Последний из Этерна. Книга V: Орден Феникса

К концу мая Хогвартс жил сразу в двух временах. В одном были экзамены. Чернила. Шорох пергамента. Раздраженные вздохи в библиотеке. Повторение дат, формул, законов Гэмпа и причин гоблинских восстаний. Обычная школьная усталость, которая, если смотреть на нее достаточно долго, почти могла сойти за нормальную жизнь. В другом времени жили Амбридж, приказы, отсутствие Дамблдора, шрам, сны, О.Д., Снегг, чужая воля за пределами собственных мыслей и ощущение, что война уже давно началась, просто взрослые по-прежнему спорят, как ее правильнее назвать на бумаге. После ухода Дамблдора школа стала хуже не сразу. Именно это и было самым мерзким. Замок не рухнул. Не закричал. Не стал чужим целиком. Он просто оказался предоставлен Амбридж почти без противовеса. Ее распоряжения висели на стенах, как розовые язвы. Ее язык полз по коридорам, проникал в голоса старост, в усердие тех, кому неожиданно понравилось присматривать за чужими маршрутами и чужими разговорами. Все это было настолько отвратительно знакомо, что иногда Гарри казалось - она даже не человек, а сама бумажная часть Министерства, внезапно научившаяся ходить, пить чай и улыбаться. Гарри жил сразу в обоих временах и не принадлежал полностью ни одному. Днем он писал эссе и делал вид, что помнит даты. Вечером шел на окклюменцию, где Снегг раз за разом выбивал у него из головы не только защиту, но и саму уверенность в праве на внутреннюю границу. Ночью видел коридор. Дверь. Иногда - не только дверь. Иногда змеиный, скользкий голод. Иногда то чувство, от которого он просыпался уже с рукой на шраме, не понимая, где кончается боль и начинается кто-то другой. Весна шла к лету, но теплее от этого не становилось. О.Д. оставался одним из немногих мест, где мир все еще звучал по-человечески. Там Гарри мог говорить прямо. Мог злиться без того, чтобы ему объясняли взрослую пользу послушания. Мог учить. Не играть в великого спасителя, не быть школьной легендой, а просто показывать, как ставить щит, как не заваливаться назад, как не замирать перед ударом и как, если уж очень страшно, хотя бы делать вид, будто это не так, пока тело не поверит. Иногда Александру приходилось тихо собирать комнату обратно, когда Гаррин огонь становился слишком резким для тех, кто еще только учился не распадаться. Иногда Гермиона останавливала их всех одним взглядом раньше, чем они сами понимали, что сейчас снова сорвутся в хаос. Иногда Нокс сидел под потолком, темный и холодный, и Гарри ловил себя на странном, почти детском ощущении, что, пока эта птица рядом, чужой мрак не сможет взять комнату сразу. Но даже О.Д. уже не спасал полностью. После занятий со Снеггом Гарри иногда выходил с таким лицом, будто его не просто учили защите, а вытаскивали наружу внутренности и потом недовольно рассматривали, почему они недостаточно аккуратно уложены. Снегг не кричал. Почти не язвил даже. От этого было только хуже. Он просто входил в голову, как в чужой дом, куда имеет полное право войти, и любое сопротивление Гарри тут же объявлял доказательством его подростковой неспособности к дисциплине. После таких вечеров Гарри хотелось либо ударить кого-нибудь, либо исчезнуть. Обычно он выбирал второе, а потом Александр находил его где-нибудь у окна, в пустом классе или на лестнице, садился рядом и говорил что-нибудь простое, ужасно неуместное и оттого спасительное. Седрик тоже теперь был в О.Д. Позже других. Вовремя. И его присутствие по-прежнему странно меняло рисунок комнаты. Не давило. Не перетягивало на себя. Просто делало все чуть цельнее. Даже Гарри, который никогда бы не признал этого вслух, чувствовал: когда Седрик в круге, О.Д. меньше похож на отчаянную школьную выдумку и больше - на настоящую линию сопротивления. Не потому, что Диггори старше. Потому, что он пришел не как символ, а как человек, прошедший через тот же ужас и не решивший после этого остаться в стороне. И все равно именно Гарри все чаще чувствовал себя отделенным от остальных. Не от дружбы. Не от верности. От собственного тела. От собственной головы. От мира, который все время норовил стать слишком узким, слишком темным, слишком похожим на чужой. Последняя неделя перед экзаменами вымотала его окончательно. Он почти перестал есть по утрам. Рон сперва ругался, потом замолк и просто сдвигал ему тарелку ближе, будто еда могла помочь тому, что явно уже не имело отношения к каше или тостам. Гермиона следила за датами экзаменов, за О.Д., за Амбридж, за тем, чтобы Гарри хотя бы открывал учебник до того, как закрыть глаза над ним. Александр время от времени просто смотрел на него этим своим слишком тихим взглядом, в котором не было жалости, но было опасное количество понимания. Иногда Гарри хотелось от такого взгляда сбежать. Иногда, наоборот, только он и удерживал. Историю магии они сдавали в жару. Не летнюю еще, но уже ту, майскую, от которой большие каменные залы вдруг становятся тяжелыми, стеклянными и сонными. Окна в Большом зале стояли распахнутые, и все равно воздух там почти не двигался. За зачарованным потолком висело бледное, слишком светлое небо. Сотни столов тянулись рядами. Чернильницы блестели. Перо скрипело. Вдоль рядов ходили надзиратели из экзаменационной комиссии - сухие, бесцветные люди, которым было совершенно все равно, что у пятнадцатилетних детей в головах живут не только даты, но и война. Гарри ненавидел Историю магии всем, что в нем еще не было занято шрамом, Амбридж и окклюменцией. Перед ним лежал пергамент с вопросами про Международный статут секретности, Вендолину Странную и восстания гоблинов. Он смотрел на строки, видел их и не мог заставить себя поверить, что эти строчки имеют хоть какое-то право на существование в мире, где у него уже несколько месяцев в голове живет коридор, а где-то за пределами школы ходит Волан-де-Морт. Чернила на кончике пера вспухли, дрогнули и упали жирной каплей на поле вопроса. Гарри моргнул. Снова уставился на пергамент. Слова разъезжались. Он написал что-то про четырнадцатый век. Зачеркнул. Попытался вспомнить дату. Ничего. Только жара. Шум крови в висках. И то мерзкое, уже слишком знакомое ощущение, будто сознание на секунду поскальзывается не туда. Он моргнул еще раз. И мир исчез. Сначала был коридор. Тот самый. Темный. Длинный. Настолько знакомый, что тело и правда знало его раньше мысли. Он уже не шел туда как гость. Не разглядывал стены. Просто скользил вперед с ужасной, животной уверенностью, что маршрут существует в нем самом. Потом дверь. Черная. Запертая. И сразу - дальше. Не дверь. Не коридор. Зал. Бесконечные ряды стеклянных сфер. Тусклый, мертвенный свет. Холод. Шепот. Голоса внутри стекла. Не слова даже, а бесконечное, тонкое, едва слышное шелестение будущего, заключенного в хрупкие шары. Стекло. Всюду стекло. И посреди этого - голос. Живой. Хриплый. Знакомый до удара в сердце. Сириус. Он был там. Связанный. Почти на коленях. Темная фигура над ним - высокая, страшная, с палочкой, как продолжением собственной воли. Лица Гарри не видел. Не нужно было. Он знал. - Отдай... - услышал он чужой, холодный голос. - Где оно? Сириус дернулся всем телом. Ответил что-то, чего Гарри не разобрал. Потом закричал. Крик ударил по стеклу. По шарам. По самому воздуху. И от него весь зал пропитался болью так ясно, что Гарри почувствовал ее у себя в груди. Палочка темной фигуры пошла вниз. Сириус опять вскрикнул. И тогда голос - другой, страшнее, потому что слишком спокойный, - произнес: - Поттер придет. Гарри рванулся вперед. Не как человек. Как чистое движение ужаса к тому, кого надо вытащить. И в эту секунду мир рухнул обратно. Он был в Большом зале. Перо валялось на полу. Кто-то вскочил. Чернила расплылись по пергаменту. Шрам горел так, будто по нему провели раскаленной проволокой. Один из надзирателей уже шел к нему между рядами с тем раздраженным выражением, которое появляется у взрослых, когда чужая катастрофа мешает процедуре. - Мистер Поттер? Гарри понял, что он стоит. Что только что закричал. По-настоящему. Посреди экзамена. Он открыл рот и не сразу нашел голос. - Мне... нужно выйти. Надзиратель начал что-то про правила. Другой подошел ближе. Кто-то из соседнего ряда обернулся. Александр, сидевший ближе к окнам, смотрел прямо на него с тем страшным, сосредоточенным вниманием, которое не оставляло места для притворства. Гермиона тоже уже подняла голову. Рон сидел белый как бумага. До конца экзамена оставались считаные минуты. Распоряжаться чужой болью комиссия умела хуже, чем чернилами. В итоге Гарри все-таки выпустили почти сразу после сигнала об окончании, велев немедленно идти к мадам Помфри, если ему "плохо". К мадам Помфри он, разумеется, не пошел. Он вылетел в боковой коридор, где от раскрытых окон тянуло пыльным майским теплом, и через минуту к нему уже подбежали Рон и Гермиона. Александр появился позже на несколько секунд, и, если бы Гарри был в состоянии замечать такие вещи, он бы понял, что тот, скорее всего, вообще никого не спрашивал. - Что случилось? - спросила Гермиона первой. Гарри даже не пытался собраться. Не было времени на красивое изложение. - Сириус, - выдохнул он. - В Министерстве. В том месте с... с шарами. Стеклянными. Они его держат. Он... Гарри сглотнул. Шрам жег. Голос дрожал. - Волан-де-Морт хочет что-то от него. Я видел. Сейчас. Рон побледнел. Гермиона сразу не ответила. Александр стоял чуть в стороне, но Гарри чувствовал его присутствие почти физически - как если бы кто-то держал воздух от распада, пока ты сам уже почти в нем захлебнулся. - Мы должны идти, - сказал Гарри. - Немедленно. - Подожди, - Гермиона шагнула ближе. - Гарри, подожди. Это может быть... - Нет. Не может. Это был не сон. Это сейчас. Он специально показал мне. Чтобы я пришел. Гарри вдруг сам услышал, как это звучит, и от этого стало только хуже. - Но если я не пойду... - Именно поэтому надо проверить, - очень тихо сказал Александр. Гарри резко повернулся к нему. Он не хотел слышать сомнение. Не сейчас. Не когда в голове все еще дрожал крик Сириуса и стеклянный шепот вокруг. Но в лице Александра не было сомнения. Вот что остановило сильнее, чем любые слова. - Я верю, что ты видел, - сказал тот. - Именно поэтому сначала надо проверить, что его правда нет на Гриммо. Не потому, что ты ошибаешься. Потому что если это ловушка, то она рассчитана именно на то, что ты рванешься без секунды на проверку. Гермиона тут же подхватила: - Да. Да, именно. Гарри, вспомни Артура. Тогда это было настоящее. Значит, теперь это тоже может быть настоящее. Но Волан-де-Морт знает, что связь есть. Он может использовать ее. Мы должны сначала связаться с домом. Гарри хотел сказать, что на это нет времени. Хотел крикнуть. Сорваться. Но шрам пульсировал, сердце било слишком быстро, а за всей этой паникой слишком ясно стояла одна страшная вещь: если он ошибется, пока Сириус действительно там, он никогда себе этого не простит. Если не проверит и это окажется ловушкой - тоже. Мир снова, как всегда, требовал от него невозможного выбора без времени на нормальную мысль. - Через камин, - сказал он. - У Амбридж в кабинете. Рон сразу вскинул голову. - Ты с ума сошел. - У тебя есть идея лучше? - огрызнулся Гарри. - Нет, но... - Значит, идем. Гермиона уже думала. Это было видно по тому, как быстро она перестроилась от ужаса к действию. - Джинни, Невилл, Луна, - сказала она. - Нам нужны люди на лестницах и у кабинета. Если нас поймают, одними разговорами не отделаемся. Рон, все еще бледный, кивнул. Александр только коротко сказал: - Я найду их. И ушел вниз по коридору так быстро, будто уже сам стал частью этого отчаянного плана. Остаток дня провалился в действие. Гарри помнил коридоры кусками. Джинни - собранная, злая, с лицом человека, которому никто в мире не объяснит, что брат ее друга сейчас должен просто сидеть и ждать. Невилл - бледный, но твердый. Луна - совершенно спокойная тем особым способом, который у нее всегда выглядел почти неземным, но на деле часто оказывался самой надежной формой присутствия. Рон, ругающийся вполголоса так часто, что ругань уже становилась способом держаться. Гермиона - холодная от концентрации. Александр - рядом, молчаливый, слишком собранный, чтобы Гарри мог позволить себе развалиться окончательно. Они добрались до кабинета Амбридж под вечер. Школа жила ужином. Коридоры были полны мягкого, обманчиво мирного гомона. Ни один из этих людей не знал, что в ближайшие минуты для Гарри весь мир опять сведется к огню в камине, стеклу и голосу. Джинни с Невиллом остались на лестнице. Луна - у поворота коридора. Рон встал у двери. Гермиона держала в голове весь план. Александр просто посмотрел на Гарри один раз и кивнул. Как будто этим кивком можно было удержать его от полного распада. Наверное, можно. Кабинет Амбридж пах кружевом, кошками и властью. Самой мерзкой формой власти - той, которая прячется под салфеткой, чайником и приторной улыбкой. Гарри почти ненавидел сам воздух внутри. Но времени на ненависть не было. Он опустился перед камином. Бросил летучий порох. Шепнул адрес. Огонь вспыхнул зеленым. Площадь Гриммо, 12 проступила в пламени так четко, что на секунду у него внутри все сжалось почти до надежды. Пустая кухня. Тени. Буфет. Стол. - Сириус! - прошептал он резко. - Сириус! Никого. Он позвал еще раз. И тогда в полумрак кухни медленно вошел Кричер. Старый, сгорбленный, отвратительно довольный собой. - Хозяина Блэка нет дома, - прохрипел он. Голос был таким мерзким, что у Гарри внутри все сразу упало. - Ушел к Темному Лорду туда, где его больше всего и ждали. Гермиона, стоявшая за спиной, резко втянула воздух. Рон выругался. Гарри почувствовал, как в голове снова открывается тот стеклянный, ледяной зал. - Лжешь! - прошипел он. Кричер осклабился. Не словами. Лицом. И это было хуже любой прямой насмешки. - Хозяина нет. Кричер сказал, что нет. Огонь дрогнул. Гарри рванулся назад. Встал. Мир снова стал слишком узким. - Это правда, - выдохнул он. - Я знал. Я знал. Мы идем. - Подожди, - Гермиона схватила его за рукав. - Кричер мог... - Нет! Гарри выдернул руку. - Он сказал, что Сириуса нет. Ты сама слышала. Ты слышала! Гермиона побледнела, но не отступила. - Да. Но он ненавидит Сириуса. И тебя. И он мог... Она не договорила. Потому что дверь кабинета распахнулась. Амбридж стояла на пороге. За ней - Инспекционная дружина. Слизеринцы. Когтевранский префект. И, чуть в стороне, Драко. Лицо у него было идеально пустым. Слишком пустым. Именно таким, каким оно становилось, когда вся его внутренняя жизнь резко уходила под лед. Он увидел Гарри у камина, Гермиону, Рона, Александра. И в серых глазах на секунду мелькнуло то, чего посторонний бы не заметил: не удивление. Не торжество. Почти злость. На то, что получилось именно так. - Ну-ну, - пропела Амбридж. - Что это мы тут делаем, дети? Гарри в ту секунду хотел только убить время. Рвануться. Выбить у нее палочку. Сжечь кабинет. Что угодно, лишь бы не позволить миру еще раз превратить срочность в допрос. Но Гермиона оказалась быстрее. Слова у нее всегда приходили раньше катастрофы. - Это не Поттер, - выдохнула она. - Это я. Я хотела показать ему. Оружие. То, что Дамблдор оставил. В лесу. Для нас. Амбридж застыла. Даже Гарри на секунду забыл дышать. Рон уставился на Гермиону так, будто впервые понял, насколько опасно быть рядом с умным человеком в момент отчаяния. - Оружие? - мягко переспросила Амбридж. Гермиона кивнула. Почти всхлипнула. - Он... он не должен был его использовать... Но оно там. В лесу. Я покажу. Только... Только не здесь. Это было безумно. Это было почти прозрачно. Это работало. Амбридж жила не только властью. Она жила возможностью первой дотянуться до того, что можно потом назвать решающим доказательством. Лес. Оружие. Дамблдор. Три слова, под которые она бы пошла хоть в пасть к акромантулам. Она приказала Инспекционной дружине держать остальных. Взять Поттера и Грейнджер с собой. Именно в этот момент Гарри понял, что все меняется слишком быстро для нормального страха. Его тащили в Запретный лес, а где-то в голове все еще бился голос Сириуса среди стеклянных сфер. Дальше все сорвалось в лес, в копыта, в луки, в крики, в розовый визг Амбридж, в ярость кентавров и Гермионину почти холодную храбрость. Гарри чувствовал это кусками. Слишком устал. Слишком спешил. Слишком сильно шрам все еще помнил стеклянный зал. Когда Амбридж наконец исчезла в толпе разъяренных кентавров, Гарри не испытал ничего, кроме короткого, злого облегчения. Не потому, что это было справедливо. Потому, что времени на этическую оценку у него уже не осталось. Они с Гермионой почти бежали обратно. Лес выплевывал их неохотно. В замок. К лестницам. К кабинету. К друзьям. Там их уже не ждали пленниками. Невилл сидел на полу, держась за нос. Джинни была растрепана так, будто подралась с половиной Слизерина и осталась недовольна результатом. Луна выглядела так, словно провела крайне любопытный, хоть и не очень приятный вечер. Рон, кажется, успел получить чем-то по колену и теперь смотрел на мир с новой формой личного оскорбления. Александр стоял у окна. Бледнее обычного. Слишком собранный. - Мы вырвались, - бросил он, увидев Гарри. - Потом. Гарри кивнул. Он и не хотел объяснений сейчас. Только одного. - Я иду в Министерство, - сказал он. - Сириус там. Гермиона закрыла глаза на секунду, будто знала, что это прозвучит именно так и именно сейчас. Рон открыл рот. Потом снова закрыл. Александр не сказал "нет". Вот за это Гарри был ему благодарен сразу и почти до боли. - Тогда мы тоже, - сказала Джинни. - Нет, - начал Гарри. - Даже не пробуй, - ответила она. - Ты нас не остановишь. - Она права, - тихо сказал Александр. - Ты не пойдешь один. - Я и не один, - огрызнулся Гарри. - Гермиона и Рон... - И я, - сказал Невилл. - И Луна, - заметила Луна так спокойно, будто речь шла о походе в библиотеку. - И я, - снова сказала Джинни. Гарри посмотрел на них всех. На лица. На усталость. На готовность, которая у большинства выглядела почти смешно юной и именно поэтому ужасно драгоценной. Он хотел бы сказать, что не имеет права тащить их с собой. Хотел бы запретить. Но стеклянный зал все еще стоял у него в голове, как невыносимо реальное место. А время, кажется, текло уже не в человеческих минутах, а прямо через боль в шраме. - Чем? - спросил он. - Как мы туда вообще... - Фестралы, - сказала Луна. Все повернулись к ней. Она моргнула. - Они у леса. И они быстрее, чем все остальное, что у нас сейчас есть. Это прозвучало безумно. И потому идеально подходило к вечеру. Они выбрались из замка уже в сумерках. Почти ночью. Хогвартс за спиной горел окнами, как огромный, старый, уставший корабль, который пока еще делает вид, что внутри него идет обычная школьная жизнь. Ни один из тех огней не мог удержать их сейчас. Ни один приказ на стене не мог. Амбридж исчезла в лесу. Филч был где-то далеко. Учителя, возможно, уже заметили неладное или еще нет. Это перестало иметь значение. На опушке ветер оказался холоднее, чем в замке. Трава еще держала день. Небо темнело быстро. Для Гарри у кромки леса сначала не было ничего. Только примятая трава. Пустота. Странное движение воздуха. Потом Луна подошла вперед, протянула руку и положила ладонь на что-то невидимое. Трава перед ней дрогнула глубже. Будто в мире стояло крупное тело, которое отказывалось быть видимым. - Вот, - сказала она спокойно. - Не пугайтесь. Они просто здесь. Она была единственной, кто видел их. И это вдруг оказалось так жутко, что Гарри на секунду забыл даже о боли в шраме. Луна заговорила с пустотой тем мягким, уверенным голосом, каким люди обычно приветствуют старых, слегка обидчивых лошадей. Потом осторожно взяла Гарри за запястье и положила его ладонь на холодную, живую шею. Он вздрогнул. Нечто огромное, костлявое и совершенно настоящее дышало прямо перед ним. Невидимое. Но живое. - Они умные, - сказала Луна. - Только не любят, когда на них кричат. Это она произнесла, глядя почему-то на Рона. - Я и не собирался, - буркнул он. - Пока. Дальше все шло рывками. Луна показывала, куда ставить ногу. Джинни ругалась сквозь зубы, когда пыталась нащупать ремни на пустоте. Невилл побледнел так, будто ему велели взобраться на сам воздух. Рон говорил, что это "худшая транспортная идея за всю историю магии" и тут же послушно делал все, что Луна велела. Александр оказался рядом с Гарри, когда тот пытался закрепить ремни на спине невидимого существа. Пальцы плохо слушались. Шрам жег. Мир сужался до одной цели так страшно, что все лишнее начинало казаться стеклянным и ломким. - Гарри, - сказал Александр тихо. Тот поднял голову. - Что? - Если это ловушка, мы выйдем из нее тоже. Не только войдем. Странная фраза. Не успокаивающая. Не обещающая невозможного. Именно поэтому Гарри кивнул. - Хорошо. Седрика рядом не было. Драко - тоже. Школа, О.Д., Гриммо, библиотека Блэков, Пуффендуй, кухня, снег на подоконниках - все осталось за спиной. Впереди была ночь. Министерство. Стеклянный зал. И голос, который он не мог не услышать, даже если весь мир будет умолять его остаться. Когда фестралы поднялись, Хогвартс ушел вниз. Воздух ударил в лицо. Небо стало огромным. Ветер вымел из головы почти все, кроме одного: если Сириус еще жив, надо успеть. Если это ложь - расплачиваться за нее он будет потом. Если это Волан-де-Морт - тем более. Под ним темнела земля. Рядом летели его друзья. Слишком юные. Слишком храбрые. Слишком настоящие для мира, который все это время учил их послушанию вместо защиты. А впереди уже ждал другой голос. Не человеческий. Не честный. Но достаточно сильный, чтобы дотянуться до него через сон, через шрам, через стекло. Гарри не знал, что именно ждет их в Министерстве. Знал только, что назад уже не будет.