Доктор Хартман

Билл Хартман привычно устроился за столиком у окна и, даже не заглядывая в меню, сказал Линде: "Яичницу и кофе". "Хорошо, доктор", — сказала та, и отошла передать заказ. Хартман оглянулся по сторонам. За стойкой шипела плита. На круглой чугунной поверхности стояли две сковороды: на одной жарился бекон, в другой яйца. Рядом в кастрюле томилась фасоль в томатном соусе. К аромату бэкона и кофе примешивался сладковатый запах поджаренного хлеба и чуть-чуть — дезинфицирующего средства, которым протирали столы. Столешницы были покрыты бледным пластиком с мелкими трещинами, в которые навсегда въелся кофе. На каждом столе — одинаковый набор: стеклянный сахарный дозатор с металлической крышкой, солонка, перечница, подставка с бумажными салфетками и бутылочка кетчупа с засохшим кольцом у горлышка. За стойкой сидел госпитальный водитель в форменной куртке. Он медленно размешивал сахар в чашке, не сводя глаз со страницы "Бостон геральд", открытой на спортивных новостях: там жирно шел заголовок про вчерашнюю игру "Ред Сокс". В одной из кабинок немолодой мужчина, одетый как мелкий коммивояжер, методично ел оладьи. В другой пристроилась парочка таких же, как он, врачей с дежурства. Они устало пили кофе, время от времени перебрасываясь короткими репликами. Линда ходила между столами с кофейником в руке, не глядя ни под ноги, ни по сторонам. Подливая кофе водителю, она даже не остановилась полностью — только наклонила запястье и пошла дальше. В дальнем конце зала висели часы с рекламой какого-то молочного бренда. Стрелки показывали без десяти девять. Этот сказал, что подойдет к девяти. Время еще есть. А если придет раньше, потерпит, пока он съест яичницу. Ничего ему, красавчику еврейскому, не сделается. Все получилось совершенно случайно. Рыба в тот день не ловилась, и он решил очередной раз поменять место. Нашел тропинку — еле заметную, было видно, что по ней почти не ходили. Под ногами пружинил влажный перегной, кое-где выступали гладкие корни, и приходилось постоянно смотреть вниз, чтобы не оступиться. Где-то в камышах плеснуло — возможно, наконец-то приличная рыба. Он подошел к заводи: неглубокой, с пологим песчаным берегом и разочарованно вздохнул. Место оказалось занято: на берегу обнаружился небольшой лодочный домик с причалом. Домик был старый, сколоченный из посеревших от воды и кое-как покрашенных досок, причал не лучше. На причале боком к нему стояли двое мужчин. Один в твидовом пиджаке, другой в простой синей куртке. Стояли они странно. Слишком близко друг к другу. Тот, что в твидовом, уткнулся лицом в шею того, что в куртке, а он прижимал его к себе, обхватив рукой за талию. Дружеским это объятие не выглядело совсем. Оно выглядело как... Он не успел додумать, потому что тип в твиде поднял голову. И он его узнал. Это был Кляйн. Без очков, с растрепанными волосами, но это был несомненно Кляйн: он слишком хорошо помнил тонкие губы, кривящиеся в надменной усмешке, и прикрытые тяжелыми веками глаза. Правда, когда он последний раз видел Кляйна на больничной конференции, куда того пригласили прочитать доклад, он не улыбался. Сухо и без единой шуточки сделал свое сообщение, а потом сидел и молчал, время от времени поправляя тонкие золотые очки. "Восходящее светило кардиологии", что ему простые смертные. А сейчас у Кляйна лицо было совершенно открытое, какое-то распахнутое, словно вместе с очками исчезла и привычная насмешливая маска. Второй мужчина наклонил голову и Хартман увидел красивое хищное лицо с таким же распахнутым выражением. А потом тот, второй, поцеловал Кляйна. Так что Кляйн оказался тайным извращенцем. А ведь он женат!.. Следовало ожидать, уж слишком был наглый, манерный и избалованный. Сразу видно, мамочка тряслась над ненаглядным сыночком, вот и дотряслась. И эта его свита, которая вечно смотрела ему в рот. Интересно, сколько среди них таких же? Тот же Силвер: вечно ходил за Кляйном хвостом, готов был подхватить любую его остроту. Может, они с Кляйном тоже... это самое? Второго он не знал. Красивый, очень. Если вам нравятся красавчики в восточном вкусе: смуглый до черноты, черноволосый, с горбатым носом. Кляйн, видно, повелся на экзотику. Хотя кто его знает, на что он там повелся: их, извращенцев, разве поймешь? Разумеется, Хартман тут же тихо ушел. И потом долго думал, что делать. Евреи за своих стоят насмерть, а это сам Кляйн. Тут же обвинят в клевете. Адвокаты у них тоже свои, еврейские, язык у них подвешен дай Боже. Так все вывернут, что оглянуться не успеешь, как отовсюду вылетишь, и придется с дипломом Гарварда работать деревенским врачом в какой-нибудь висконсинской дыре вроде Боулдер-Джанкшен, где пациентов меньше, чем медведей. Но намекнуть, что знает, очень хотелось. Особенно когда в "Бостон Глоуб" появилась статейка о героическом докторе Кляйне, который на рыбалке спас какого-то ребенка, порезавшего ногу лопастью мотора. С портретом Кляйна с этим его красавчиком. Который еще и нагло улыбался прямо в камеру. Оказался военным врачом из Израиля, чуть ли не майором. Так что может это не Кляйн его, а он Кляйна подцепил. И он не удержался. Позавчера случайно наткнулся на Кляйна, которого зачем-то занесло в городскую больницу. Стоял, вежливо улыбался и слушал, как Питт обьясняет про сложный случай у них в пульмонологии. Хартман подошел и на правах старого однокурсника пожал руку. Кляйн и ему вежливо улыбнулся. Какой-то он стал замороженный с тех пор, как стал подниматься вверх. И Хартман невинно поинтересовался: "Как вам рыбалка, доктор Кляйн? Много рыбы поймали со своим израильским приятелем? Он у вас, похоже, человек..." — тут он сделал паузу и закончил, — "Увлекающийся. И вид такой... необычный". Кляйн снова любезно улыбнулся и ответил: "Особо похвастаться нечем, но кое-что все-таки поймали". И вернулся к разговору о том, что одышка скорее всего все-таки легочная. Но в глазах мелькнуло что-то такое... настороженное. А на следующий день его позвали по телефону. Мужской голос сказал: "Доктор Хартман? Нам надо поговорить". Акцент был сильный и несомненно еврейский. Хартман сразу понял, кто это. Приятель Хартмана, израильский красавчик. Защищает свою игрушку. Кляйн у него наверняка не первый. И он у Кляйна тоже. Спелись, субчики. Ему стало интересно, что красавчик станет делать? Упрашивать? Уговаривать? Может, попробует угрожать? А то и попытается соблазнить?.. Такие судят людей по себе: думают, что от их вида у всех вокруг слюнки текут. И он сказал: "Завтра в девять в "Гаррисон-ланч". Раз нашли мой телефон — значит, догадаетесь, как меня узнать". Хотя мог бы и не говорить: Кляйн, когда ныл и жаловался, наверняка его описал. Линда принесла кофе и яичницу. Тяжёлая белая кружка, толстый ободок. Кофе пах резко и горько. Он с наслаждением сделал первый глоток и почувствовал, как проясняется в голове. Потом взял вилку и принялся за яичницу. И тут дверь открылась и вошел тот самый брюнет с причала. Майор Харари. Еще и фамилия какая-то ненормальная. В теплом пальто, замотан в большой шарф чуть ли не до ушей. Очень смуглый, словно мулат, подобранный и жилистый. Военного сразу видно. А какой он врач, это не Хартману судить. У них в их диких местах любой недоучка сойдет за врача. Евреи любят похвастаться. Приятель Кляйна быстро окинул взглядом помещение и двинулся прямо к Хартману. Остановился, не торопясь размотал свой шарф, расстегнул пальто, снял перчатки, шляпу положил на край стола и сказал с гнусавым еврейским выговором: — Добрый день, доктор Хартман. Пальто вполне приличное, видимо, успел купить. Или Кляйн постарался. Без перчаток на кистях стали видны пятна от старых ожогов. Хартман видел такие у лесорубов, которым приходилось готовить на костре. Но с топором в руках кляйновского задушевного дружка представить было невозможно. А вот с ножом — вполне. Однако у них в этом их новом еврейском государстве и офицеры! Хартман почувствовал, как по спине пробежал легкий озноб. Поэтому он отложил вилку, откинулся на спинку стула, лениво оглядел гостя с головы до ног и сказал снисходительно, почти дружелюбно: — Садитесь, майор Харари. Лицо майора не изменилось совершенно. Он кивнул и опустился на стул. Тут же подошла Линда. Он сказал ей: — Кофе, пожалуйста. Хартман снова взялся за вилку. Харари смотрел на него, не говоря ни слова. Хартман доел, утер губы салфеткой и спросил: — Так в чем дело? Зачем я вдруг вам понадобился? Харари слегка наклонил голову на бок и сказал с раскатистым еврейским "р": — Доктор Хартман, я хотел бы прояснить ситуацию. Очень спокойно. Очень вежливо. Но озноб почему-то усилился. Хартман усмехнулся. — Зачем? Думаю, в ваших интересах ее как раз не прояснять. Харари ответил так же вежливо и спокойно: — Возможно. Тогда мы просто уточним детали. Ведет себя как хозяин положения. С чего бы? — Послушайте, — резко бросил Хартман. — Если собираетесь меня уговаривать, не тратьте время. Мне неинтересно. Угрожать тоже бесполезно. У нас в Штатах, знаете ли, есть полиция. Хотите с ней познакомиться? Она не посмотрит, что вы иностранный гражданин. Не все, знаете ли, помешаны на Израиле. Харари слегка улыбнулся. — Ну, зачем доводить до полиции? Думаю, будет достаточно поговорить. Ну наконец-то дал слабину! Хартман сделал глоток кофе и поинтересовался: — И о чем вы намерены говорить? Харари пожал плечами: — Мало ли тем. Например, вы работаете в Бостонском городском госпитале, но при этом регулярно подрабатываете в частной клинике на Тремонт-стрит. Без оформления. Хартман резко выпрямился. — Что? Харари равнодушно пояснил: — Ночные дежурства. Оплата наличными. Без записи в отчётности. И доброжелательно добавил: — Я понимаю — молодому врачу нужны деньги. И так многие делают. Но... — тут он сделал небольшую паузу, — госпитальное начальство может посмотреть на это иначе. Хартман почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось. — Вы… — он осёкся. — Откуда… Харари слегка пожал плечами. — Люди любят поговорить. Появилась Линда с кофе. Майор поблагодарил, взял чашку, отпил и слегка поморщился. — У вас в Америке вообще не умеют делать кофе, — заметил он светским тоном. Хартман почувствовал, что у него вспотели ладони и от желудка к горлу стало подниматься неприятное тепло. — Чего вы хотите? — спросил он наконец. Харари сделал еще глоток и ответил: — Я? Ничего. Вы ничего не видели. Никого и ничего. И тогда никто не станет осложнять вам карьеру. Он поставил чашку и сказал: — Вы же разумный человек, доктор Хартман. Хартман начал чувствовать собственное сердце — тяжёлые толчки в груди. Он начал: — А если я… И не договорил. Потому что майор Харари спокойно посмотрел на него, и Хартман понял, что никакого "если" не предполагается. Что ему не предлагают выбора. Ему предлагают вести себя правильно. А как — он должен догадаться сам. Он сглотнул. — Я… понимаю. — Я и не сомневался, — сказал Харари. Он встал, поправил галстук, положил на стол квотер, прихватил шляпу и шарф, сказал: "Приятно было познакомиться, доктор Хартман", и не торопясь пошел к выходу. Очень прямая спина, пружинящая походка. У входа снова замотался в свой шарф, еще и выложил его какими-то хитрыми складками. Поглубже надел шляпу и толкнул дверь. Дверь закрылась и Хартман понял, что всё это время сидел, почти не дыша, стиснув пальцы в кулак. Он разжал руку и медленно выдохнул. С кем Кляйн связался?! Ну, это его дело. Хочет играть с огнем — пусть играет. Если этот красавчик-майор в один прекрасный день решит, что с него хватит, и устроит Кляйну такой же разговор — это его проблемы. Хартман не желал иметь с этим ничего общего. Он подозвал Линду и сказал: — Еще кофе. Скорее бы майор Харари убрался в этот свой Израиль! А Кляйн пусть развлекается с кем хочет, извращенец долбаный.