорее пониманием: да, это не мое. Но это работает. - Ты выглядишь так, будто споришь с лужайкой о политической теории, - раздалось за спиной. Александр обернулся. Драко стоял на дорожке, засунув руки в карманы темной мантии. Один. Без родителей. Без публики. И потому, возможно, еще более Малфой, чем в холле или столовой. - Я просто думаю, - сказал Александр. - Это видно. Обычно люди, которые просто смотрят на парк, выглядят тупее. Александр почти закатил глаза. Почти. - Ты всегда такой гостеприимный? - Только к тем, кого отец приглашает официальными письмами с черной печатью. Это редкая честь. Он подошел ближе. Остановился рядом, но не слишком. Посмотрел на пруд. На отражение дома. Потом очень спокойно сказал: - Кстати. Под этой крышей тебя никто не тронет. Ни тебя, ни Диггори. Отец не предлагал бы иначе. Александр смотрел на него несколько секунд. - Это должно меня успокоить? - Нет. Должно избавить тебя хотя бы от одной глупой мысли. Вот теперь Александр понял, что раздражается уже не всерьез. Скорее по инерции. - От какой? Драко скосил на него серые глаза. - От той, где ты во всем виноват. Не делай вид, что я не вижу. Это скучно. И снова - слишком точно. Слишком быстро. Слишком в духе Малфоя, который смотрит туда, куда другие из вежливости не глядят. - Ты не обязан... - А ты не обязан все время выглядеть так, будто тебя лично придумали для удобства чужих ударов, - перебил Драко. - Но, как видишь, оба провалились в свои обязанности. Он отвернулся к парку. - Если хочешь полезный факт вместо морального разговора: в доме уже знают, что вы не просто "семья чемпиона с другом". Никто не произнесет это вслух. Но знают. Александр почувствовал, как внутри что-то напряглось. - Что именно знают? Драко молчал ровно секунду. Потом сказал, не меняя тона: - Достаточно. В груди кольнуло. Не стыдом даже. Тем странным, почти болезненным ощущением, когда то, что было живым и тихим, оказывается увиденным чужими глазами под чужой крышей. - И тебя это забавляет? - спросил он. Драко посмотрел на него. На этот раз прямо. - Нет. Если бы забавляло, я бы сказал что-нибудь куда более мерзкое. Считай это щедростью. Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда вдруг добавил через плечо: - И еще. Не лезь пока в западную галерею. Там портреты старше и хуже воспитаны, чем отец. Оставив эту фразу висеть в воздухе, он ушел. Александр еще некоторое время стоял у пруда. Потом вдруг понял, что впервые с момента прибытия в мэнор у него получилось не просто выдержать чужой дом, а заметить в нем трещину, через которую можно дышать. Не теплоту. Не дружбу. Даже не союз. Но живую человеческую неровность в идеально холодной системе. Когда он вернулся, в их общей гостиной Лина раскладывала чайные чашки, словно делала это здесь уже год. Амос читал "Пророк" с выражением лица, при котором бумага обязана была сгореть от стыда, если бы имела совесть. Седрик поднял голову от книги. Взглядом спросил: как? Александр, не задумываясь, кивнул чуть заметно: живой. И, может быть, именно это и было главным изменением этой главы. Малфой-мэнор так и не стал менее чужим. Но перестал быть пространством, где их можно только держать. Внутри него уже обнаружилась первая живая неровность. И звали эту неровность Драко Малфой.