Серые глаза

– Ты сошёл с ума, – Япония говорит с ноткой раздражения в голосе. – Он с тобой ни разу вне собраний не разговаривал. Я пожал плечами. – Я сам разберусь. – Ты не разберёшься, Америка. Ты сделаешь... — Япония. Она замолчала. Посмотрела на меня, потом туда, где у окна сидел он. – У него глаза как у мертвеца, – девушка говорила тихо, будто боялась кого-то спугнуть. – А мне нравятся, – ответил я. Она ушла. Хлопнула дверью. А я остался стоять в коридоре и смотреть на него через стекло. Он не поднимал головы. Никогда не поднимал. Я уже привык. Все вокруг говорили: «Оставь его, он странный», «Ты тратишь время», «Он тебя даже не замечает». А я говорил: «Разберусь сам».

***

Однажды я пересилил себя и подошел к нему. Он читал какую-то книгу, на которую я не обратил внимание. Сел напротив. Триколор поднял голову. Серые глаза – мутные, холодные, как лёд на весенней дороге. – Чего тебе? – спросил он. – Посмотреть, – сказал я. – Просто посмотреть. Он не ответил. Вернулся к книге. Я сидел и смотрел на него. На его руки. На его грудь. На шрам над бровью, который он прятал под чёлкой. – Ты ненормальный, – сказал он, не поднимая глаз. – Знаю, – ответил я. И улыбнулся. Потому что он наконец-то со мной заговорил. Потому что его голос оказался низким и тягучим, как смола. Потому что я уже знал: я не отстану.

***

Прошло три месяца. Япония старалась общаться со мной, но тема всегда переходила на русского. Ее это бесило. Больше она не подходила ко мне. Другие же качали головами. Кто-то когда-то сказал прямо: «Ты себя теряешь». Я ответил: «А может, я себя нахожу». А он всё так же сидел у окна. Читал. Молчал. Но иногда — редко, очень редко — я ловил его взгляд. Серые глаза смотрели на меня. На меня.

***

Сейчас мы сидим на крыльце его дома. Он пьёт чёрный кофе. Я смотрю на него. – Мне всё ещё говорят, что я сошёл с ума, – говорю я. – И что ты отвечаешь? – Что разберусь сам. Он усмехается. Первый раз за всё время. Уголки губ поднимаются едва заметно. – Ты правда сошёл, – говорит он. – Может быть. – И не можешь разобраться. – А это неважно. Россия ставит кружку. Смотрит на меня. Серые глаза. Я тону в них каждый раз, как только он на меня смотрит. – Ладно, – говорит русский. – Разбирайся. И наклоняется. И целует меня. Впервые. Не нежно. Не страстно. А так, как будто проверяет — живой ли я. А я жив. Живее всех живых.