Дыхание

Чувствуешь любовь мою? Чувствуешь, как Идет по горлу кровь? Алый враг. Рухнет твой дом, И собаки умрут, Но лишь любовь моя Будет тут. Shortparis Никита Крюков дико бесился, когда на его сообщения не отвечали. Можно было написать в ответ «ок», сообщить, что занят, что нужна пауза, даже послать далеко и надолго – но только не читать и молчать. Крюков сам, надо отдать ему должное, никогда так не делал и от важных ему собеседников требовал того же. Саша понял, насколько для Никиты это красный флажок еще в начале их отношений, когда он на пару дней жестко заигнорил Крюкова, а тот взял и сам заявился к нему через весь город получать ответы лично. При этом Саша в те дни жил в арендованной квартире вместе с приехавшими в гости родителями, а не там, где обычно, но Никита все равно его нашел. Тогда он понял, что прятаться бесполезно – просто нужно отвечать. Иногда ему казалось, что даже если он уедет в глухую тайгу, Крюков и там его достанет, выследит, как зверь, и не даст покоя. Но после своего бесславного проигрыша у Сани все же появилась мысль поигнорить «единственного мужчину». Пребывая в расстроенных чувствах, он не стал дожидаться окончания испытаний с конем и сразу уехал домой. Никита весь вечер и ночь молчал, видимо, приходя в себя после полуфинала, а с утра начал слать голосовые и интересоваться, как дела. Сначала Панжинский не отвечал – поведение, достойное школьной королевы драмы, и он не мог до конца объяснить себе, почему мается дурью. Собственное поражение на следующий день ощущалось куда менее трагичным и болезненным – неприятно, конечно, и очень жалко, но пережить можно. В конце концов, не быть первым – почти привычное для него дело. Никита, не получив ответ на утренние сообщения, слал ему возмущенные знаки вопроса, а часа через два разродился текстом. «Ты там живой вообще??? Может, твоей жене уже на похороны скидывать?» И тогда Саня не выдержал. Его хватило ненадолго – он не мог продолжать так издеваться над человеком. К тому же, ему не терпелось узнать результат полуфинала. «Живой, все нормально. Извини, занят был». В длинной голосовухе Никита, щедро используя матерную лексику, описывал этап с приседаниями и водяными колбами, как он на нем чуть не сдох и едва не вылетел. Что-то похожее по напрягу для него за весь сезон было только один раз – удержание на вертикальной стене, но и оно далось ему куда легче. Грубые силовые испытания всегда были слабым местом Никиты, легкость и астеничное телосложение играли против него, и именно из-за этого он проиграл во втором сезоне «Титанов». Сане всегда казалось это очень драматичным – выносливый без пределов Крюков, который идеально владеет своим телом, Крюков, который висит, бегает, лазает, прыгает, балансирует в свои сорок лучше молодых атлетов, сыпется, когда нужно просто потолкать что-то тяжелое. В этом скрывался почти мифологический сюжет – сильный, но легкий воин гибнет, встречаясь с закованным в железо гигантом, который находит единственно правильное решение для победы и просто раздавливает его, как насекомое. Ахиллесова пята, и все такое. Но Саша не делится с другом своими ассоциациями – только не перед грядущим финалом. Крюков, в свою очередь, задает ему осторожные вопросы о самочувствии, физическом и психологическом – хочет понять, насколько Саня в норме или наоборот. Тот уже почти пришел в себя – рана не фатальная, не смертельная, и быстро затянется. Тот же Никита может нанести куда более глубокую, если захочет. О том, чтобы встретиться, лыжники не говорят, аккуратно обходят эту тему, хотя оба об этом думают. Как будто это сейчас лишнее. Как будто у Сани опять куча дел, а Никите нужно готовиться к финалу, который уже совсем скоро. Они остаются на безопасном расстоянии, не отдаляясь, но и не приближаясь, и незримо присутствуют в жизнях друг друга. Обоим почему-то кажется, что так было всегда. Саша признается, наконец, что во втором сезоне он болел за тогда-еще-бывшего-друга и был чертовски разочарован исходом. И сейчас, слушая Никиту, которому явно было все еще не очень хорошо физически, Панжинский изо всех сил надеялся, что в этом сезоне финал станет другим.

***

В этом сезоне финал стал ровно тем же самым. Снова силовое испытание, снова более тяжелый соперник, которого, к тому же, грамотно поддерживал брат-близнец Костя. Как будто у Никиты был не один противник, а сразу два. Саша порадовался за Олега, который получил первую в жизни громкую победу. Объективно она была ему нужнее, чем Никите, который уже добился для себя всего чего только мог. Поражение в тнтшном шоу он как-нибудь переживет – пусть и второе по счету. Но если бы победителя нужно было выбирать Панжинскому, он, без сомнения, выбрал бы Крюкова. И никто бы не удивился. Все на проекте, даже не зная их полной истории, уже привыкли, что они связаны неразрывной нитью. Где один, там и второй. Саша стоял на балконе, хлопал и молчал. Не подсказывал яростно, как Ковальчук, не эмоционировал, как Оксана рядом. Может быть, нужно было что-то говорить, но он тоже считал, что слова не помогают. Только не тому, у кого вид спорта – индивидуальный. Излишний шум только мешает концентрации. Глядя на уткнувшегося в пол Крюкова, Саша испытывал совершенно противоположные чувства. С одной стороны, ему было дико его жаль – он, как эмпат, почти чувствовал эту боль. С другой, где-то внутри он не мог не сравнить свои эмоции в Ванкувере с теми, что переживал сейчас Никита. Александр очень не хотел чувствовать злорадство, но где-то внутри оно промелькнуло – пусть заклятый друг испытает то, что испытал он тогда, уткнувшись вот так же в снег. Плохо так думать, конечно, но он всего лишь человек, а человек, как известно, слаб. Поражение Никита принял, как и во втором сезоне – красиво, достойно, и, кажется, искренне радуясь за победителя. Этому у него можно было только поучиться. Саша вспомнил свое кромешное отчаяние после проклятого коня, и ему стало за себя почти стыдно. Спустившись с балкона, он, конечно же, сразу присоединился к группе, которая отправилась к Крюкову. Скромно постоял в сторонке, ожидая, когда самый эмоциональный поток схлынет, а потом подошел. - Второй раз твои чувства испытываю, - устало улыбнулся Никита, коротко к нему прижимаясь. - Желаю больше не испытывать, - улыбнулся в ответ Саня. Вот и поговорили на камеру. Перед награждением народ веселился, орал, пел, по-тихому разбавлял колу вискарем, и Саша внезапно понял, что будет скучать по этому спортивному лагерю для взрослых. Черт, он уже скучает. После завершения «Титанов» в его жизни как будто стало чего-то не хватать. Адских упражнений, элемента соперничества, дружеской поддержки, единения таких разных, но объединенных проектом спортсменов. Даже если он попытается принять участие в новом сезоне, это будет уже не то. «Битвы» больше не будет. Даже если там снова появится Крюков. Саня выцепляет взглядом знакомую парочку – Анар и Костя Андреев стоят рядом в углу, оба со стаканчиками. Анар заливисто смеется, запрокидывая голову назад, а Костя рассеянно накручивает на палец шнурок худи, не отрывая глаз от парня напротив. Оба, кажется, в мыслях уже где-то далеко отсюда, занимаются более приятными вещами, и не в силах дождаться, когда же можно будет свалить. Александр вспоминает пассаж Никиты про «гейские шутки» и усмехается. Чертовы «Титаны». Он оглядывается по сторонам в поисках зеленого лыжника, но того в общем веселье не видно. Должно быть, переодевается, готовится к награждению. Вручение кубка проходит стремительно и радостно – атлеты на общем приятном движе, Виллард счастлив как ребенок, получивший наконец давно желанную игрушку, все хлопают, улыбаются и снимают сторисы для инсты, которые выложат только через несколько месяцев. Саня занимается тем же самым, не выпуская, однако, Крюкова из поля зрения. Они так и не виделись после того «прекрасного» испытания с конем. «Выиграю, проиграю – похер, все равно уеду с тобой. Только попробуй свалить раньше, и машину не бери», - написал ему накануне Никита, и он даже и не думает сваливать. Они технично испаряются с празднования раньше времени, но никого из них это не волнует – чего они там не видели, в самом-то деле. Наконец оказавшись наедине в «мерсе» Никиты, они пару минут молчат. Саша никак не может подобрать слов, а в один момент просто плюет на них и обнимает друга, притягивая к себе за шею. Никита утыкается лицом ему в грудь, и Панжинский нежно гладит его по голове, словно младенца. - Жалко очень, - наконец, выдавливает он. - Что жалко? - бурчит ему в пиджак Крюков. - Тебя жалко. - Жалко у пчелки, Сань. - Дурак ты. - Поехали. Никита отстраняется и резко трогается с места. В пути они обсуждают прошедший финал – Крюков внешне спокоен, шутит, смеется, но Саня как никто другой понимает, что внутри у него бушует буря. - Это мне наверно за тебя карма прилетает, Панжинский, - в один момент тяжко вздыхает Никита. Александр смотрит на его профиль и внезапно понимает, как же чертовски зеленый лыжник устал. - Не надо так думать. - Опять ангелочка строишь. Не делай вид, что ты сам об этом не подумал. - Ну вообще подумал, - усмехается Саша, - но тут же запретил себе так думать. - И как, получилось? - Когда увидел, как ты страдаешь, да. - Я не страдаю, - дергается Крюков. - Передо мной можешь не выпендриваться, Никит. Я же знаю, как ты не любишь проигрывать. Пусть и в тупых шоу. - Да нормальное оно, не тупое. - Вот ты подобрел – значит, точно страдаешь. - Меня пугает, когда люди так проницательны. - Я просто слишком хорошо тебя изучил, - фыркает Саня, чувствуя, как грудь затапливает тепло. - Да, Панжинский, тебя не наебать. - А ты все пытаешься. - Это инерция, как на лыжах, - Никита пронзает его блестящим в полумраке взглядом. - На дорогу смотри, великий лыжник. В уже знакомой обоим квартире Крюкова они на этот раз располагаются на кухне. Саша снимает свой синий пиджак, по-хозяйски усаживается за стол. Никита достает из холодильника так и не тронутую с прошлого раза водку и бутылку минералки. Настроение обоих лыжников срочно требует выпить. Панжинский берет на себя розлив и наполняет две маленькие стопки, предусмотрительно налив в большой стакан еще и минералку. Водку он не пил уже давно – она каждый раз неизбежно напоминала ему о заклятом друге. - Давай, не чокаясь, - драматично выдает Никита, беря своя стопку. - У нас поминки что ли? – поднимает брови Саня. - Типа того. Оплакиваем несостоявшуюся победу. Я сегодня даже не лаки-лузер, а просто лох. - Тогда я лох в квадрате. - Поздравляю. А ты еще спрашиваешь, почему не чокаясь. Хотя бы первую надо торжественно и с поводом. Саня резко выдыхает и опрокидывает жидкость в горло. Она горькая, жесткая и обжигает льдом. Панжинский закашливается и быстро делает несколько глотков такой же ледяной минералки, которая еще больше обдирает слизистую. Почему все в этой гребаной квартире так похоже на своего хозяина? - Ну пиздец, Сань, - хихикает Никита, который от своей стопки только слегка поморщился, - может, скорую вызвать? - Че ты ржешь, я сто лет не пил это говнище, - стонет Александр, постепенно обретая голос. - Вообще-то я помню, как в 2009 году ты пил вишневый «Блейзер», Панжинский, кто бы что говорил про говнище. - Да? А я не помню. - Естественно, ты не помнишь, ведь это был вишневый «Блейзер». - Какой ужас, - Саня трясется от смеха, вместе с ним смеется и Никита, и их громкий, никак не желающий прекращаться ржач как будто отматывает время, возвращая туда, где еще нет ни серебра, ни золота – только бесконечная прямая лыжня. Крюков ловко вспрыгивает на подоконник и устраивается на нем, сгибая одну ногу и упираясь подбородком в колено. Александра всегда завораживала его гибкость. У Никиты Крюкова, как известно, лучшая в мире разножка – та самая, что принесла ему победу в Ванкувере. Лицо начинает гореть. Панжинский расстегивает пару верхних пуговиц на рубашке и наливает еще раз. Встает из-за стола, подходит к Никите и протягивает ему холодную стопку. - Давай за здоровье, - говорит Саша, - чтобы мы еще лет десять могли участвовать в «Титанах» и до чего-то в них доходить. В смысле, не до ручки доходить, а до финала, например. - Отличный тост. Главное, не каждый год в них участвовать, а то тогда сможем только до ручки. Саша смеется, чокается с Никитой, оглашая кухню нежным стеклянным звоном, и выпивает. Вторая идет гораздо лучше, не встает поперек горла, а попадает туда, куда нужно, разжигая костер внутри все ярче. - Вообще, Сань, тебе возраст к лицу, - Крюкова начинает пробивать на откровения. – Более породистым становишься, что ли. Уже не тот хабаровский лошок. - Быстрый хабаровский лошок, прошу заметить. - Но не самый быстрый, смею тебе напомнить, - Никита картинно закатывает глаза. - Да уж не забыл пока. Они не отрывают глаз друг от друга. Никита сидит на подоконнике, Саня стоит перед ним. В какой-то момент Панжинский кладет руку на согнутое колено Никиты, а тот в ответ накрывает ее своей ладонью. - А ты почти не изменился, Никит. Все такой же. - Не сглазь смотри. - Да у меня глаз не дурной. А ты все в сглаз веришь, да? - Да поверишь тут с тобой. Крюков слегка отстраняет Саню, слезает с подоконника и садится на стул. Приглушенный свет настенного бра окутывает золотом его черты, делая их более мягкими. Он сейчас такой… домашний, что ли. Как раньше. Панжинский не может перестать смотреть – как будто хочет насмотреться впрок. - Знаешь, я все думал о нас с тобой, - наконец, тихо говорит он, - так странно, что мы не можем быть вместе и никогда не могли, но судьба постоянно нас сталкивает. Издевается, как будто. И мы не можем ей противостоять. - Че, доперло, наконец-то, что не можем и не могли? – фыркает Никита. – Я же тебе говорил тогда, а ты психовал. - Ну, я же был хабаровским лошком, влюбленным в тебя по уши, что еще я мог делать? - А сейчас вынырнул? - Чего? – Саня, устав стоять, присаживается на второй стул, напротив Крюкова. Сердце в груди гулко колотится – глупое, как и было всегда. - Уже не по уши? - Да бля, как бы обратно не занырнуть. - Эх, Санёчек, - вздыхает Никита, - а внутри ты, кажется, все тот же лошок. - Твои проблемы, что ты считаешь любовь слабостью, - Панжинский ощущает, как расцветают на его щеках алые пятна. - Ну что поделать, Саш. Сам себя бешу иногда, но ничего уже не могу поменять. И от тебя отвязаться тоже не могу. Присобачили, сука, намертво. - Кто – присобачил? - Давай не будем строить теории. Слишком философский и бессмысленный разговор. - Согласен. В воцарившемся молчании Саня не придумывает ничего лучше, как налить им еще по одной. Он с ужасом ждал, когда же они наконец-то решат поговорить о своих чувствах, думал, что это будет громко и больно, но пока что – только немного тоскливо. - Давай за нас, - почти шепчет Никита. - За нашу бессмысленную и беспощадную историю? - Панжинский, такой ты пафосный иногда, ну я не могу. С тобой плохо, а без тебя совсем херово, я бы так сказал. - Прям плохо? – усмехается Саша. - Ладно, хорошо. Большую часть времени. - Горжусь. Выбил признание из Никиты Крюкова, - Саня задирает подбородок вверх и поднимает свою стопку. - Не выбил, я сам отдал. - Такой ты щедрый. - Выбивать кое-что другое надо, Сань. - Блин, молчи, - прыскает Саша, - не смей шутить. Я вижу, что ты хочешь сказать. - Ладно, затыкаюсь, - зверски ухмыляется Никита и вливает водку себе в горло. Саша следует его примеру. Сорокаградусный эликсир вливается в него горячей живой водой, ускоряет ритм сердца и замедляет мысли. У них впереди целая ночь, а потом – да какая к чертям разница, что будет потом. Он почти уверен в том, что Никита теперь не исчезнет из его жизни. - Иди сюда, - у Крюкова змеится на губах знакомая порочная улыбка. Панжинский медленно встает и на непослушных ногах подходит к другу. Мышцы расслаблены, поза открыта. Бери меня, как хочешь. На несколько секунд он застывает перед Никитой, глядя на него сверху вниз, а затем седлает его колени, усаживаясь верхом и устраивая запястья на его плечах. Крюков громко сглатывает и впивается стальными пальцами в талию Сани. - Давай будем друзьями, Никит, - шепчет оранжевый лыжник ему в ухо. - Охуенный момент ты выбрал, чтобы это сказать. Именно сейчас мы выглядим прямо как друзья, да, Сань? - Да я не про это, - Александр ласково поглаживает шею партнера, - я не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни. Мы же не можем постоянно трахаться. А я не только этого хочу, но и просто с тобой общаться. - А трахаться будем только по праздникам и дням рождения, да? – руки Никиты съезжают с талии Сани на его задницу. - Да ё-мое. Послушай меня. У нас с тобой семьи. Нам нельзя быть вместе. - Да и не получится. - Тем более. Но я не хочу тебя терять. Типа, вот мы с тобой общаемся на «Титанах», а потом снова отдалимся друг от друга. Я так не хочу. - Я тоже, - Крюков притягивает его к себе еще ближе и утыкается губами в пульсирующую венку на шее, - но мы и не сможем, Сань, как это ни странно. Бегать бесполезно, все равно не убежишь. Пробовали уже. - Как будто у нас с тобой… как это… одно дыхание на двоих, - бормочет Панжинский, запуская пальцы в волосы друга. - Ммм, узнаю Санёчка, который знает все созвездия на ночном небе. - Ну не все. - Но больше, чем я. - У тебя одна звезда – в зеркале. Лыжники снова ржут, сжимая друг друга в объятиях. Обоим становится легко, вся тяжесть прошлого и будущего истаивает, оставляя только настоящий момент и его прелесть. В конце концов, из таких моментов и складывается жизнь. - Я, может, просто хочу иметь возможность скинуть тебе тупой мем в три ночи. Это будет невозможно, если мы перестанем общаться, - шепчет Саня, чувствуя, как ловкие пальцы Крюкова начинают расстегивать пуговицы на его рубашке. - Вот тебя понесло-то. Теперь я понял наконец, зачем мы все это затеяли, - хмыкает тот, продолжая свое увлекательное занятие. – Будешь иметь теперь, не переживай. Возможность. - Ну ты чертила все-таки. - Спасибо. Они втягивают друг друга в поцелуй, ласковый, тягучий и отдающий алкоголем. Пальцы Крюкова скользят по Сане, рисуя маршрут от шеи по груди, уверенно переходят на бедра. Саша, в свою очередь, запускает руки Никите под поло, стаскивает его и бросает ненужную вещь на пол. - Сегодня я жду от тебя утешения на высшем уровне, Саш, - шипит зеленый лыжник, периодически прерываясь на то, чтобы поставить на коже партнера печати-поцелуи. - Ты меня сам после коня не утешил еще. - Ах, точно. Ну тогда по очереди. Саня смеется, громко, счастливо. Сегодня он не упустит ни одной секунды этого прекрасного настоящего. - Никит? - Что? - Давай перед Новым годом на лыжах покатаемся. - Дружить будем, да? - Да. Как старые друзья. - Давай. - Но соревноваться не будем, - Саня целует Никиту в лоб, словно благословляет. - Ну, это как пойдет, - усмехается несносный Крюков. Саша обвивает рукой шею Никиты, смешливо грозясь придушить. Тот ласково чмокает его в нос и тянет с колен на пол. Обняв друг друга и периодически срываясь на поцелуи, они идут в комнату. В очередной раз убеждаться, что дыхание у них – одно на двоих.