Останься на ужин

Уже несколько месяцев Джаббер Вонгер и Занка Ниджик живут вместе. Парню с дредами много времени и усилий понадобилось, чтобы добиться снисходительного отношения к себе от второго, но ему повезло, что блондин все-таки обратил на него внимание. С тех пор, как они стали сожителями, а если точнее, партнерами, Занка редко проявлял к Джабберу нежности. Интимная часть отношений вообще, казалось, отсутствовала бы, если бы Джаббер не был в ней так настойчив. Он часто замечал на себе отвращение, которым прожигал взгляд Ниджика. Язык у блондина тоже был без костей. Вместо ласковых прозвищ он почти всегда использовал обзывательства, лишь иногда называя его как-то типа "дорогой, красавчик", и то, только когда настроение черезчур хорошее. Да, Джабберу нравилась такая черта в нем, но с тех пор, как Занка стал ему кем-то большим, чем просто объектом симпатии, он подсознательно начал требовать нежностей и некоторого утешения. Эта потребность была ему чужда, но навязчива. Он не понимал, как ему ее применять, и часто огрызался в ответ на очередное обзывательство в свою сторону, на что Занка лишь раздраженно закатывал глаза и уходил в другую комнату. Холод, низкая эмоциональность в партнере провоцировали в Джаббере естественное раздражение, которое доводило его до аморальных мыслей. А что, если подсыпать ему в чай крысиный яд? А если придушить подушкой, пока спит? А что, если пырнуть его ножом? Его пугали эти мысли. Пугала сама мысль о том, что такие фантазии просачиваются в его сознание. Пугала реакция мозга на эти фантазии — они заставляли его чувствовать облегчение. Это приятно и одновременно отвратительно. Чувство вины смешивалось с эмоциональной разрядкой, которую он испытывал во время подобных фантазий, заставляя ощущать еще больше давления. — Доброе утро, Заааан! — как всегда, только пробудившись, протянул Джаббер, обхватывая руками и ногами еще не очнувшегося ото сна Занку. В ответ, конечно же, получил мощный пинок с локтя по солнечному сплетению, что заставило его сгорбиться, хватаясь за воздух, что ускользал из легких и отказывался возвращаться. — Я сплю, блять! Я говорил не буди меня так, у меня будильник стоит, как прозвенит, так и проснусь! Больной выродок, проснусь и надеру тебе зад на завтрак. — выругался Ниджик, прежде чем отвернуться и закутаться в одеяло, пытаясь снова вернуться в сон. Раздражение у Вонгера постепенно начинало спадать, перерастая в апатию. Все, что раньше злило его в Занке, постепенно переставало вызывать вообще какие-либо эмоции. Нет, это вовсе не означало, что он привыкает. Скорее наоборот, означало холодную готовность начинать действовать. Встав с кровати он лениво потянулся и ушел на кухню, чтобы приготовить завтрак. Он редко это делал, чаще всего завтраком занимался Ниджик, так как он терпеть не мог вкусовые пристрастия Джаббера, поэтому предпочитал брать в этом деле инициативу на себя. Вспоминая, чем кормит его Занка по утрам, он постарался приготовить легкую яичницу, черезчур пресную на его вкус, но Занке такое нравилось. Но в мыслях его вовсе не было порадовать партнера, лишь намерение навредить. Он заварил свежий чай, в который после добавил несколько ложек крысиного яда и поставил кружку с тарелкой на стол. Когда все было готово, проснулся и Ниджик. На зов приятного аромата он показался в проеме кухни, сонно потирая глаза. — Ты завтрак сделал? Пахнет даже вкусно... — промямлил он чуть хрипловатым спросонья голосом. — Да. Есть очень хотелось, а ты спишь, решил сам. Осмотрев тарелку на столе, Занка удивленно вскинул бровь, глянув на своего парня. — Ты сделал что-то нормальное? — Не говори так, будто я не умею готовить. Садись ешь, зря готовил что ли? — махнув рукой ответил Вонгер. Он сел за стол вместе со своей порцией и принялся есть. Ниджик последовал его примеру, усевшись напротив. Сделав глоток чая, который Джаббер постарался незаметно сопроводить своим взглядом, блондин поставил кружку обратно, слегка поморщившись. — А чего с чаем? Вкус странный. Вонгер взял его кружку и сделал небольшой глоток на пробу. Вкус действительно немного необычный, сладковатый, но в целом был почти не отличим от привычного. — Да не, обычный вроде. Я сахар не добавлял. Вряд ли подпортился, мож тебе спросонья кажется другим? — спокойно ответил он, протягивая напиток обратно. Занка пожал плечами и продолжил завтракать. Когда последний кусочек был сьеден, он сделал решающий глоток, осушив дно кружки. Джаббер все это время внимательно наблюдал, ожидая увидеть изменения в поведении партнера, но ничего не менялось. Тот просто встал из-за стола, чтобы помыть за собой посуду, а после подошел к все еще сидящему Джабберу и чмокнул его в лоб. — Спасибо. Было вкусно. Кроме чая. Надо новый купить наверное все-таки. От нежного поцелуя Вонгер растаял и улыбнулся, стараясь скрыть внутреннее напряжение. — Хорошо, малыш. Такой простой жест даже надломил решимость Джаббера и он засомневался, а действительно ли намерен сейчас... убить этого человека? Он ведь и таким иногда бывает, есть ли смысл? Но яд тот уже выпил и, чтобы не произошло потом, этого уже не изменить, не сказав ему об этом прямо. Но что будет, если он скажет? Об этом даже думать страшно, Занка просто уйдет, посчитав Джаббера аморальным ублюдком. _________________________ Под конец дня Занке поплохело. Все следующие несколько дней он мучался от жуткой боли в животе, при виде чего Джаббер радостно улыбался, расспрашивая его про состояние. Видеть на чужом лице боль оказалось приятнее, чем он думал. — Я же говорю мне больно! Ты в своем уме? Че ты лыбишься как ненормальный? Тебе нравится видеть, как я страдаю? — не выдержав, крикнул на него Ниджик. — А тебе нравится видеть, как я страдаю? — на эмоциях выпалил Вонгер. — Нравится, но в отдельных случаях, когда это нравится тебе! Ты сам говорил, что мазохист! О чем ты, блять, вообще? Занка лежал на кровати, скрючившись от жжения в желудке и кишечнике. Боль была необьяснимой, не такой, как при изжоге или диарее, но похожей. Реакция Вонгера его удивила, но он не мог нормально соображать в таком состоянии. Мозг был слишком занят отдачей болезненных импульсов в место поражения и совершенно было не до раздумий. — К врачу... Вызови... Врача... — еле дыша произнес Занка, извиваясь на кровати, уже не выдерживая своих мучений. — Я сделаю лекарство, должно помочь. — Это все из-за того блядского чая, Джаббер, я же сказал, что с ним что-то не так! Дредастый напрягся. Хотя, с другой стороны, судя по всему, Занка списывает все на качество напитка, а не возможность отравления чем-то иным, и это успокаивало. Он ушел на кухню, чтобы навести раствор с лекарством. Вот только вместо лекарства он растворил в воде еще несколько ложек крысиного яда. К счастью, яд был практически безвкусным, лишь придавал нотку странного привкуса напитку. Чтобы смягчить его в растворе, он добавил немного обезбола, что своим естественным медицинским привкусом перебивал фруктовую сладость яда. Когда Вонгер вернулся в комнату, Занка уже неподвижно лежал на другом боку в позе эмбриона. Видимо, боль на время немного отпустила. — Выпей, снимет боль. Ниджик медленно повернулся, выхватив у Джаббера стакан, и начал пить. По подергиванию глотки тот сразу понял, что у него начались рвотные позывы, но тот все равно полностью выпил содержимое и отдал кружку Джабберу. Спустя час Занку отпустило. Он уже с облегчением вздыхал, распластавшись на кровати звездой. Все, о чем он мог думать, это как хорошо, когда ничего не болит. И как только Джаббер любил резать себе кожу от скуки? А потом наслаждаться этим жжением на поверхности от каждого прикосновения к свежим ранам. Хотя, порезы Джаббера болят совсем по другому, нежели разъедающая непонятно чем живот боль. Ночью Ниджика снова охватила новая волна. Лежа спиной к спине к нему, Джаббер всю ночь слушал болезненные сдавленные стоны своего партнера, от которых в его совесть снова начинало просачиваться чувство вины. Но оно глушилось воспоминаниями о всем неприятном, что когда либо совершал Занка. Когда блондин заметил, что его походы в туалет начали сопровождаться темного цвета калом, он обеспокоился о своем здоровье намного сильнее. Джаббер старался отговаривать его, постоянно предлагать обезболивающие, но Ниджик уже наотрез отказывался, требуя пойти к врачу. — Занка! Да все нормально, подумаешь говно темное, ты отравился наверно просто! — Говна кусок это ты! А у меня кровотечение внутреннее, ты не понимаешь что ли? Блять, господи, вдруг я сдохну скоро... Я сам пойду к врачу, не хочу я через пару дней загнуться! Крики, столкновения раздавались на всю комнату. Джаббер останавливал партнера, что рвался одеться и уйти к доктору самостоятельно. Нельзя, чтобы узналась правда, нельзя, чтобы... Занка остался жив. Пути назад нет, узнав правду, Ниджик просто уйдет, оставит Джаббера одного, и никогда не захочет появляться в его жизни. Страх, злость, обида заставляли его останавливать всеми силами. Их ругань перешла на драку, Занка смог пнуть его по животу и убежать к коридору. Напуганный парень начал торопно обуваться, забив на смену одежды, лишь бы быстрее убежать. Нельзя позволить этому случиться, стоило ему продеть ногу во второй ботинок, как Вонгер успел уже прибежать к нему, с ножом в руке, который быстро ухватил с кухни. Немного колеблясь, он посмотрел на Занку полными отчаяния глазами. Ниджик замер при виде острого предмета, который дредастый сжимал в руке до побелевших костяшек. Ему бы вполне хватило времени, чтобы открыть дверь и выбежать в подъезд, после чего выскочить на улицу и просто свалить подальше от этого маньяка. Но столько времени, проведенного вместе, не могло не внушить доверие, способное остановить его даже перед страхом смерти. Он остался стоять на пороге и смотреть глазами, полными ужаса. — Джаббер, что ты де... Удар. Сорвавшийся стон. Еще удар. Кровь хлынула из прорезанной сонной артерии. Занка поспешил прикрыть рану на шее рукой, но давление было слишком сильным. Он упал на колени прямо в коридоре, хрипя и задыхаясь, безрезультатно пытаясь выдавить из себя хоть какие-то слова, скорее всего очередную ругань. Молчаливый шок застыл в глазах Джаббера. В его помутневших глазах отражалась угасающая жизнь, что обильно истекала кровью перед ним на полу. В прекрасных, фуксийных глазах отражались чужие бирюзовые, наполняющиеся слезами. Чужой рот, приоткрывшийся в тихом ужасе, чужая кровь, стекающая вязким полотном по руке, шее, растекающаяся густой лужицей на паркете. — Джаб... Мольба, слетевшая с губ блондина, почти тронула сердце Джаббера, но тот все еще находился в состоянии "убей или будь убитым". Продолжая стискивать в ладони рукоять ножа, он просто смотрел, возвышаясь над Занкой, как тот стекал по полу, как его тело начинало трястись от нарастающего холода и предсмертной судороги, как лицо заливалось солеными слезами. Как тот, кто почти покинул этот мир, пытается вспомнить напоследок все хорошие моменты, уже смирившись со своей участью. Но на на его лице застыла искренняя, неподдельная печаль и сожаление. Может, наконец сейчас он пожалел, что был так холоден к Джабберу. Если он действительно был так холоден, как это видел со стороны сам Вонгер. По крайней мере, дредастый надеялся, что суть его преступления раскрыла его мотивы. Нож с громким звоном ударился о пол, упав рядом со смуглой ногой. Бездыханное тело на полу, валяющееся в луже собственной крови, уже больше не казалось человеком. Сейчас напоминало кусок свежего мяса, принявшего форму его возлюбленного. Апатия вновь накрыла Джаббера с головой, когда шок отступил, сознание оставалось покрыто туманом злости и обид, накрывающим настоящую реальность. Он взял тушу и уволок ее в ванную, затащив холодеющее тело в чугунную емкость. Алая жидкость продолжала стекать, просачиваясь в слив, а Джаббер тем временем занялся уборкой коридора. Старая грязная тряпка впитывала липкую влагу, а после выжималась под струей теплой воды, и так из раза в раз, пока коридор не стал выглядеть как до случившегося. На всякий случай все поверхности, которых касалась кровь, были вымыты с антисептиком и хлоркой. Закончив с уборкой, Джаббер вернулся в ванную и разглядывал свою любовь, что за этот час хозяйничества успела остыть и побледнеть. Крови почти не осталось, ну или она просто перестала вытекать, в любом случае, что теперь с этой тушей делать — вопрос уже посложнее. Он долго ходил, рассматривая лицо, пока открытые глаза не начали пугать. Одним движением руки он закрыл чужие веки, снимая налегающий на свою совесть груз. — Занка, Занка, Занка... Живот уже, наверное, не болит, а? — поддразнил он, сам не зная зачем. Бледная гладкая кожа казалась похожей на блестящий фарфор, к которому сложно не прикоснуться. И Джаббер прикоснулся. Горячая смуглая ладонь легка на холодную щеку, затем еще одна — на вторую. Приподняв безвольную голову, Джаббер заглянул в это знакомое лицо, которое сейчас выглядело совсем иным. Спокойным, умиротворенным, словно это рано или поздно должно было случиться. И Джаббер почувствовал радость. Искреннюю радость, что хотя бы один из них наконец обрел покой. — Занка, что мне с тобой делать? Я люблю тебя. Очень люблю. Джаббер провел в ванной еще около часа, обдумывая, как ему теперь поступить лучше, да и просто рассматривая сосуд, в котором еще утром бушевала жизнь, и которая теперь алой краской растекалась по трубам. Но идея пришла. Ванна ему еще нужна будет, чтобы чистить собственное тело, а гниющее мясо будет не лучшим другом чистоплотности. Но выкидывать или даже просто похоронить свою любовь Джаббер не мог. Ведь он сделал это, чтобы быть рядом с Занкой, а не избавиться от него раз и навсегда. Взяв душевую лейку, дредастый начал поливать труп, чтобы смыть с него засохшие дорожки крови. Взяв снова нож, он вернулся в ванную, разрезал ткани мешающейся одежды и откинул ее в в ближайший тазик, а затем отмыл скрывавшиеся под ней бордовые пятна. Прекрасен. Даже в таком виде Занка прекрасен, но не способен вызвать тяжесть внизу живота. Зрелище было воистину... завораживающим. Совершенно иной уровень прекрасного, о котором Джаббер никогда и не подозревал. В голове даже на секунду промелькнула идея надругаться над мертвым телом, но она сразу отпала с ударившим в сознание чувством отвращения к самому себе за подобные мысли. — Занка, я так люблю тебя. Обещаю, я сделаю тебя еще прекраснее. С безумной улыбкой и глазами, полными печали, сожаления, и почти чувством вины, Джаббер начал резать плоть. Он притащил с кухни пакеты, контейнеры, все, что только нашел, лишь бы их хватило на такой объем будуших полуфабрикатов. Он начал с ноги — вычитал в одной статье, что каннибалы предпочитают бедра, так как они наиболее мясистые. Джаббер даже усмехнулся с того, что ему вообще эта статья пригодилась. Нога. Вторая нога. Рука. Вторая рука. Джаббер старался расчленять как можно более мелко, чтобы части тела умещались в пакеты и контейнеры. Места соединения костей легко можно было прорубить обычным ножом, а вот для измельчения костей пришлось найти давно забытую ручную пилу, что пылилась в кладовке. Он старался не смотреть на лицо. Пока занимался этим осквернением, даже не глядя на прелестное лицо возлюбленного, он испытывал на себе взгляд. Пронзающий, осуждающий, словно если он оглянется на лицо, то увидит темно-бирюзовые глаза, устремленные на него. Поэтому не оглядывался. Осуждение чувствовалось даже не от лица Занки, а на другом уровне, словно сами небеса наблюдают за этим, словно глаза, плещущие отвращением, находятся везде — в стенах, потолке, на полу, сзади, спереди, сверху, сбоку. И это действительно страшно. Нож уже начинал не резать, а рвать плоть из-за неуклюжих движений трясущимися руками. Дрожь ужаса пробирала все тело Джаббера, пока он наблюдал, как тело под острием становится все более уродливым. Нет, нельзя останавливаться. Это лишь этап на пути к созданию прекрасного. Он продолжал фасовать Занку по емкостям, несмотря на подступающее отвращение и рвотные позывы. Внутренние органы тоже не стал выкидывать. В этой же ванне под струей воды он вымыл почти каждое из них и закинул в контейнеры. Сейчас перед ним лежит нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Без конечностей, вскрытый, распотрошенный живот и грудина, в которых не осталось почти ничего, и лишь нетронутая голова. На нее все еще было боязно смотреть, но уже пора. Переборов чувство страха, Джаббер большим ножом перерезал шею, межпозвонков неприятно хрустнуло под лезвием, и голова наконец была отделена от туловища. Ее он быстро сунул в пакет, чтобы избавиться хоть от этой частички своей паранойи. — Занка, пожалуйста, не злись на меня, я не мог по другому, прости пожалуйста... Несколько часов Джаббер кряхтел над подобием человека, пока наконец все было не расфасовано. Те части, что мало годились на съедение, он сунул в один общий пакет и вместе с отдельно отложенной головой положил в морозилку. Повезло, что она была достаточно большая, чтобы уместить всего человека. По крайней мере, по частям. Но места для чего-либо другого не осталось — весь холодильный аппарат был завален мясом и костями, аккуратно порезанными на отдельные части и заботливо разложенными по емкостям. Продукты, что ранее там лежали, пришлось либо выкинуть, либо сложить рядом с холодильником. Не став медлить, Джаббер решил начать с бедер, обещавшими самый вкусный аромат и сочную текстуру по рекомендациям любителей человечины. Он залез в телефон в поисках каких-либо рецептов или хотя бы советов от ценителей. Остановился на тушении. Довольно простой способ приготовить любое мясо, даже достаточно жесткое. Он взял большой кусок мяса бедра, отделил от него кожу. Шматок уже был срезан с кости, поэтому осталось лишь голое мясо, практически без прослоек жира. Занка был стройным, натренированным парнем, мясо было жестковатое, в том числе из-за трупного окоченения, но он хорошо и правильно питался, вредных привычек не было, поэтому особых неприятных привкусов быть не должно. Он нарезал плоть на небольшие кусочки, сложил в миску, добавил лимонный сок, хорошенько перемешал, накрыл пленкой и убрал в холодильник на час. За этот час он заранее думал, что можно будет еще приготовить. Набросав несколько рецептов на листке бумаги, он прицепил его на холодильник магнитом. Кроме этого успел подготовить овощи — морковь, лук, отварил макароны. По истечении часа Джаббер вытащил маринованное мясо и слил лишнюю жидкость в раковину. Выложил пропитанные соком кусочки на разогретую с маслом сковородку и начал жарить. Масло шипело, и раскаленные капли разлетались во все стороны, иногда попадая на руки Джаббера, но он не обращал на это внимание. Был слишком сосредоточен на процессе, на том, как мясо приобретает красивый румяный цвет, как красная плоть становится коричневой, и когда оно обжарилось со всех сторон, он достал давно забытую бутылку вина и влил в сковородку. Его подарил Занке Энджин, коллега с работы, но парень не пьет алкоголь, поэтому бутылка просто лежала под раковиной, никому не нужная. И наконец пригодилась. Добавил немного растворимого свиного бульона, всякие специи, которые на запах показались ему подходящими для этого блюда, выложил к мясу мелко нарезанные овощи, накрыл сковороду крышкой и оставил томиться на два часа. Жесткое человеческое мясо готовилось долго, влага туго пробиралась в плотные волокна и нагревала их, подводя к готовности. Кислый лимонный запах, смешанный со странным горьковатым ароматом жареного мяса, оседал и смешивался со сладковатым вязким ароматом красного вина. ____________________________ Когда все было готово, Джаббер выложил все на тарелку. Макароны красиво сложил горкой на глубокой тарелке, а сверху вывалил тушеное мясо с овощами. Оставшееся вино налил в бокал, и поставил все на стол, который заранее украсил свечами и уже успел поджечь их. Романтично. Было бы, если бы не тот факт, что Занка сейчас не за столом, а на столе. Джаббер нервно сглотнул, крепко держа вилку в руке. Теплый свет свеч дрогнул в темноте одинокой кухни, предвещая греховное намерение. Он нацепил немного тушеного мяса, с небольшим трудом раздвигая зубчиками вилки темные волокна, пропитанные собственным соком, маринадом и бульоном. И закинул в рот. Медленно жуя, смакуя вкус, Джаббер сосредоточил все внимание на рецепторах. Сладко. Сок приторным вязким вкусом растекался по рту и спускался в желудок вместе с разжеванной плотью, а затем появлялся горький привкус, обволакивающий всю ротовую полость, возможно заставивший бы кого-нибудь сразу срыгнуть проглоченное. Но Джаббер никогда не был привередлив к еде, поэтому отнесся к этому с должным пониманием. Все-таки это не свинина, не говядина, хотя по вкусу немного напоминало и то, и другое. Совершенно другой деликатес, к которому он просто еще не нашел подход в готовке и вкусовом восприятии. Каждый укус длился вечность, Джаббер хотел каждым чувствительным сосочком на языке прочувствовать любимого человека, теперь уже в ином значении. Раньше он ощущал ртом горечь сладковатого мужского одеколона, который случайно слизывал с Занки при поцелуе в шею, когда тот возвращался домой. Мятный морозный вкус слюны во время поцелуя, когда блондин только почистил зубы. Солоноватый, немного кислый вкус пота на коже после жаркой ночи. Сладковатую вязкость предъэякулята, желая принести ему расслабляющее удовольствие. Иногда металлический привкус крови, когда в порыве страсти осмеливался прокусить гладкую восхитительную кожу под собой. И ничего из этого не сравнится с букетом ароматов на его языке прямо сейчас, приносящими особый вид гастрономического наслаждения, противоречащего моральным принципам любого адекватного человека. Джаббер никогда себя таковым не считал, но прямо сейчас ощущал себя настоящим гурманом. Запретный плод пробудил в нем способность видеть чувство прекрасного в самом отвратительном способе кулинарии. И он ел. Смаковал каждый кусочек, морщась от противной горечи, но продолжая есть, пока тарелка не опустела. Но ожидаемого удовлетвлетворения не наступило. Он попробовал приготовить еще, только по другому. За этот день он перепробовал много быстрых рецептов, но горечь оставалась, поэтому он подготовил несколько маринадов на следующий день, чтобы мясо простояло минимум одну ночь. На следующий день Джаббер проснулся усталым. Мозг плавился по неизвестной причине, апатия не спадала, сознание было полностью забито рвением готовить, пробовать, и самим Занкой. Он вспоминал то количество мяса, которое лежит в холодильнике и воображал кучу разных способов приготовления. Как вдохновленный художник, он целый день трудился, готовил по чуть-чуть, но стараясь применить как можно больше поварских знаний и навыков. И каждое блюдо сьедал до последней крошки. Это драгоценное мясо драгоценного человека, которое просто не может быть выброшено, даже если он им отравится, он считает себя обязанным сьесть все до последней прожилки. Кости он использовал для приготовления бульона, пробовал приготовить кишки, легкие. Печень была особенно трудна для поглощения. Он ел много, очень много, его несколько раз все-таки вырвало, и он готов бы был съесть свою блевоту, если бы чувство отвращения не пересиливало. Вкус мяса не переставал иметь горькие примеси несмотря на способы маринада, приготовления, подачи. Его одержимость этим мясом была не сравнима с зависимостью от наркотиков или алкоголя. Оно было не физической или психологической ломкой, а скорее больной одержимостью прекрасного, как у художников, что до безумия любят свою деятельность, готовые рисовать собственной кровью на холстах. _______________________________ Но сколько бы он ни ел, он не мог избавиться от нарастающего чувства пустоты и одиночества по утрам, когда просыпался один. Когда не может наседать на нервы Ниджика, чтобы тот начинал сонно бубнить и ругаться на него. Не с кем поболтать по вечерам, посмотреть сериалы и фильмы. Некого больше ждать с работы, и никто не ждет дома его самого. К эмоциональной подавленности добавились еще и проблемы с пищеварительной системой — тошнота, боль в животе, диарея. Когда холодильник наполовину опустел, началась паника. Страх, что последнее, что осталось от его любимого человека, просто исчезнет и растворится в его желудке. Он будет один. Но разве он сейчас не одинок? Во время приготовления будущего очередного гастрономического шока, от которого весь его пищеварительный тракт готов будет вывернуться наизнанку, у Джаббера затряслись руки. Слезы потекли по щекам. Сейчас перед ним на разделочной доске лежит то, что он готов был защищать ценой собственной жизни, и то, что он зарезал собственными руками, и намерен вновь переварить в собственном желудке. Тот, кого он так любил, сейчас он вовсе не рядом. Его здесь нет. Ты во всем виноват. Паника, страх, шок, вина — все это словно цунами навалилось на него, будто летящий в воду камень, к которому он сам себя привязал еще в тот момент, когда впервые подсыпал Занке крысиный яд в чай. Ты во всем виноват. Джаббер загнался в угол комнаты и поджал ноги, вжимаясь в угол спиной настолько, словно хочет слиться со стеной, остаться на ней мхом, незаметным, тихим, вездесущим. Ты во всем виноват. Резкое, удушающее, срывистое дыхание эхом отдавалось в собственных ушах. Перед глазами воспоминание о прозрачных дорожках на гладкой коже, стекающих с прекрасных бирюзовых глаз. Тело, оседающее безжизненным грузом на пол. Глубокая, невысказанная печаль на лице Занки, застывшем в искреннем ужасе. Сердце бешенно бьется в груди, Джаббер хватается за дреды и тянет, вырывает парочку из корней, оставляя пятна лысин на скальпе. Бьется затылком о стену. Ноги елозят по полу, пальцы на них сжимаются, а желудок словно выйдет сейчас вместе с содержимым наружу, и липким мешком шлепнется на паркет. — Занка, Занка, Занка, Занка... — без конца срывались хриплые восклики до боли знакомого имени, и переходили в громкие всхлипы, а затем в отчаянное рыдание. Он зажимался, скручивался в комок, прятался лицом в свои дрожащие колени, желая убежать от реальности и этих мыслей, которые сверлили мозг, вызывая гораздо больше боли, чем пальцы, ногтями сдирающие кожу на шее и лице, в попытке хоть как-то заглушить крики совести. В глазах все плыло, он видел воспоминания о прошлом как наяву, слышал голос Ниджика, слышал звон в ушах, иногда резко перерастающим глухим фоновым шумом, когда закладывало уши. — Нет, нет, нет, нет, что мне делать, что мне делать, что мне делать.... Прости, прости, прости, люблю, я люблю тебя, Занка я люблю тебя, прости, умоляю, прости, что я наделал... На протяжении десяти минут Джаббер непрерывно рыдал, рвал волосы, драл ногтями кожу, бился головой о стены, колени, обкусывал все губы и щеки до крови, обгрыз каждый ноготь на обеих руках. Безостановочно повторял имя Ниджика, извинялся, оправдывался, вновь извинялся, винил себя, винил Занку, винил первый день их встречи и винил последний день его жизни. Невыносимо. Это невыносимо. Джаббер вернулся на кухню, еле держа себя на ногах, быстро схватил нож и вернулся в угол, который уже почти считал своим убежищем, и поднес острие к горлу. — Прости... Занка... Лишь последнее "Я люблю тебя" сорвалось с его губ, прижде чем из свежего, глубокого пореза ручьем хлынула кровь, заливающая покрытую муркашками кожу, одежду, коричневый паркет. И начало наступать осознание. Может, стоило просто поговорить? Пригласить Занку на свидание, сесть ночью на деревянной лавочке под теплым светом желтого фонаря, и просто по-человечески поговорить? Рассказать, что они друг к другу чувствуют и что значат друг для друга. А пытался ли он? Ты во всем виноват. Для чего я убил Занку? Потому что люблю? Люблю ли? Конечно люблю. До безумия. Что значил мой поступок? Значило ли все это вообще что-нибудь? Значима ли вообще была наша близость? Уже поздно. Слишком поздно об этом думать. Поздно стало еще в тот судный день. — Я люблю тебя, Джаббер.