Последний из Этерна. Книга V: Орден Феникса

Они уехали из Малфой-мэнора в последние дни августа, когда лето уже начало трескаться по краям, но еще упрямо делало вид, что держится. Утро было сухим, прозрачным и холоднее, чем полагалось концу августа. Парк за окнами лежал слишком правильно - темные тисы, белая галька, гладь пруда, в которой отражался фасад дома, будто не построенный людьми, а вырезанный из одной большой идеи о порядке. Даже небо над мэнором выглядело так, словно и его здесь приучили не расползаться слишком вольно. Александр стоял у окна в общей гостиной северного крыла и смотрел на эту правильность с той усталой внимательностью, которую в последние недели начал узнавать в себе почти раньше, чем мысль успевала оформиться словами. Малфой-мэнор так и не стал менее чужим. Но перестал быть только угрозой. В этом и была главная трудность. Чужой дом можно ненавидеть спокойно, пока он остается только холодным, высокомерным и удобным для неприязни. Куда труднее жить внутри места, которое по-прежнему не вызывает любви, но каждый день подтверждает, что защита иногда приходит не в привычной форме и не от тех, кого ты хотел бы назвать своими. В их северном крыле уже стояли собранные вещи. Не так, как при бегстве из дома Диггори - тогда все складывалось слишком быстро, рвано, почти на ощупь. Теперь иначе. Без суеты. Но с тем ощущением, которое бывает у людей, уже переживших внезапную потерю пространства и потому не обманывающих себя словом "временный переезд" слишком глубоко. Лина застегивала дорожную сумку у дивана. Амос в который раз проверял, не забыл ли что-нибудь в ящиках, хотя за последние полчаса возвращался к ним трижды и каждый раз убеждался, что не забыл ничего, кроме возможности перестать злиться на Малфоев по расписанию. Седрик складывал книги. Не все. Только свои и те, что Александр брал из общей гостиной северного крыла. Настоящие библиотечные тома давно вернулись на место, и только после этого у Александра окончательно стало тише внутри - как будто он сумел вынести из библиотеки знание, не вынеся ничего такого, за что мэнор потом мог бы потребовать отдельную цену. Сегодня ночью они должны были переместиться на площадь Гриммо, 12. Решение приняли вчера вечером, после разговора Дамблдора с Люциусом. Не при них, разумеется. Но в таких домах, как Малфой-мэнор, решения не остаются тайной полностью даже тогда, когда их обсуждают за закрытыми дверями. Они просто меняют плотность воздуха. Лестницы начинают ждать, куда именно теперь поведут людей. Эльфы двигаются чуть иначе. Нарцисса за ужином говорит на полтона мягче. Люциус - суше. Драко встает из-за стола раньше всех и делает вид, что ему совершенно все равно, хотя это уже само по себе выдает слишком многое. Причины были логичны до омерзительности. До начала учебного года Малфой-мэнор действительно оставался сильнейшей доступной защитой. Но держать здесь и Диггори, и Этерну дольше означало превращать их присутствие из временного укрытия в политический знак. Ордену удобнее было собрать их на Гриммо. Для Амоса и Лины это означало не ночевку, а следующий временный дом - до восстановления их собственного и до новой полной защиты. Александру и Седрику - уйти в Хогвартс уже не из мэнора, а из места, которое открыто считалось домом Ордена, а не древней нейтральной крепостью со своей логикой и своей ценой. И все же мысль о том, что Малфой-мэнор останется позади, вызывала у Александра не облегчение, а какую-то странную пустоту. За эти дни он успел привыкнуть к библиотеке. К холодному шелесту больших галерей. К тому, как Нокс все чаще находил их и здесь, как будто даже чужая защита не могла ему помешать. К письмам, проходящим через чужие руки, но все равно доходящим. К Драко, который так и не стал ближе в простом и ясном смысле, но уже перестал быть фигурой, существующей только как школьный противник или старокровный свидетель. Он услышал шаги раньше, чем обернулся. Драко стоял в дверях общей гостиной. Без стука. Как почти всегда в последние дни, словно формально это все еще не было привычкой, но неформально уже давно стало. - Я пришел проверить, не вынесли ли вы случайно половину дома по карманам, - сказал он. Потом скользнул взглядом по сумкам и добавил: - Вижу, доверие к вам у меня было неоправданно высоким. Амос фыркнул. - Не переживай. Если бы я и собрался что-то украсть отсюда, то не серебряные подносы, а способность твоего отца говорить о войне так, будто он выбирает вино к ужину. Драко, к удивлению Александра, почти усмехнулся. - Сомневаюсь, что это передается без осложнений. Лина выпрямилась у дивана. - Мы уезжаем сразу после обеда? - Да. Мать велела передать, что доступ на Гриммо откроют через наш северный камин. Отец считает, что так чище по следу. - Разумеется, - мрачно пробормотал Амос. - Даже наше бегство из вашего дома должно быть сделано стильно. Драко пропустил это мимо себя. Посмотрел на Александра. - Ты взял записи? Вопрос был обычный. Почти. Но оба знали, о чем именно речь. Не о книгах. О листах, где Александр за последние вечера выписывал для себя слова, найденные в библиотеке. Последняя полная линия. Посланник Жизни. Право Руки. Покров. - Да, - ответил Александр. Драко кивнул. На секунду замолчал. Потом, почти как бы между прочим, сказал: - Западная галерея сегодня особенно мерзкая. Один из прадедов уже дважды пытался выяснить у эльфов, правда ли, что "юный Этерна" уезжает вместе с Диггори. Я счел, что семейная живопись пока не готова к моему подлинному мнению по этому вопросу. Александр не удержался. Улыбнулся. Очень коротко. Но честно. - Спасибо. - За что? За подавление внутреннего музейного бунта? - За то, что не дал им сделать из этого представление. Драко дернул плечом. Не от смущения. От раздражения на сам факт разговора о чем-то слишком настоящем. - Я уже говорил. Под этой крышей некоторые вещи либо не трогают, либо заслуживают право называться скотами без оговорок. Можешь выбрать любую формулировку, которая тебе приятнее. Он развернулся, будто собирался уйти. Но Лина вдруг сказала: - Драко. Он обернулся почти сразу. - Да, миссис Диггори? Лина смотрела на него спокойно. По-взрослому. Так, как смотрят не на чужого ребенка уже, а на человека, от которого заметили и приняли определенные решения, даже если он сам делает вид, будто ничего не совершал. - Спасибо, - сказала она. - За библиотеку. За галерею. И за то, что ты не дал нашему пребыванию здесь стать хуже, чем оно и так уже было. Драко замер. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы Александр понял: к такой благодарности впрямую его, кажется, действительно не готовили. - Это не добродетель, - сказал он наконец. И голос вышел суше, чем обычно. - Просто здравый смысл. - Здравый смысл тоже иногда требует характера, - спокойно ответила Лина. На это Драко уже ничего не сказал. Просто кивнул. И вышел. После него в гостиной на несколько секунд стало очень тихо. Амос посмотрел на закрывшуюся дверь. Потом на Лину. - И вот так, значит. Мы дошли до стадии, где я вынужден признать, что Малфой-младший в некоторых вопросах воспитан лучше, чем можно было опасаться. - Ты еще переживешь, - сказала Лина. - Не уверен. Седрик, стоявший у стола, вдруг тихо усмехнулся. Александр поднял на него глаза. И впервые за это утро в груди стало не так пусто. Они обедали отдельно. Не в длинной парадной столовой, а в малой северной, куда Нарцисса распорядилась накрыть стол "для прощального удобства". Само словосочетание было настолько малфоевским, что Амос потом еще десять минут бормотал под нос нечто про людей, которые даже прощание стараются подать как архитектурное решение. И все же отдельный стол оказался добрым жестом. Тихим. Точным. Таким, за который в этом доме не благодарят слишком громко. Нарцисса пришла перед самым окончанием еды. Она вошла без сопровождения и без лишнего звука, как всегда. Светло-серая мантия. Собранные волосы. Лицо, которое большинство людей назвали бы холодным, если бы не знали, как выглядит настоящий холод. Нарцисса была не холодной. Она была предельно экономной на внешние движения души, но именно поэтому каждая малейшая перемена в ее лице значила больше, чем у большинства людей целый монолог. - Камин откроют через полчаса, - сказала она. Потом посмотрела на Лину и Амоса. - Мне жаль, что ваше пребывание здесь началось и закончилось такими обстоятельствами. При других временах я предпочла бы менее уродливый повод для знакомства. Амос откинулся на спинку стула. - При других временах, вероятно, я предпочел бы познакомиться с вами на расстоянии хотя бы одного графства. Но, к сожалению, времена действительно уродливые. Уголок рта Нарциссы едва заметно дрогнул. То ли за усмешку, то ли за признание удачного ответа. - С этим не спорю. Она перевела взгляд на Александра. - Библиотечный доступ, который ты получил здесь, остается неофициальным фактом этого дома. То, что ты прочитал, лучше пока не делать темой для открытого разговора за пределами доверенных людей. Старые имена любят просыпаться раньше, чем следует. Александр кивнул. - Я понимаю. - Хорошо. Она помолчала. - И еще. Если когда-нибудь позже тебе потребуется вернуться к тем книгам, напиши. Не Люциусу. Мне. Фраза прозвучала так неожиданно, что он не сразу понял ее до конца. Не разрешение. Не приглашение. Именно новая форма линии связи. Сдержанная. Четкая. Почти холодная. Но все-таки предложенная. - Спасибо, - сказал он. Нарцисса кивнула. Потом обернулась к Седрику. - Мистер Диггори. Береги себя. То, что однажды сломалось на пороге смерти, иногда делает вид, будто зажило быстрее, чем это происходит на самом деле. Вот теперь уже в комнате стало по-настоящему тихо. Седрик, как почти всегда в самые точные моменты, не моргнул и не отвел глаз. - Я знаю, - сказал он. Нарцисса несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула. И вышла. Амос медленно выдохнул. - Что ж. Теперь я официально испытываю тревожное уважение к женщине, которая способна сказать человеку "береги себя" так, будто это почти приказ по выживанию. Лина убрала салфетку на край тарелки. - Вряд ли в их семье это разделяют жестко. Когда камин открылся, дождь уже успел начаться снова. Он шел не бурно, а густо, как будто сам август медленно и без особой надежды размывал края лета перед тем, как отдать его школе, Министерству, газетам и всему тому новому году, который уже ждал их за поворотом. Северная гостиная северного крыла выглядела собранной и слишком аккуратной после того, как эльфы унесли последние чашки. Сумки стояли у стены. Огонь в камине был ярко-зеленым. Люциус не пришел прощаться. Это тоже было по-малфоевски. Нарцисса и Драко стояли у двери. Александр, глядя на пламя, вдруг понял, что не хочет уходить так, будто эти дни были только затянувшейся формальностью. Он повернулся к Драко. - Ты был прав насчет портретов, - сказал он. - Они действительно хуже воспитаны, чем твой отец. На секунду в серых глазах мелькнуло почти настоящее удивление. Потом Драко, конечно, взял себя в руки. - Не зазнавайся. Это все еще очень слабое утешение. - Все равно. Спасибо. Вот теперь Драко посмотрел уже прямо. И в лице у него на короткий миг появилось что-то странное - не мягкость, не неловкость, а то редкое состояние, когда человек уже понимает, что обычной колкостью не отделаться, но привычки отвечать честно вслух у него еще нет. - Ты не обязан... - начал он. Потом осекся. Выдохнул. - Просто не делай из этого финал. Это был не финал. Не дружба еще. Не союз с понятным названием. Но и не школьная вражда. Не чужая древняя кровь. Не просто мальчик из другого мира, стоящий на другом берегу. Что-то между. Живое. Неудобное. И именно потому ценное. - Хорошо, - сказал Александр. Лина обняла Нарциссу не сразу. Сначала обе женщины просто посмотрели друг на друга с той редкой взрослой прямотой, которая бывает, когда слишком многое между людьми не названо вслух, но уже признано по-настоящему. Потом Лина все-таки сделала шаг вперед. Не по-светски. По-человечески. Нарцисса не отстранилась. Амос коротко кивнул Драко так, будто признавал сразу две вещи - что мальчишка все-таки не безнадежен и что говорить об этом вслух он, конечно, не собирается. Седрик же задержался у Драко на долю секунды дольше. И тихо сказал: - Береги библиотеку. Мне кажется, она тебя переживет, но это не повод облегчать ей задачу. Драко на это почти усмехнулся. - А ты, Диггори, береги свои трагические афоризмы. В Хогвартсе без меня их будет некому переносить достойно. Они шагнули в камин. Зеленое пламя снова вывернуло пространство, и когда мир сложился обратно, запах изменился раньше, чем зрение. Пыль. Капуста. Старое дерево. Заклятая сырость. Кошачья шерсть. Кухня, где слишком много людей слишком долго пытаются жить как штаб, убежище и странный семейный дом одновременно. Площадь Гриммо, 12 встретила их не красотой, а жизнью. Не уютом даже. Именно жизнью - неровной, шумной, немного усталой, обставленной разномастной мебелью и затянутой старыми шторами, в которых будто застряли сразу три поколения чужих ссор. Кухня была полна света, слишком теплого после Малфой-мэнора. На столе стоял чайник. У стены громоздился буфет. Домовой эльф, увидев новых прибывших, издал такой звук, будто кто-то нанес личное оскорбление всему смыслу его существования. Молли Уизли, наоборот, поднялась с места так быстро, словно все это время ждала именно их. Рядом были Гермиона и Рон. Чуть поодаль - Гарри. И Сириус. От этого сочетания у Александра в груди что-то резко, почти болезненно сдвинулось. Гриммо не был безопасным в красивом смысле. Не был ровным. Не был удобным. Но здесь все стояло на своих местах не потому, что так приказала архитектура, а потому, что люди уже успели наполнить дом собой, своей усталостью, своими голосами и упрямством продолжать жить даже в месте, которое когда-то явно не предназначалось для такой версии семьи. - Наконец-то! - сказала Молли. И в этих двух словах было столько человеческого тепла, что после серебряной сдержанности Малфой-мэнора оно почти ошпарило. Гарри поднялся первым. Не медленно. Не слишком сдержанно. Просто как человек, который последние недели видел Александра только в письмах и все это время держал в себе куда больше, чем умел говорить ровно. - Ты как? - спросил он. И вопрос прозвучал так по-гарриевски, что Александр впервые за весь день не знал, хочется ему смеяться или сорваться. - Не знаю, - сказал он честно. - Значит, живой, - ответил Гарри. И коротко кивнул. - Уже неплохо. Рон, разумеется, сказал: - Мерлин, вы правда жили у Малфоев? Прямо внутри? И что, ничего не отвалилось? А потом поймал взгляд Молли и тут же добавил: - Я имею в виду, у всех все цело? Ну... почти. Гермиона подошла ближе. Обняла Александра коротко, но крепко, как человек, слишком уставший в последние недели бояться за друзей на расстоянии. - Я рада, что ты здесь, - сказала она тихо. Потом перевела взгляд на Лину и Амоса, и тот же теплый, собранный тон появился в ее голосе уже взрослым образом: - Мы подготовили вам комнаты наверху. И Молли попросила сказать, что никакие споры не принимаются, сначала чай. Лина улыбнулась. По-настоящему. Почти впервые за день. - Вот это уже звучит как дом. И, может быть, именно в эту секунду Александр понял главное различие между Гриммо и Малфой-мэнором. Оба места были убежищем. Оба держали удар. Но если Малфой-мэнор удерживал их как признанную древнюю линию под своей защитой, то Гриммо, при всей своей темной старой тяжести, принимал их просто как людей, которых нужно усадить, напоить чаем и вписать в живую, кривую, настоящую ткань общего дома. Сириус поднялся позже всех. Подошел к Амосу. Пожал ему руку крепко, без лишних слов. Потом так же коротко кивнул Александру и Седрику. - Здесь не особенно красиво, - сказал он. - Но, по крайней мере, мы никого не прячем в фарфоровой шкатулке. Амос тихо, почти с облегчением хмыкнул. - Спасибо. Я как раз пытался найти этому дому правильную характеристику. Кричер у буфета сдавленно простонал что-то о "невыносимом засилье предателей крови и прочих ужасов". Сириус, не оборачиваясь, рявкнул: - Еще слово, и ты месяц чистишь чердак вручную. На что домовой эльф, конечно, только сильнее зашипел себе под нос. И все же даже это, как ни странно, делало кухню более живой. Когда сумки отнесли наверх, чай налили, Рон успел задать два дурацких вопроса про Малфой-мэнор, Гермиона - один очень точный про нападение, а Гарри - ни одного, только все время держал Александра в поле зрения, будто проверял не просто факт его присутствия, а степень возвращенности в живой мир, вечер стал мягче. Не легче. Мягче. Седрик сидел рядом. Не вплотную. Но достаточно. И это уже не хотелось скрывать внутренне так мучительно, как еще пару месяцев назад. Потому что после кладбища, после дома Диггори, после мэнора и письма с черной печатью сама жизнь стала слишком реальной, чтобы продолжать тратить ее на постоянное не-называние. И когда позже, уже после ужина, когда Рон и Молли ушли спорить с Кричером, Сириус поднялся к Дамблдору, Лина осталась с Амосом у камина, а в кухне остались только он, Гарри, Гермиона и Седрик, Александр вдруг понял, что дальше откладывать нельзя. Не потому, что их кто-то прижал. Потому, что это уже давно часть правды. Он поставил чашку на стол. - Мне надо вам кое-что сказать, - произнес он. Гарри поднял голову сразу. Гермиона - тоже. Седрик рядом очень тихо выдохнул, и этого одного выдоха хватило, чтобы мир на секунду сжался до невозможной ясности. - Мы с Седриком... - начал Александр. И, как всегда в самые важные моменты, обнаружил, что слова неожиданно просты. - Мы вместе. Тишина в кухне не стала тяжелой. Скорее точной. Гарри смотрел на него несколько секунд. Потом перевел взгляд на Седрика. Потом обратно. - Я, вообще-то, уже понял, - сказал он. И тут же будто сам смутился от прямоты собственных слов. - Не в смысле, что вы мне отчитались. Просто... Он поморщился. - Алекс, я не слепой. Ты так на него смотришь с прошлого года, что понять мог кто угодно. Я просто ждал, когда ты сам это скажешь. Гермиона тихо улыбнулась. Очень тепло. Без удивления. - Я тоже, - сказала она. - И рада, что ты сказал нам сам. Вот так. Без пафоса. Без допроса. Без неловкой драматизации. И именно поэтому у Александра вдруг так резко, так глубоко свело внутри все, что на секунду пришлось опустить глаза. Не из-за стыда. Из-за облегчения, которое оказалось куда сильнее и страшнее, чем он готов был признать. Седрик рядом молчал. Но Александр чувствовал, как тот тоже слушает эту тишину очень внимательно. - Это ничего не меняет, - быстро сказал Гарри. Потом поморщился еще сильнее. - Нет, меняет. Дементор. Ты понял. Я не против, ясно? Просто... Он замолчал. Выдохнул. И договорил уже тише: - Только не исчезай. Александр поднял голову. - Что? Гарри смотрел прямо. Очень прямо. Без подростковой неловкости. С тем взрослым упрямством, которое в нем всегда появлялось там, где дело касалось потери. - Я не против. Вообще. То, что у тебя теперь есть он, - это хорошо. Правда. Только... Он пожал плечом, будто злился на самого себя за необходимость объяснять очевидное. - Не исчезай от нас совсем. Ладно? Вот теперь сердце сжалось уже не от облегчения, а от той страшной, нежной правды, которая живет только в глубоких дружбах. Не ревность. Не требование выбора. Страх быть отодвинутым от человека, которого жизнь и так все время пытается утянуть в чужие центры боли. - Не исчезну, - сказал Александр. Это было не обещание, что он теперь сумеет все идеально. Просто правда. Гермиона осторожно коснулась его руки. - И еще. Если кто-то в школе попробует сделать из этого мерзость или сплетню, вы не останетесь одни. Пусть это будет сразу ясно. Седрик, до этого молчавший, наконец сказал: - Спасибо. И голос у него был таким тихим и живым, что Александр вдруг очень ясно понял: да, именно ради этой минуты стоило говорить. Не ради формального признания. А ради того, чтобы близкие люди теперь стояли с ними внутри правды, а не вокруг догадок. За окном кухни площадь Гриммо тонула в вечернем тумане. Дом скрипел. На лестнице кто-то прошел. Где-то наверху хлопнула дверь. Старое, непростое, временами почти враждебное место дышало вокруг них своим тяжелым прошлым. И все же именно здесь, за кухонным столом, среди чая, крошек и уставших лиц, правда вдруг стала не опаснее, а легче. Не потому, что мир изменился. Потому, что внутри него стало на двух союзников больше. Позже, когда они с Седриком поднимались по лестнице наверх, не касаясь друг друга на людях, но все равно двигаясь с той внутренней сонастроенностью, которую уже не спутать ни с чем, Александр вдруг почувствовал, что Гриммо принял их чуть глубже. Не магией. Людьми. А это, возможно, и было самым прочным видом защиты из всех возможных.