Точка опоры

Тэнэ плакал в шкафу и молил Бога о прощении, будто бы всё что происходило было наказанием свыше. Мальчик был обижен на бога, на маму, на отца, но каждый раз, глотая слезы, он снова в них верил. Хотел верить. Иногда жизнь приводит в неожиданные места, проводя через моря, поля и нулевой меридиан. Единственное, чего стоит придерживаться — надежда, которая никогда не сулила ничего хорошего, но всегда становилась точкой опоры. И Кёниг прекрасно знал каково это: поверить, разочароваться и вновь поверить. Сколько бы слёз не было пролито, сколько бы синяков не было поставлено и сколько бы раз он не прятался в шкафу — там, в темноте, среди пауков, пыли и призыва выйти, он закрывал уши, закрывал глаза, не изменяя в себе ничего помимо надежды. Той, что душит, обнимает и снова душит. Тэнэ никогда не мечтал о чём-то большем, выживая в своей рутине, но порой, совсем иногда, когда темнота и тишина комнаты ели его заживо — он вдруг вспоминал себя маленького в шкафу, свои сложенные ладони и шёпот, в котором его никогда не слышали, а может и не хотели, а может и некому было, но каждый день что-то зажигало в нём эту надежду. Эту точку опоры, которой хотелось верить, проклиная и Бога, и отца, и человечество. [ Жизнь красива, как букет крапивы в раненой руке. Как на небо взгляд Христа из-под тернового венка. ] У него никогда не было друзей. Не было того самого друга, на которого можно было положиться и душой, и телом. И пускай Тэнэ никогда не жаловался, ему всегда хотелось крепкого плеча рядом. Пусть ненадолго, пусть совсем убого — но чтобы было. Но Кёниг не завидовал другим детям, он лишь злился на себя, на отца и на Бога. В нём была эта доля понимания того, что другим не нужно за него грустить и переживать, потому что он не обижался на них за это. Он завязывал сам шнурки, искал себе перекусить, дрался с ребятами в школе, когда смог в неё пойти, и так же сильно скучал по дням, когда учился с отцом читать. Тэнэ искренне любил всё вокруг: засматривался на закат, слушал дождь, дыхание отца и не убивал паучков в шкафу, как бы неприятно с ними ни было. Годы пролетели с бешеной скоростью, но вот он — так же молод, умен и зол, пускай и видит красоту в смоге и сигаретах, на которых иногда не хватает денег. Теперь всё перевернулось, поменяло ход игры на корню, и всему виной он — Дэмонтаниэль. [ Но ты — моя анестезия, брод в отравленной реке. Яркий луч, пробивший в ливень, грозовые облака] Надежда подкрепилась чужим плечом, беспокойными глазами, оставляя место колкостям и молчанию. Кёниг дышал полной грудью, слыша как рядом дышит Дэм, мирно сопящий на своей неширокой кровати. В такой миг всё становилось ерундой: Кёниг забывал про синяки, шрамы и слёзы, забывал про мальчика в шкафу, бутылки и страх. В нём играл такого объема покой, что любая новоиспечённая мамочка позавидовала бы ему, если не десять таких. Темноволосый касался чужого плеча своим и мир превращался в жвачку: вкусно, мягко и хорошо. Дэм был другим. Получал много любви от семьи и заводил много друзей, потому что люди банально тянулись к нему как к конфеткам на прилавках, а то и не могли отлипнуть. Проклятого обнимали, жалели, гладили, кормили — он банально не верил в счастье, он знал о нём. Знал о нём, пока Тэнэ каждый день старался верить в него. И Тэнэ не обижался, потому что тянулся к светловолосому теперь больше всех других. — я тебе кофе тоже сделал, — ставит кружки на стол, оглядываясь на темноволосого. Кёниг поднимает взор, немного потирая ладони. — спасибо, — выдаёт он, вставая с кровати. Парни садятся за небольшой стол, усыпанный тетрадями, канцелярией и мусором от съеденных какое-то время назад конфет. Ещё пару часов назад они бежали от странных парней в нетрезвом состоянии, крича от адреналина, который скакал по крови от такого забега. Тэнэ пришлось полчаса лежать не двигаясь, чтобы такое переварить: тело потчи не выдержало такой нагрузки. Оба парня смеялись до потери пульса. Растрёпанные волосы, мятая, почти рваная одежда, горящие от бега мышцы дополняли всю картину, когда дома веяло уютом, теплом и ароматом кофе. Они постоянно влипали во что-то рисковое, бегали, еле дыша. Смеялись и снова попадались, то ментам, то местным пьяницам, не исключая и других проклятых, запомнивших лицо Кёнига как свои пять пальцев. Со временем доверие парней росло как на дрожжах — они готовы были не то что умереть, а уже и убить друг за друга, если потребуется. И в этом была своего рода романтика. Безмолвная, без договоренности, но глубокая и поголовная. [ Мы прошли через всё с тобой пару раз, Но, наверно, всё это — ещё не всё. ] — чё, на работу сегодня пойдешь? — Дэмонтаниэль держит покрепче кружку, не сводя глаз с друга. — да, часа на три может, не знаю, — пожимая плечами. — ты не устал? — Дэм несильно пинает чужую коленку, — я б уже коньки отбросил после нашего марафона, а ты ещё работать, — стараясь не показывать сильно своё переживание. — бля, ну курить же мы как по расписанию ходим, — отлипая от кружки, — вот и на работу надо, — Кёниг следит за кружкой собеседника, боясь, что горячий кофе может разлиться от ответного удара. Тэнэ нравится непринуждённость, кофе и он. Иногда жизнь приводит не только к последствиям, но и к людям. И таким важным человеком на пути стал Келлерман. Таким важным, что захотелось отметить этот пункт конечной станцией жизни, только без конца. Проще говоря, голубоглазый, сообразительный и добрый — как будто из тех детских книжек про принцесс, которые Тэнэ читал с папой, когда читать было больше нечего. В таких книжках добрые персонажи всегда побеждали зло, а принцессы всегда были счастливые. Но Кёниг знал, что принцесса перед ним может быть несчастнее всех остальных, а потому вдвойне вёлся на то, как Келлерман морщил нос и пускал слезу из-за фильмов по типу Хатико. Это делало его другим в особом мире Тэнэ, где каждый второй был зол, несчастен и одинок. Где слезам было не место, а сопливым фильмам не время. [ На небеса или в геенну отправить нас — Это будет буриданов решать осёл, Навек дальнейшую очередь затянув И в сердцах мироздание матеря. ] Каждый новый день с Келлерманом заставлял ждать новых ощущений, будь то эмоции от пирога с малиной или опасное приключение. И в голове было так странно от мысли, что незнакомец готов помочь тебе, просто протянуть руку, но темноволосый взял эту руку. Взял, и не пожалел. И он действительно менялся, ведь добрые принцессы умеют менять жизни тех, кого находят. Кёниг учился говорить так детально и много, чтобы доносить свои чувства, что узнал как сильно захочет замолчать навсегда, видя чужую дрожь под своими ладонями. Тэнэ обнимался лишь пару раз, в детстве, но рядом с ним, он учился. И касаться, и говорить, и молчать, когда это понадобится. Тэнэ не просто ощущал себя должным, напротив, он знал, что эта встреча была больше, чем просто встреча. Больше, чем вся жизнь до него. [ Я не думал о тебе целых пять минут — Это значит, я сознание потерял. ] Кёниг накрывает своего друга одеялом, вглядываясь в чужие густые ресницы, а следом и в губы, мило надутые из-за сна, который вероятно не особо нравился его обладателю. Парень садится рядом с кроватью, аккуратно кладя голову на матрас, слушая чужое дыхание. Тэнэ нравилось в их дружбе всё: доверие, пончики и Дэм. Дэм, объятия и кофе. И может быть новый ритм на учёбе, а может и сигареты в зимний вечер, когда хлопушки снега опускаются тебе на голову, а чужая ласковая рука их аккуратно смахивает. Тэнэ любил просто жить, но может после появления Дэмонтаниэля он полюбил жить по-иному? Староста всегда знал как красив закат, как вкусно пахнет от яблочного сока и какой мягкой может быть подушка. Всегда знал, как тепло может разливаться от долгого смеха, и как легко можно заболеть, но возможно рядом с ним всё это обретало немного другой, глубокий смысл. Тэнэ не просто любовался снегопадом: он смотрел на него всквозь, ищя глазами Келлермана. Еда теряла очарование, сигареты оставляли горечь, руки сильно мёрзли. Стены в академии начинали давить, а Лавэнэ бесить больше обычного. Вся жизнь теряла краски и свой ход без присутствия уже родного однокурсника. Кёниг не помнил как болели плечи и как больно стекло касалось кожи, но запоминал ноющую боль в сердце от вида чужих ссадин. Заботливой рукой водя ватку по чужой коже, староста всегда был предельно осторожен. Тэнэ всегда думал о другом, проживая свои дни, сны и эмоции. И сколько бы противоречий не возникало, темноволосый всегда знал, что ответ был тот же: Келлерман — девять букв, пару месяцев дружбы и целая вечность в голубых глазах. [ К ночи поднялся песок бури наших ссор — Значит, сон будет краток и чуток мой. Я не звонил тебе целых девять часов — Значит, я с Дальнего Востока лечу домой. ] Чем была всё это время надежда, и чем она стала, когда жизнь привела к этим дням? Тэнэ стоял, сомкнув ладони воедино: глубокая ночь кутала его как темнота в шкафу, которой он порой боялся. Обида не жгла грудь, он больше не плакал, потому что причины иссякли так же, как появились сон, любовь и осторожность. Кёниг жил в потоке переосмысливания, когда его щек касались чужие теплые руки, а кружка с кофе появлялась на столе, пока староста писал конспекты. Теплое одеяло грело меньше, чем мысль о том уровне доверия и близости, которой они обладали. И парень не знал, чувствует ли его друг то же самое, но даже молчание стало самым громким «люблю.» Он не знал, есть ли Бог, нет ли его. Отец не вспоминал о сыне, а таблетки имели свойство заканчиваться. Учеба обороты не сбавляла, как и сломанные рёбра. Да и деньги сами не приходили на счёт, но вот он — Келлерман, вся та вечность и точка опоры, к которой он шёл, не зная, что идёт сюда. [ Но мы связь держим даже без номеров. Между нами давно есть прямая линия: На ней бусами виснет бездна миров, И я не помню, чтоб сигнал мой хоть раз не приняли. ]