Здоровые

      В том городе, что имя носит «Экраулия» население составляло множество людей. А среди них в порядке убывания, в низшей цепочки – жиды. А после них бульяр «Агафья» и те, кто раз, но всё же был.       Ну а под стеной из камушка живёт сеньор Абрамушка. Он почивает в замушке со слугой Овсянушкой с ударением на «Ой!». Какой же злой! В замке том ковры багряны, люстры пышны, портреты короля с усами. Сеньор главен над его слугами. Картины и писаки – Абрамова зеваки. И в этой кучке сорванцов есть юный выдумщик Пашков. В его глазах огонь и кашель, ведь бледен он лет двадцать скажем. Живёт один, друзей имеет. Характер скверности не знал. Писака Томас гостем стал. И каждый день видал Пашкова, а тот, впрочем, сам желал. Итак, предыстория ясна, и будет то, что знает каждый. Догадки здесь весьма печальны, так что читай, иначе схвачен.       В комнате холст, он пуст, а перед ним Пашков. Стук в дверь весьма озадачил Пашкова. Он не ждал гостей, да и вообще на улице погода была так себе. Он бы в гости не пошёл, слал бы всех куда подальше! Пашков: - Кто там лазиет? Повторюсь, хлеба нет – проваливай облезлый сторож Горби. Я сам жую остатки бычков, найденных под балконом. Мурле: - Бартел, это же я – Томас! Пашков: - А, Фомас, это ты! Так забегай скорее и прихвати с собою мела. Тетради, перья и чернила – вот наш обед, вода и мыло. Томас: - «О сир» - вздохнул игриво: «Как рад я видеть ваше рыло. На чай не звать, я дважды болен, но коффу б выпил понемногу. Пашков: - Да вы дурман, сеньоре Томас. Томас: - Да это шутка. [оба] Хахахах.       Любили эти два болвана стихослёпиться вдвоём. Кто шлёпнет, так что б дамы уставали? Кто сейчас от фраз умрёт? Пашков: - Вы, Фомас, пучный деградант. Томас: - А вы дегрод. Пашков: - Моё почтенье. Томас: - Так я впаду в ваше именье? Пашков: - Всегда пожалуйста, сеньоре. Как будто вы не знали, что ли, сапожник вышел из прихожей.          Всё было и так ясно, да – два педика. На белом свете всём нет такой породы, которая б не изгадилась «тонкой душевной натурой». Однако, Пашков был, как ранее сказано, весьма бедной личностью, поэтому гадость его поглотила не сполна. Друг подарил ему идею, Пашков рисует больное тело, лежащее в постели. Томас: - Пашков, мой завсегдатый друг. Вам не кажется немного странным, что вы сидите здесь годами? Пашков: - Весьма печально, сеньоре, подтверждать ваши слова. Но что могу я сделать с болью? Томас: - Вы импотент? Пашков: - Весьма в картинах. Томас: - Вот вам совет для излечения – поход со мной в бордель «Говенья». А после можно и на выставку сгонять. Пашков: - На выставку? Томас: - Всё верно, Вымпел. Вы приглашены на те именья, что имя носят «Семья Благоговенья». Пашков: - Возможно там найду я вдохновенья? Томас: - Вы, Вымпел, тот ещё больной.          Томас обозначил рамки приличия и дату этого события. Дело шло, как компот вишнёвой сливы, кстати омерзительной поливы. После болтовни и сострадания над горячею водою (выпили на двоих три литра), Томас повилял к себе домой. Пашков: - Три дня до этого события. Но ничего ж себе. Это надо рассматривать точно как Божий дар, ведь сколько можно издыхаться над пустым моим холстом. Страшно это представлять. Это мой последний шанс.          За окном сирень, гроза, которая без конца напоминает о великом боге Соффу, что сварил однажды коффу и убил в себе божка, став морковкой Моркоуфа из которой сварил коффу. И монахи тыщу лет, разрешают этот богословский аргумент. Гроза была нестолько сильной, что Томас рассматривал ночёвку в гадюшнике Пашкова, хотя и сделал наиболее приятный выбор в своей жизни. Вдруг стук в дверь прервал мысли в слух Пашкова Вымпела. Стук был весьма настойчивый, и та фигура, что строчила безобразный звук на двери была максимально заинтересована во внимании хозяина жилища. Пашков: - Да кто там ещё? А, сторож Горби… Я же просил не беспокоить. Художник должен быть голодным, а вы меня вниманием поите!        Дверь отворяется и за ней стоит сторож Горби. Рот его находился в состоянии долгого покоя, что означало явный голод организма. Он весь худощав. Стоит как блядь, конечности будто рябины ветви. Попросив что-либо пожевать, Пашков дал Горби подзад так, что тот не скоро наведается в его жизни (будет срать). Пашков взял кисть и вмазал красного, со злости видно.          Казалось бы - проблема решена. Дверь, как ворота в Храм Искусства, неприступны никому из посторонних, потому свет погашен, хоть и мрачно стало, лишь вдали слышны звуки. Улица на перекрёстке мертва, но это лишь смерти иллюзия. Шумы доносятся не пойми откуда. Словно в городке происходит какая-то оживлённая ярмарка. Но настолько далеко, откуда лишь до Пашкова может доноситься эхо. Минута потраченного времени в осмотр улицы ни к чему хорошему не приведёт. Но всё же может принесёт. Но там нету ничего, только орангутанг – убийца, что по улицам слоняет, ища бородатых мужчин. «Но у меня нет бороды, а впрочем, можно отпустить, может она мне славу принесёт и дивным дамам поднесёт!» - мечтал Пашков.          Но дальше произошло ужасающее. Пашков увидел странную фигуру в плаще и длинными русыми волосами. (Это был Уолтер Салливан) Он вышел на улицу и быстро зашагал (видимо в бар, ведь плащ был рыбацкий). Внезапно! Перед ним возникла толстая женщина, жируха и он оцепенел. Закрыл глаза: «Вот оно», и согнулся. Пашкова охватил внезапный страх за незнакомца, но внезапно! Парень услышал плевок, хорчёк быть даже… И тихонько так взглянул. Женщина прошла мимо с мужиком и ребёнком и что-то обсуждали. «Ну, слава Бисквиту! Я уж подумал…» - говорит Салливан и вновь устремился вперёд, Пашков за ним, но зайдя за кусты услышали смачный пердёж: «Да не ужели опять!», и душа в пятки ушла. Вымпел повернул голову в бок и увидел… мужика в сланцах. Незнакомец: «Чёрт, что-то мне на душе совсем беспокойно. Видимо нужно свернуть в безлюдное место, через дворы!». И вот они бредут по тёмному двору. Бродяга, а за ним Бартел, по-тихому. Справа лес, с лева коммуналка, во дворе тьма. Бродяга: «Ну, вроде тихо и хорошо!». И тут шлепок (пердёж даже)! И из-за кареты выбегает женщина и скрывается за моей спиной. И он побежал… Добежав до мусорных баков незнакомец взглянул на закрытые банки с вонючей жижой: «Фух, я первый прибежал, теперь с собой заберу!».       Пашков направился домой. Здесь нечего смотреть. Лишь пустая трата времени. Но фигура… Да, фигура в белой рубахе, чистая да опрятная, поверх которой черный пиджачок. Штаны казались шароварами, в такие широкие могли поместиться двое улыбчивых детишек с леденцами в виде лошадок. Но главным и хорошо выделяемым аксессуаром в силуэте этого господина являлась шляпа с удлиненным вверх концом, стилизованной под пирамиду. Но самым точным элементом являлось напудренное лицо. С далека не видно черт этой гримасы, но она сияла, словно луна на горизонте проснулась встряхнуть всех пьяных оборотней в округе. Эта фигура стояла в дали на расстоянии тридцати метров в облаке тумана. Ночью здесь и правда часто можно встретить это. И этот человек облокотился спиной к стене, а голову опустил вниз. Так неподвижно он мог наверняка стоять часами. Видать это был тупо шиз. Пашков презрительно смотрел на бездействие представленной картины «В ней мало жизни!». Пашков: - Господин! А господин! Чего вы там шарахаетесь? Мне кажется, что вам следует сдернуть крючки и идти спать, если вы не собираетесь играть со светом.       Фигура продолжала непрестанно стоять на месте. Пашков напряг все своё утраченное художественное зрение, дабы узреть хотя бы главное - форму носа. Это было слегка нелепо - Пашков просто подошёл на расстояние десяти метров к незнакомцу (вот слепошара). Как только расстояние стукнуло десяткой, загадочный человек развернулся и пошел в сторону магазина «Серпент», это просто прямая дорога без пересечений. Походка господина была явна интригующей, так как он шёл, увертывая от возможных вариантов высмотреть его белое лицо. Пашков: - Что за херня? Пойду домой…        Весь в размышлениях Пашков двинулся в сторону дома, ступив прямой дорогой к убежищу. Его картине с телом явно не хватало лица, хотя, много чего не хватало. Пашков: - Завтра сходить за красками пора и обновить кистью свою. Чтоб у одного только меня была такая «госпожа». Она придёт и все расставит, Пашкова в боли не оставит. И в жизни более своей не видел хуже тех «зверей», которые его дерзали, и жгли, и били, и пугали. Но три дня и излечение больной получит сладкою иглой. Но сколько времени? Тридцать два часа, уже бы мне ко сну пора!       Ложиться спать наш удалой и будто сны текут рекой. Один лишь храп в округе слышен и тихий свист сверчков, но погодите, что за свист? Ведь не лето за окном, а тёмной осени притон, не куртизанка ли? Подорвался наш пистон и видит он со всех сторон, ползёт огромный жук-гандон. Его лапища - это жесть, их штук уж точно счётом шесть. Жук точно не добра желает, а драть Пашка повелевает своим покойным язычком. Бартел в поту, он не проснулся, а лишь легонько улыбнулся. Это не дрёма и не сон, а точно чей-то страх на нём. Он чувствует себя ужасно, ведь самому всегда казаться, что Бартел добрый и весёлый - не в состоянии уже.       Встаёт Пашков весьма игриво. Не замечая те массивы, что в кровати надрестал. «Как я сладко спал» - своей кученке он сказал. Однако грусть - хвосток печальный, всю жизнь следя за вашим состоянием, даёт под зад, как нож в спине. Пашков: - Пора на рынок мне. Как раз там болтается Крючкин, он мне и покажет весь ассортимент.       Пашков вышел из берлоги и направился в желаемую точку. По дороге виднелись каменные домики, которые не были видны в густой вчерашней темноте. Люди то бродили с ящиками туда-сюда, то орали всякие бранные слова. Суета обычного дня в этом городке. Пашков: - О, Крючкин. Торгаш любезный, продайте лучше ваши пейсы, чем лишних слов ваших тесных. Мне по списояку сегодня.       Крючкин здороваться не сильно шибк, зато лоб его велик. Лишь товар он с полок сшиб. Но ни одной пылинки лишней он не отдаст «за просто так».       Товар весь собран. Теперь Пашков готов к походу. Вернулся он к ночи, просто заскочил в трактир, где самые вкусные объедки из мусорных бачков. Доволен, сыт и беспристрастен, вина попил он безотказно, хоть и паршиво было то. Подсел к каким-то забулдыгам и с ними поболтал о жизни. За счёт их отдохнув, пошёл домой. Зайдя в свои имения страстно (что, в общем то, громко сказано) он сбросил с себя обнову и принялся за кипяточек из зефир. Для этого доводят воду до кипячения, после добавка зефира, но тут подождите. Зефир всю ночь «питается» вином, то есть пропитывается. Помимо виноградных ноток, слышен вкус щавеля, довольно хрустящего. Чтобы довести до окончательного приготовления продукта, необходимо долгое перемешивание с нектаром, что в принципе не бесполезно.       Рассвет ночи приближается к своей полноте. Итак небольшой городок погружается в тишину. Местная алкашня либо уже замёрзла, либо затихла под стук бакалов, либо обратилась в оборотней. Обварившийся в кипятке Абруль давно лежит бездыханным. Он явно поправится за эту неделю. Наш художник спокойно попивал, но в голове все продолжительно лезли мысли о волнующем его мероприятии. Они его поглотили сполна, так как он даже не заметил, что кипяточек стал холодным кипяточком. Пашков: - Какой же я бездарь. Я явно перестал замечать окружающие мне предметы и события. Хотя, возможно, это даже и к лучшему. Я полностью погружаюсь в мир идей и иллюзий. Пора бы принять кофу.       Умельцы (оборотни?) пьют её через глаза. После продолжительной беседы сам с собой, так ещё и в добавок с кофу, пациенту явно потребовалась кроха сна, дабы восстановить силы. Очевидно проснулся он при печальных обстоятельствах. Окно было открыто, из-за чего сквозило невыносимо. От этого здоровый сон и убежал, так и не успев зачать в Пашкове здравые мысли. Пашков: - Чёртово окно, да и я опёздал, что забыл его закрыть.       Художник подошёл к окну. Толкнув форточку, благодаря небольшому свету, он увидел свое отражение. Там стояло обычное тело, но лицо из-за недостаточной освещенности казалось обескураженным. Все очень плохо, ибо оконные рамки сделаны из самого плохого что было на свете - из камышей. Из такого материала получается лишь хорошая папироса, но никак не рама. «Ну его!». Не придумав ничего путного, он пошел в дрёму.       Утро доброе. Солнце светило как никогда, только и оставалось ловить лучи на кисть, да класть мазок. Сегодня Пашков запланировал встречу с Кенисом Андреевичем. Этот человек ранее был достаточно известным художником, но как и Пашков его постигла учесть импотенции, только в творческом плане. Хотя, важно отметить, что перед своими надоедливыми вопросами о том, какой ему сейчас выстроить сюжет на холсте, он бесстыжно и бесплатно устраивал оргию. Оргию импотентов. В ней кто только и не был: и шуты, и кнуты, и коты… прям как у старика Юры. В общем, лютый извращенец. Но как было сказано, в связи с неизвестными обстоятельствами пороховая кисточка исчерпалась и была более не пригодна для творческой работы. А ещё он говорил медленно и через нос, потому что простыл.       Пашков и двинулся к точке встречи. Ровно в назначенное время они поздоровались так, как здороваются «свои», то есть творческие люди - презрительный взгляд на нос, кивок вниз, нежное поглаживание левых рук вместо рукопожатия и конченное: «Ну здарова, бык». Кенис на быка совсем не похож, выглядит после встречи достаточно разбитым (а виделись они года два назад, как раз тогда, когда была выпущена последняя попытка проявить творческий дар от Сапфира. Он назвал этот сборник стихослёпов - «Сапфириады» и поклялся на священном пламени, что если они не выведут его из забвения, то все его члены отсохнут. Отсохло только два, так что считай легко отделался. Кенис: - Мой милый друг. Как давно мы с тобой не виделись. Пашков: - Здравствуй бесплатный извращуга. Да, было дело виделись и почаще. Но тут, понимаешь, что получилось… Кенис: - Это все в прошлом, сейчас я обычный и однотонный горшок, в котором даже не растет горох. Всё стало как-то беспонтово. Пашков: - Мне Мурле сказал, что «Семья «Благоговенья» выставку хотят открыть. Туда созвали творцов разных мастей, от кисточек до глиняных коней. Я сразу весть тебе отправил, чтобы встретиться с тобой. Хотел порассуждать о твоём горе, ведь я сейчас такой же лох. Кенис: - О, друг. Что тут сказать, во мне пропала та искра, что путь мне освещала. Теперь моя кистья познать не хочет нихуя. По сути есть, по факту нету. Пашков: - Так вот хотел бы я узнать причину этого недуга. Кенис: - Заметь, не я тебя тянул за язык такое высмотреть. Понимаешь, после очередного заседания голых людей, мне постучался некий господин. Я был ошарашен. Его визит был столь поздний, но было не темно. Ну я его собственно завёл к себе. Он мне любезно не отказал в удовлетворении моих творческих потребностей. Я достал свою кисточку и давай его на холст переносить. Затем этот господин сказал, что не хотел бы я заняться реальным делом, а не быть исхудалым дворняшкой. Я не понял зачем он про меня так говорит, но лишь дальше смотрел на него. Далее гость достал кусок бумаги. На нем ещё узор был дракона, а вокруг него вода, да надпись «Завистники». Передав эту бумагу мне, также сказал примерно следующее: «Мистер Леви - я фан». Далее голышом, забрав собственно говоря одежду, он медленно вышел и скрылся. Я даже не успел догнать и посмотреть ему в след, как он исчез. Правда говно на полу лежало, но он ли? Я вернулся в гостиную и там, собственно говоря, лежала эта бумага. Изучив её, я понял, что это некое приглашение на семинар по окультированию искусных мыслей. Однако же, он не раз намекал на творческий подъем и создания некоего «великого проекта» после одной такой встречи. Пашков: - И ты туда отправился? (всё это время Пашков пытался чё-то набросать в блокнот) Кенис: - Понимаешь в чем загвоздка. Там не было указано место, а лишь приглашение. Я так и не понял в чем суть этой бумаги. Да, если бы я её взял с собой к месту начала семинара, то меня пропустили бы, так как это пропуск, но я даже не был в курсе где это происходит. Пашков: - Странно, но к чему ты мне это рассказал, если по итогу не понятно, что произошло с твоим участием в мировом искусстве? Кенис: - Проблема в том, что на фуршете у господина Стоулера, этот негодяй и выскочка Как-Кляузер представил на холстей деву в полном объеме. Она лежала на спине, а вокруг неё то и дело бегали крабики. Это действие происходит на пляже к северу Олд-Стоунера. Она не голая, этим и сегодня уже не удивишь. Не поверишь, но облаченная в кольчугу дева означала воина Эспарского сражения, где граф Орлов Толстый потерпел сокрушительное поражение. Его пронзили тремя копьями. Броня же армии Виктора Злокачественного столь плотная, что не пробьёшь трезубцем Баунти. Как известно, господин Стоулер ещё тот подданный Злокачественного и оценил «по достоинству» это творение. Я был возмущён. Моя шедевральная, как он выразился, «безвкусица» не стояла и близко с очкооблизуном Как-Кляузером. Я не понимал как в этом мире можно что-то делать, если есть такие невыразительные картины и столь ужасные ценители. Я долго не мог заснуть, все бессонница меня сквозила. Тогда мне вспомнилось про этот семинар. А тут, собственно говоря, и этот господин. Я ему дверь открываю. Он мне говорит: «Добрый вечер, трахнем?», и тут выводит даму весьма неприличную. Таких называют «тяжёлый люкс». А я что? Не отказался. Давай заваривать имбирь в кастрюле. Но после готовки, ни господина, ни желания даже его искать я не видел более. На утро даже дама исчезла, а вот на её месте лежала картина. Там был очервленный красками горный рельеф. Солнце хоть и яркое, но будто и не светит вовсе. Хоть животных не часто переносят на холст, но тут их словно вообще не существует. Они вымерли. Одни растения. Земля необетованная никем. А посередине горы пещера. Вот она самая темная точка. Это как глаза у человека, а тут одна. Свой зор сразу кидаешь на неё. Ты хоть и не увидишь там ничего, но какая-то атмосфера нагнетающая исходит оттуда, что позволяет напрячься. Будто глаз смотрит в твои. Предмет искусства не давал остаться без эмоций после даже мгновения осмотра её. А вдобавок к этим деталям, можно подметить шум. Ты будто стоишь на месте и своими глазами смотришь на происходящее. Но шум, это скорее гул, доносился из пещеры. Не прекращаем… и запах тухлятины.       Тут они прекратили свое вещание. Лавочка наполнилась вонючим запахом попрошаек. Они то и дело приставали к собеседникам словами: «А кушать хочется…», «Выдайте хрунцей на пропитание…», «Усы, лапы, хвост - вот мои котлетки…». На это они получали строгий ответ: «Брысь, объедкоеды, мы даже крошек не видывали!». Уходя, попрошайки все в одно горло трезвонили: «Фу, уродища нищие, хренали тогда на лавочке сидите?». Кенис: - Сидим, потому что нехер вам тут стоять! Пашков: - Так ты мне по итогу не объяснил что случилось. Кенис: - Да что тут говорить, после этого у меня, дружок, как и кисточка - по холсту не водится. Не мог я ничего, абсолютно ничего сделать. Только ужасный момент с Как-Кляузером в голове. А ведь могло быть иначе. Пашков: - А так картина, что лежала на кровати. Что с ней? Кенис: - Я её съел…       Разговор закончен. Пашков так и не понял зачем он болтал с ним, даже идеи не подал. Скорее всего этого никто не понял. Кенис остался стоять, поникши у той лавки. Однако печаль не стала мучить Бартела. Лишь путь домой перед ним открылся.       И вот идя по и так полной дерьма и народа дороге он решил заскочить в кабак «Пей-2». Вообще это давняя война. Вы точно не понимаете о чём идёт речь, но сейчас вам будут предоставлены все детали лора этого заведения. Изначально кабак, как одно заведение и здание, принадлежало двум предпринимателям: Корокину и Шутеру. Стилизация была устроена под местный фольклор, где каждый мог узнать известного персонажа на стене. Вот, например, Гоблин из сказки «Ни о чём» - в ней Сизима покидает родную деревню в надежде на счастливую жизнь, потому что её хотят выдать замуж за негодника Володю Шимпингаузера, а ему всего восемь лет (ей на момент сказки четырнадцать и в старухах она сидеть не собиралась). К сожалению, она попадает в лапы разъяренному Гоблину. Он столь уродлив, что его изображения в кабаке можно встретить там, где людям надо продлеваться на проблеваться, дабы организм не вытек из вашего тела. Уродлив он в сказке тоже не просто так. И Сизима была пленена. Этот гоблин постоянно издевался над нею, пытал её тело изнеможением и печным хворостом. Однако кара Сапфира порешала и без того гиблое дело. Гоблин в очередной раз почесав нервишки Сизимы, лёг спать. Девушка не могла выдержать гоблинскую нагрузку в виде имитации голоса ослика, который у уродца получался не очень близко, но не отдалённо. Так вот, она знала, что в клетке где она была хрупкое крепление на потолке (а она висела, причем прямо над кроватью зелёного, с которой он часто любил рассказывать про своих солдатиков) и поняла, что надо как можно сильнее давить на дно клетки, тогда она упадет на обидчика. Сизима принялась за работу. Давай давить всем телом. Вот, крепление уже поддаётся силе притяжения, однако… Дно оказалось куда менее прочнее, чем крепление. Девушка прямиком упала на Гоблина. Они оба моментально отправились по грибы. Всё же конец этой сказки является иным. В дом забегает Володя и его друг Витёк Гениальный – они решили совершить подвиг. Видя всю картину мира, они давай заливаться смехом, что было мочи, да перемочились. Эти отправились по ягодки. Такая история. Ах да, забыл сказать чё гоблин такой злой был; Гоблина Витёк с Володей выебали. Вернёмся к «Пей-2». Стилизация под местный фольклор. Но не долго песенка играла и доигрался хер на скрипке (о нём позже). Корокин и Шутер разошлись во мнениях какие сказки должны украшать их заведение. Один утверждал, что жуткие и тяжёлые, иной смешные и мелодичные. По итогу бар «Пей» разделился ровно на две части (буквально в кабаке провели линию) и в одной заведении теперь живут два независимых: «Пей-1» и «Пей-2». Это очень шумное место. Вернее, одно шумное, а другое не особо. Получается консонанс. Представьте: - Дамы, и алкаши. Алкашки и Господа, встречайте легендарную личность всей Экраулии - Тоха Балю. Аплодируем, друзья (сразу посыпались помидорные «комплименты»). Пашков: - Вина пожалуйста! (но принесли винное пойло, оно и не удивительно, это сейчас здесь модные заведения с живой музыкой. Раньше здесь работала пригородная чернь, а сейчас живёт.) Балю: - Да, здарова всем. Если бы не я, то этого кабака тут не было. А давайте спою? Это мой хит. Я иду к себе домо-ой! (уходит домой в помидорах)       Пашков пил разбавленную воду и лицезрел это позорище и понял для себя – «Емае, какой же я не ничтожество». Басовая скрипка Балю доиграла свое творчество. Питье, драки - это не главное в этом стихосплёпе. Полный в дрын, герой покидает родную гавань и выходит на свежий воздух. Уже достаточно темно и пора бы домой. Так и сделал. Мимо никого не было. Тут на встречу два зализанных идут. Гладко стрижены, бороды выбриты, в рубахах, а один точно в очках. Одежды голубые - пидорки. Сэмми: - Друг, доброе ночи тебе. Ты я погляжу весьма печален. У тебя явно существуют жизненные проблемы, которые сами собой не решаются. Пашков: - Нуууу, д-эа (икая). Бобби: - Мы поможем тебе направиться в правильном направлении. Старик Женя: - Ах вы ублюдки. Мало вас палкой херачил. А ну, палец (Пашкову), отойди от этих пидоров (кивая на Семми и Бобби). Ходят тут, голубыми покрывалами заманивают в свое «логово». Слышал я про ваше Левианство. Они думают (обращаясь к герою), что мир покорен лишь какому-то попущенцу, которого все гнобят и плюют в пятки. Типо Сапфир, только в полном Марсе. Семми: - Ах ты ж сучка старая, ты нахрен сюда припёрся? Старик Женя: - Мне надо домой, вот и иду. Бобби: - Да мы к кому не подойдём, так ты тут как тут. Старик Женя: - Правильно меня дед учил. Надо бить первым…       Далее производится удар в нос Семми, что тот поспешил в землю. Бобби как увидел, давай на старика бросаться. Женя не из робких и Бобби ему по плечу. Пашков и так в дребезг пьянь просто ушёл домой. Двери дома были настолько заманчивы, что казались золотыми воротами в мир Морфея-Мармелада. Лишь чёртов сторож Горби своим покойным язычком просил что-то пожевать. Сторож, на минуточку, полунемой. То есть говорить может, но разборчиво или нет вопрос иной. Ранее он болтал без конца, однако приняв однажды одно снадобье его язык стал мягким, как климат в средней полосе, вследствие чего ощущать и действовать им в полном функционале не мог. Горби: - Дааа, пожть хочь… Пжить эсь? Пашков: - Я поймаю человечка-паучка…       Разговор окончен. А почему бы и нет. Заходя на порог, художник обернулся назад и увидел как Горби улыбается, судорожно подёргивая эзоповым языком. Его лицо побледнело, как и у Пашкова. Этот извращенец вообще охренел. Дверь захлопнулась. А в окне то и дело виднелась эта фигура. Как стоял старый перед дверью с теми движениями у рта, так и стоял. Язык превратился в змеиный. Словно его разрезали на два. Вдали также виднелась фигура. Та, что носит пирамидную шляпу. Пашков: - Офигенно. Пойду спать.

«Утро доброе встаёт,

А как известно, кто-то мрёт.

Новость город облетела.

Труп нашли - фигурка мела,

Обрисовала это тело.

Каждый в рыло получает,

По заслугам или нет.

Неудачное падение, несъедобное варенье,

Голубиное поверье.

Нет, это точно смерть от рук,

Подготовит завтра плуг.»

      Вот такие заголовки запестрили всю округу. И никто не понимал кого-чего. Пашков рядом с новостным стендом то и дело слушал чьи-то мысли. Некий господин: - Не, ну тут простите. Явно рук дел мастеров. Я вам точно говорю. Они не спроста вчера устроили на должность криминалиста какого-то жидка. Ух, ненавижу жидов. Я был в их городе, ух. И вот что я вам говорю, гнать их надо. Оборзели в край. Полисмен: - А вы чего, гражданин, тут устроили? В отдел захотели? Пора бы вам по голове дубиночкой постучать. Некий господин: - Тыква-ква!       Далее не будем описывать побег от городового. Всё-таки эта новость не шепчет подробностями и все не ясно кого и что. Пашков: - Я честно говоря, даже не знаю куда идти. Сложна жизнь творческого человека. Но заскочу ка к Мурле.       Вот-вот подходит к дому Томаса, как опять видит того деда, что прогнал Семми и Бобби. Пашков: - Дед Женя, здарова. Я тебя помню, ты ночью двух сектантов прогонял. Дед Женя: - Здаров малец! Засунь как свой конец. Никого не прогонял, а лишь правду я толклвал. Пашков: - О, так вы ещё чтец? Дед Женя: - Нет, сынок, не пидор – жнец. Свинок я кормлю в обед, а на ужин бью в темец, Мясник я. Пашков: - А что ты делаешь с утра? Дед Женя: - Как что, в сырок свининку я кладу. А потом жидков кормлю, пусть смакует ребетня, пока есть возможность та. Пока взрослые не видят, может вырастут из них, двадцать молодцев лихих, что услышат шёпот рун и восстанут против лгун. Пашков: - Ясно, дед. Твоя борьба. Дед Женя: - А что ж мне делать то с утра? Всю жизнь отдал борьбе за меру, чтоб люди знали нашу веру! Лишь Бисквит нам всем Творец, подающий нам хлебец.       После проповеди страстной, разошлись они по разным улицам. Идя по улице, Пашков замечал кипиш утренней новостёнки. Его последствия не только не гасли, но и нарастали.       Дойдя до дома Томаса, он не услышал голоса. Стучал Пашков весьма усердно, но лишь растратил силы вредно. «Эй Фомас, сукин сын, открой! К тебе пришел почти герой». Но в ответ лишь тишина. «Видать ушла эпоха та, что гостям открывать велит, теперь пойду к себе и я». А окна плотно все закрыты, вокруг лежат одни лишь плиты. Мурашки стенки облепили, а пчелы медовуху пили. «Тут точно было что-то то. Однако, точно не кто-то». Отправился Пашков домой, а по дороге слышен вой.       Да, художник повернул к себе. Но проходя мимо одного жилого двухэтажного особняка чьей-то собственности, остановился он внезапно. Причина та была проста, дверца отворилась) и оттуда выглянул мужчина весьма лохматый дедовщина. Борода черна как смоль, а волосы на теле тёмно-бурые как кролик, его погладить соизволь. Почему были видны нательные волосы? Да потому что был он в пиджаке без майки, тупо нараспашку торс. Децебел: - Эй, парень! Заходи. Пашков: - Так изволь не обездоль, и дай кушать алкоголь! Децебел: - Чё? Пашков: - Я говорю, вы кто? Децебел: - А ты? Пашков: - Поговорили? Децебел: - Пока что да.       Дружелюбием тут и не пахло. Вонючий пролетарий. Зато запах резко поменял свой курс с вони на что-то грандиозное. Художник отправился к Кенису. «Ну правда, куда мне идти ещё?». К тому же как раз на следующий день предстояло отправиться на ту самую выставку. И тут у Пашкова было жгучее предчувствие, что он на пороге какого-то грандиозного шухера. Кенис: - (открывая дверь, будто ждал его) О, мой милый друг, как давно мы не виделись. Пашков: - Здравствуй, да вот… Кенис: - Проходи-проходи. Ты не поверишь, но я вчера картину сообразил. Весьма недурный результат. Мне даже кажется, что стоит внимательно ознакомиться. Пашков: - Ошалеть, вот диво дивное стучит во все двери, что творческие особи возвращаются в исходное положение. Кенис: - Пойдем, это грандиозно!       Кенис ведёт Пашкова к своему творению. Дома никого не видно, лишь звуки на втором этаже дают возможность предположить, что хвастаться радостной вестью он решил не только перед своим «милым другом». Кенис: - Смотрите, я назвал её «Колыбельная».       В центре полотна представлен мост. Похоже, что Кенис изобразил знаменитое загородное строение «Мост каратышек». Его пролет столь узок, что пройти через него сможет лишь одна маленькая ослиная повозка. Это самый миниатюрный мосток в округе, он бросает свои просторы через какую-то небольшую лужицу. Сам сделан из гигантского булыжника. Время достаточно потрепало не только дороги - полностью он оброс мхом. На нём бегают сорванцы: шпана, беспризорники, просто олухи. Если коротко, то дети преклонных лет. Они натягивали жабу на ветку. Под мостом же два огра разожгли костер. Один крупный, точно Макси, другой шизанутый, значит Лекси. Рядом с ними некое чёрное пятно. Да, оно глубокое чёрное посередине и медленно отдающее все силы к краю границ. На переднем плане, как ни странно, ручеек бежит что есть мочи, чтобы отведать мочи городских сливов. На заднем плане поле обрывается еловым лесом. Он густой и мрачный. Там не видно никаких световых изменений - лишь тьма окутала эту громадину. Вдали виден человек, копающий грядки с некой дамой и невысокого роста уродом. А небо, оно как будто и красное и чёрное, подметил Бартел. Пашков: - Кенис, а что за дырка чёрная под мостом? Кенис: - Где? Пашков: - Ослеп что ли? Кенис: - (слышны звуки спускающегося человека) Так, погоди, позволь мне представить тебе моего гостя. Не стал утомлять его лишними действиями, но раз он спускается, то следует вас познакомить.       Скрипы ступенек старой усадьбы раздавались не так громко, как протяжно и тревожно, ибо не знаешь кто может оттуда спуститься. Ноги показались на первом метре лестницы. Это были каблуки роскошного порядка черного цвета. Красные узоры вырисовывали на них пламя. Бросалось в глаза то, что это туфли от Френко Спидоздо модельера из Померани, известного на всю страну своими каблуками, одевающего самого короля. Платье на втором метре было утонченно гладкое. Ткань точно стоит своих денег. Оно упруго сидело на даче, что вот-вот покажет и свое лицо. Кенис: - Прошу миловать, госпожа Ниауф Хавала - писатель с уважением. (шепотом Пашкову) Добрушная баба.       Вышло тело не допотопной красоты. Худощавая, стройная, глаза янтарные, лицо бледное, словно не видела света и прожила всю жизнь в пещере под чернушкой. Нос с изгибом, брови тонкие, в руке трубка тормозная (затупляет разум), а бусы - точно воздушные шарики, выглядят неприлично тяжело, но крутит шеей без проблем, так что видимо лёгкие. Пашков: - (Хавала подала руку) Очень… Приятно. Кенис: - А это Пашков Бартел - юный художник. Хоть и пишет не столь шедеврально, но но кисточка на великое намётана. Хавала: - (не отводя глаза с очей Пашкова) Я о вас слышала, мне рассказывал один мой старый знакомый о вашем бытии. Кенис: - Ну что, мои милые друзья, давайте отметим торжественно мой триумф. Это породит Как-Кляузера… Тьфу, то есть паразит. Этот трансвестит возьмёт скрипку и пойдет с позором в музыку играть шансон. Нечего невеждам делать среди профессионалов.       Они начали пить. Общество открыло игристое вино с берегов Луары и разлило по своим бокалам. Легкий Шенен Блан заиграл у них на язычках и повеял в них прохладной свежестью, отпустившей суету и тревоги. Немного дало в голову, но Пашкову в неё пришла мысль, что картине не хватает сухого взгляда со стороны, который можно было зафиксировать только сладкой перспективой. Конечно же, в основе своей глотал жидкости Кенис, что и привело к самому быстрому летальному исходу в царство снов и дурмана. Пашков заметил, что время позднее. Идти уже завтра на выставку. Пашков: - Госпожа Хавала, я пошел, вы извините. Хавала: - Ступайте, я присмотрю за спящим хозяином. Пашков: - Приятно… Познакомиться. Хавала: - (улыбаясь) Увидимся.       Художник вышел из дома. Оглядываться ему не хотелось. Он чувствовал спиной, что в окно за ним наблюдает не только эта женщина. Ведь в раме окна на втором этаже была замечена не одна теневая фигура, да и логично, они там были не одни. Тем не менее это сильно напрягло Пашкова. Их дыхание проникало через стены и стекло прямо в душу Бартелу - ему становилось холодно. Тем не менее он хотел зафиксировать мысль в блокнот. Заинтересованность и опьянение быстро довели Пашкова домой, естественно под руки.       Пашков прибыл домой. Сторож Горби пристально смотрел на рыжую кошку, что сидела на заборе. Сам дом Пашкова выстроен из камня с таким же забором. Отлично выглаженный газон не говорит об его уходе - он просто так блистательно растет. Дом одноэтажный, труба весьма забилась, как и чердак. Внутри же хоть и уютно, но мусора тоже завались. Так вот, Бартел не задумываясь впал в кровать, не забыв завести биологические часы на установленное время. К сожалению, проснулся он не в назначенный час. Ужасное ощущение, будто на нем лежит мешок цветнушки (такое своеобразное лечение: набивают плотно мешок цветами и бросают на больного, поражая его болячки и жизненно важные дыхательные органы). Дышать сложно, давит на лёгкие. Ещё постоянный стук в окно. Пашков: - Опять Чертов Горби. Хрен ему, сегодня без хлеба!       Бартел еле встал. Спина и грудь болят ужасно. Вены надулись на лбу (он прилагал большие усилия). Выходит в гостиную. Смотрит в окно, а там спиной к раме стоит сторож Горби. Весь в земле. Так ещё и руку вытянул назад что есть мочи, да в окно кулачком шлёп-шлёп. Пашков уж думал ему высказать все, да как резко повернулся корпусом в сторону художника. А в зубах кошка рыжая и подбородок у сторожа в крови. Глаза жёлтые. Зубы… Нет, это точно клыки. Они пронзили кошку намертво. Лицо будто переломано, либо деформировано до неестественного состояния. Рука всё также вытянута. Тут и случился переломный момент, когда зрительный контакт должен оборваться. Удар в окно кулаком. От этого Пашков закрыл уши, ибо грохот был приличный. Стёклышки полетели по всей комнате. Дальше Горби сиганул так мощно, что рост самого высокого человека не позволил бы достичь таких размеров. Тут то и было видно, что не ноги, а огромные лапы позволили сделать такое.       После всего этого Пашков не уснул. Окно разбито, хоть и безопасно в принципе здесь жить, но что было до этого. Везде кровь кошки; на улице и у окна. Стекло хрустит под ногами, оставляя глубокие раны на ступнях, да ещё сквозняк! Бартел сел у стены, упёрся спиной и схватился руками за голову. Пашков: - Да что же тут такое происходит? (Допился… и обратился. Видимо теперь Горби оборотень, ну и хвост был с ним! Что там по картине?)       Пашков достал из пиджака блокнот (он лежал на полу рядом) и пролистал до 4 сентября: «Угу…». Бартел подошёл к незаконченному холсту и взял свою кисть. Он прищурил глаз и вытянул руку с кисточкой (да-да, насколько длинная у него кисть), определив перспективу по разбитому окну. Перспективу требовалось изобразить на холсте обратно, но это не проблема. Чуть подвигав пальцем, перспектива была поймана и белыми мазками у кровати была изображена Белая яблоня и её Сладкие плоды. От похмелья рука дрогнула, оставив мазок белого над телом покойника: «Ну, ничего…». Пашков дорисовал на месте мазка падающее на голову яблоко, головы правда ещё не было. Пашков: - Нет, к завтра не закончу. Ну и что? Я не спать.       Утро. Художник весь бледный, синяки под глазами, с засохшими на ногах кровяными сгустками сидит в своем халате. Пашков: - Утро шепчет, как всегда. Да и мне идти пора. Встану, плечи разомну. После - сразу побегу.       Так и было, лишь с небольшими дополнениями. Умылся, оделся, выпил минимальную чашечку цветочного бальзама (все также цветочная настойка на основе спирта с добавлением исключительно головок растений, что придает не травянистый аромат, а нотки ярких полей разных цветов, после чего добавляют соответственно мёд и соль, ибо этот продукт в здешних местах дорогое удовольствие). Бежать не хотелось, поэтому вызвал извозчика и подождал. Тот был самым наполненным градусником. Не мог сказать слова, ибо заправил себя усердно. Подъехав к поместью «Семьи Благоговенья». Пашков: - Чёртов Горби, опоздал. Теперь меня сожрёт амбал. Ведь не одной кибитки нет. А значит будет мне «прывет».       Он забегает в дом прелестный. Швейцар на улице проспал. И без стука отворяя, он диву жёсткую давал. Все мечутся справа налево. Вокруг - сплошная лепота. Картины? – нет! Это прям двери. Где жизнь течет своим путём. Ей Богу, подойдите убедиться. Там химия не бьётся в реаль. В картинах еле двигаются листья. И хоть ветер в них силён как тварь. Пашков: - (подойдя к картине) Не уж то это наяву.       Художник суёт руку непосредственно в холст, и он… сквозной, точно окно. В него даже войти можно, это как портал в другой мир. Тебе остаётся только смотреть, как там обстоят дела. Осмотревшись он понимает, что здешние люди бегают словно сумасшедшие. Их тоже ошарашила эта новость. А у стола с горой еды стоят лишь несколько человек. Они спокойны. Надо к ним. Пашков: - Так это же семейство Благоговенья. Вон, Вонглетдон - граф и сын их Вильям, и дочь Альба, хозяюшка Алексия. Они спокойно пьют… Песок?       Да, сыпали в кружки рассыпчатый песок. Сапфиру благо, что он не кусковой. Бартел решил уж к ним подойти, как его опередили Бобби и Семми. Когда они к ним подошли, поклон и вот Семми из шляпы голову достал от тела отсечённую. И будто хвастовство кладут её на общий стол. Установили её прямо по середине. Из нее ещё сочилась кровь. И лишь смех без выдержки был слышен в зале. Бартел попятился назад. Пошёл попробовать уйти, но двери где? А они исчезли – их и не было. Лишь картины, одни картины. Ещё одна деталь, у каждой рамки холста были створки, дабы закрыть, чтобы никто не выбрался из них.       Бартелу делать ничего не оставалось. Обстановка напряжённая, ибо все бегают, кричат, друг друга толкают. А художник принялся только рассматривать «творения». Пашков: - Картина маслом: «Бытовая ссора» (в ней участвуют двое братьев, пьяный, видать, их друг, а четвертый - дед, который сильно недоволен излишним присутствием братьев с этим алкашом), автор Канай Плесинский. Следующая точка «Артур» (юродивый лежит в психушке, рыдая и плача над своим горем, на стене надпись «они везде»), автор Канай Плесинский. «Беспорядок» (в доме разбиты окна, сломаны шкафы, кровь), автор Канай Плесинский. Похоже, здесь выставка исключительно конкретного творческого мыслителя. Интересно, а где Томас?       Худощавый художник хотел хорошенько хныкнуть. Не было поблизости его товарища Мурле Томаса. Посмотрел он на Вонглетдона, а там уже ни Семми, ни Бобби поблизости не стоят. «Видать ушли. Теперь в этом дурдоме чуточку легче дышать» - сказал себе Пашков. Оглядевшись вокруг, он не смог определить хоть какую-то знакомую личность. Вот решил подойти к одной симпатичной мадам (проститутке, заняться всё равно нечем). У неё был спокойный пыл - никуда из стороны в сторону не бегала. Медленно затягивала длинную лоскутную перекрутку, отчего поблизости бегали облака. Мадам была брюнеткой с уважительным до пола платьем, подчёркивающим фигурные особенности. Лицо приятно на вид, возможно и на вкус. В общем балерина. Пашков: - Мадам, у вас спокойный нрав, что вы стоите как удав. Позвольте мне подать вопрос, который любит задавать матрос. Почему вы в шкентеле событий и не идёте в бак-обитель? Мадам: - Хотите познакомиться? Пашков: - С чего бы нет? Мадам: - Тогда ура - ответила бы я с утра. Но сейчас лишь полдень к счастью и ждать не стоит нам по часу. (дальше рифмовать не стала) Я не бегу с другими, потому что это бестолково. Туда-сюда, тратить энергию. Я знаю, что попала в дивное место (говорила не очень складно, видимо была иностранкой). Пашков: - Это точно, госпожа. Но вам признаться я хотел, что я от вас обледенел. Всё тело мне жарой прожгло, лишь взгляд мой пал вам на лицо. А скулы ваши точно нож, меня бросают в пот и дрожь, пронзая сердце точно брошь. Ваш вид услада для меня, что я признаться не могу, но и соврать вам не хочу! Хочу вас видеть я удавом, душащим моего жирафа. Мадам: - А не хотите посмотреть одну замечательную картину? Лишь только мы с вами. Пашков: - Конечно, такой возможности я не упущу. Ибо в дурак оставаться я не намерен. Давайте я вас за руку возьму.       Они пошли к холсту, который был в левом крыле здания. Дама настолько спешила к нему, что Бартелу пришлось не медлить. Мадам: - Вот, пожалуйста. Пойдёмте ощутим картину на вкус…       Осторожными шагами прошла через окно, в котором виднелась большая зелёная гора. Художник заметил надпись над творением: «Край земли», автор стёрт, видать написали её очень давно. Бартел встал прям на пороге между миром писанины и особняком семейства Благоговенья. Мадам нежно обернулась и своим длинным указательным пальчиком манила к себе художника. Пашков шагнул в картину. Это просто отверстие, однако сразу после выхода из дома в нос ударил запах свежести природы. Было тускло и его спутница очернела. Пашков: - Это невообразимо… Мадам: - Господин Бартел, не отставайте от меня. Пашков: - Куда же вы, моя краса? Мадам: - (с доброй улыбкой обернулась к собеседнику) Господин Бартел, не стесняйтесь. Это всего лишь чепуха. Мы дойдем до горы и посмотрим с её высоты. Пашков: - Пофиг, погнали.       Шли долго. Одно лишь он заметил точно - дерьма животного нема. Кругом одни деревья и гора. По дороге художник достал из кармана жареный бифштекс, который он отобрал у прелестной старушки на выставке. Тут они случайно вышли на лужайку, полной цветами под названием цикламены. Мадам: - Ах, уродцы выросли. Пора топтать! Пашков: - Зачем она кричит на еврейские цветы? Пойду помогу что ли даме…       Картина маслом. Цветочные носы смешно хрустели, улыбки набирают популярность у этих двух персонажей. Мадам подняла аккуратно платье и со смехом прыгает в тяжёлых ботинках, которые лежали рядом, а она их надела. Мадам: - (увидела, как испачкалась платье) Еп твою мать! Пашков: - Всё, с ними покончено. Может поиграем носиками? Мадам: - Пойдем скорее, а то уже пора и нам заканчивать этот сюжет. Пашков: - Что за сюжет? Мадам: - Господин Бартел, вы всё узнаете, когда увидите.       Они дошли до высокой точки горы. Уже оттуда спуститься вниз было довольно долго, а до вершин ещё далеко. Пашков хотел уже было бросить это дело… Пусть сама с горой ебёться. Мадам: - Пойдёмте сюда, тут обождём! Нам нельзя резко подниматься на самый верх. Идёмте вот в эту пещеру. Пашков: - Ведь там же могут быть опасные звери. Мадам: - Поверьте, здесь не будет их.       Девушка вытащила из волос две свечи, зажгла их зажигалкой и отдала одну ему, другую оставила себе. Мадам: - Господин Бартел, берите. Она вам пригодится. Сеньоре Мурле не отказался бы. Пашков: - Вы знаете Фомаса? Мадам: - Кого? Мурле? Пашков: - Да, Томаса. (какая же дура, думал Пашков) Мадам: - Да, я к нему заглядывала иногда. Этот человек весьма недурный. Мы с ним говорили о растениях. Видите ли, ему хотелось максимально точно воспроизвести в своем «очередном шедевре» жизнь фермера-ботаниста. Долго с ним вели беседы, крайняя была под мостом. Тогда мы просто прогуливались. Пашков: - Погодите, я его уже просто давно не видел. И дом закрыт. Вы не в курсе где он сейчас? Мадам: - (улыбаясь) А разве это сейчас так важно? «Действительно на хер его!» – не думал Пашков.       Девушка резко задула свечу и исчезла в темноте. Пашков неестественно задышал. У него забилась в груди паника - пыталась выбраться наружу, но Бартел держал себя. Дерганными движениями он двигался достаточно активно вперёд. Руками щупал стены пещеры, дабы не споткнуться, конечно. Вдруг увидел вдали огонёк. Прям за углом пещеры что-то мигает. Пашков: - (тихо) Ах, значит понадобился всё-таки ей свет.       Художник заходит и видит перед собой мадам, смотрящую на алтарь из позолоченных костей динозавра (буквально взяли чьи-то кости и облили золотом). На нём везде росли растения и как змеи обшивались вокруг алтаря. Рядом сидел чёрт и какой-то тип - играли в карты. Выходят из алтаря пять фигур в капюшонах со звездами на лбу и кричат: «Шандула, выходи. Он пришёл!». Оттуда же выходит бледно белый паразит. У него только два цвета: белый - кожа, зубы, ногти, черный - все остальное. Зубы растут под наклоном, брови стягиваются в под градусом к носу, подбородок острый, глаза большие и натянутые. Ушей нет или они в другом срамном месте. На груди надпись «БУК». Шандула: - (громким шепотом и хриплым полифоническим) голосом) Эй, сопляк, земля вон там (показывает за спину Бартела), здесь найдешь лишь только срам. Фугу я сейчас возьму, и токкату ебану! Фуга ре минор сойдёт? BWV 565. Ты перешёл границу мира, а впереди твоя могила, да муки вечные страшат. Не сбежишь отсюда больше и служить тебе подольше, ты поймёшь что не просишь взамен на это ничего бы лишь. Твоя душа моя вещёвка и следующая остановка - диспансер психбольных людей. Везде мы будем - где б ты не был. Так что побег твой лишь нелепен. Ну так слушай…       Пашков вырубается. Просыпается в тихой комнате. Не вставая со шконаря он поворачивает голову из стороны в сторону. На столе лежит книга «Мастер и Кастрито». Пашков начинает кричать. Люди, что за стеной, кричат. Этот крик так пронзает организм, что ничего не оставляет ему, как задрожать от нервов. «Он не виновен, попугая стоит прикупить», «Голубчик, остыньте, это ваш бутерброд», «Тыква!». Все вокруг что-то кричат. Это даже не похоже на психушку, скорее тюрьма. Неожиданно за стеной раздался грохот и зов помощи: «Помогите, прошу. Не надо. Аааааа! Нет, не трогайте». Голова Пашкова в ударе. Все окружение давит ему на всё что можно. Он перекатывается со шконки на пол и как слизняк ползет до противоположной стены. Бартел посмотрит вверх - там голова Шандулы и «Бук», на левой стенке - тоже Шандула. Куда не посмотришь - Шандула. Пашков продолжает ползти, плача и крича от боли в душе и голове. Она лишь усиливается. Художник шкрябает ногтями по камню по памяти лик этого урода и надпись рядом: «они везде». Плачет, плачет, плачет. После достаёт из кармана холст, свёрнутый в дудку: «Я кончу, кончу!». «А как же ты своим умом пытаешься исчерпать всё море в эту ямку? (неисчерпаемую тайну Господню?)»: заиграл в голове Шандула уже гомофоническим голосом. Пашков: - Твою рожу я изображу на холст. Лицо твоё, на тело сядет как нарост!       Бартел дорисовывает телу острое лицо в парике алло́нж. Вдохновение! Лицо сияло белым светом на холсте, вынуждая художника немного щуриться. Картина закончена. Пашков заворожённо смотрел в это лицо, и оно заговорило. Шандула: - Я хочу перечерпать всё море в эту ямку.       Время тянется очень долго. Пашков здесь уже лет так пять. Вдруг шум идёт от двери. Открывается проход, а там Децебел. Децебел: - Эй, парень, заходи. Пашков: - Ты кто? Децебел: - А ты? Пашков: - Я зайду (как может ползет).       Всего мокрого Децебел затаскивает Бартела в дом. Тащит его на второй этаж. Вонь стоит скрипучая. Да волосы Децебела не давали сосредоточиться на покое. Децебел: - Ты только никуда не выходи. Ещё не пришло время. Тебе надо отдохнуть. Я приду к тебе, ты поспи. На улице дождь, ты весь промок, не надо было столько пить. Ещё и у меня на пороге кричал и плакал. Чего ты? Пашков: - Я… Я… Децебел: - Головка от хуя… ложись. Пашков: - Мне нужно отс… отослать мой холст! Мне нужно! Децебел: - Какой холст? У тебя горячка, я утром врача вызову! Пашков: - Я напишу на бумаге имя получателя и адрес. Её нужно обязательно отослать! Децебел: - Завтра отошлю. Что здесь? (разворачивает холст) Я вижу, тебе нужно по нутру плясать под дудку дьявола.       Децебел уложил его спать. Проснулся художник на горе, на той самой горе, только на её вершине. Встаёт шатаясь и смотрит вдаль. А там закат, глядит назад - и там закат. Пашков: - Два солнца - это сильно, но не манит как могила. Я жил не очень долго и никудышным наконец остался в памяти конец. Где Фомас, где моё уменье? На что я годен, что за бред? Вдали огонь сияет ясно, спасибо вам за это вот богатство. Но не Сапфиру благодарности послал, а лишь на факты указал.       Художник где-то без волос, в рубахе серой из чьих-то коз поднял голову наверх. Немного думы обработал и шаг свой словно отработал - идёт вперёд. Прямо по небу. Где вы бы видели всё это? Улыбка на лице сияет, а шаг лишь только прибавляет. И вот ушёл в закат немой, художник наш чуть-чуть тугой. В нём вера снова просыпалась и вдохновение укреплялось. Он словно птица в небесах, порхает долго не трудясь.