Сценарий

      Смерть оказалась мягче, чем он себе представлял.       Тилл чувствовал, как кровь пропитывает рубашку, как немеют пальцы, сжимающие край чужого рукава. Холод поднимался откуда-то изнутри, затягивая мысли в вязкую пустоту. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, он слышал её голос — Мизи плакала, звала его по имени, гладила по волосам.       —Ты превосходно сыграл, Тилл! Я почти заплакала по-настоящему.       Он замер. Рука, тянувшаяся к Мизи, дрогнула в воздухе.       Что?       Боль исчезла. Совсем. Ни крови, ни огня в груди, ни свинцовой тяжести в конечностях.       Вокруг — яркий свет, какой-то неестественный, плоский, совсем не похожий на тусклое освещение арены.       И, что самое странное, люди. Много людей.       Они ходили между декорациями, поправляли какие-то приборы, кто-то кисточкой подкрашивал щёку Луке — тому самому Луке, который только что с холодной улыбкой наблюдал за его агонией.       — Снято! Перерыв пятнадцать минут! — раздался чей-то громкий голос.       Тилл вздрогнул всем телом. Снято? Что значит «снято»? Где сегейны? Где трибуны с голосующими тенями, от которых зависили их жизни — существование жалких людишек, рабов?       Почему вокруг так много людей — обычных, человеческих лиц, без бездушных сенсоров, сканирующих каждый его всхлип? Почему здесь так светло? Почему... почему...       Вопросы роились в голове, сталкиваясь друг с другом, рассыпаясь осколками, неспособные сложиться в единую картину. Словно рой насекомых, вмиг потерявших ориентир.       Тело ещё помнило, как пуля вошла в кожу. Помнило липкий жар растекающейся крови. Помнило холод, поднимающийся от кончиков пальцев к сердцу, словно сама смерть медленно целовала его изнутри.       Сейчас ничего из этого не было. Лишь гулкая, звенящая тишина, заменившая собой вой сирен и рёв инопланетной толпы.       Он судорожно вдохнул — и дыхание перехватило. Галлюцинация. Это была галлюцинация, иначе же... иначе же не может быть, правда?       «И ты для меня навсегда — В ночи скорбь.»       Сначала — просто знакомый силуэт в периферии зрения. Затем — чёрные волосы, развевающиеся от быстрого бега. Затем — улыбка. Широкая, живая, настоящая. И Тилл перестал дышать вовсе.       Сердце вновь разбилось на сотню осколков, а на горле сомкнулись призрачные пальцы мертвеца.       И в а н .       Взгляд зацепился за знакомое, и почему-то, живое лицо, как за единственную опору в рушащемся мире, и одновременно — как за источник самого страшного кошмара.       Нет. Нет-нет-нет-нет.       Иван не мог быть здесь. Не мог. Тилл собственными глазами видел, как он умирал. Видел каждую деталь, выжженную в памяти до чёрных провалов в душе.       Как в момент, когда его собственный голос сорвался, а цифры на табло дрогнули и поползли вниз, Иван вдруг отбросил микрофон. Звук упавшего прибора потонул в гуле толпы, но для Тилла он прозвучал оглушительно.       Как Иван уверенно шагнул к нему и притянув, впился в губы жадным, отчаянным поцелуем. А потом — его пальцы сомкнулись на горле. Тилл помнил этот миг с болезненной ясностью: он решил, что Иван хочет убить его. Задушить, чтобы победить.       Он был к этому готов. Почти принял эту смерть, как избавление.       Но грянули выстрелы. Они вонзались в тело Ивана, пока тот держал его, не разжимая рук, принимая пулю за пулей. А потом пальцы дрогнули, ослабли, и Иван начал падать — медленно, невесомо, как в замедленной съемке.       Последний взгляд, брошенный снизу вверх, был тихим, умиротворённым — словно он наконец-то сказал всё, что хотел. И в этом взгляде, устремлённом на Тилла, плескалась вся его невысказанная, жертвенная, невозможная любовь. Одержимость.       Этот парень всегда казался Тиллу странным. И даже его любовь была не как у всех нормальных людей. Хотя, разве кто-то из них мог знать, какого это, быть по-настоящему н о р м а л ь н ы м ?        Тилл очень хорошо запомнил, что произошло потом.       Как его, обезумевшего, кричащего, волокли за кулисы.       Как он вырывался, ломая ногти о металлические захваты охраны.       Как через плечо — последний, рваный кадр — он увидел, что к телу Ивана подошли фигуры в серых комбинезонах. Они подняли его, словно сломанную куклу, словно мусор, словно ничто, и понесли прочь, оставляя на сцене только тёмное пятно, которое позже замыли равнодушные механизмы.       Иван-Иван-Иван — стучало в висках.       Его молитва. И его чёртово проклятие. Имя, которое он так и не успел произнести правильно, с тем чувством, которое заслуживал этот невозможный, одержимый, любящий до самоуничтожения человек.       Но... вот он был здесь. Ж и в о й. Целый. Без пулевых отверстий в груди. Без струйки крови из уголка губ, которую Тилл пытался стереть дрожащими пальцами, когда стоял над ним на коленях.       Без того жуткого, умиротворённого выражения, с которым Иван рухнул на сцену — словно наконец-то получил то, чего желал больше всего.       Сейчас на его лице была улыбка. Широкая, почти детская. Он бежал к Тиллу, лавируя между членами съёмочной группы, с огромным букетом в руках и сияющими глазами.       — Тилл! Это было невероятно! Ты актёр, достойный всех премий мира! Серьёзно, я чуть не разревелся, когда ты...       «О бедствии кричи, В конце, зияют кляксами кровь и тепло...»       Договорить он не успел.       Мир перед глазами разбился на острые осколки. Всё, что Тилл сдерживал с того самого момента, как очнулся в этом непонятном «снято», — всё рухнуло в один миг. С губ сорвался звук — не крик, а какой-то надломленный, животный вой.       Тилл рванулся вперёд, не чувствуя собственного тела, не осознавая, что делает. Он вцепился в Ивана с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Вжимался в чужое тело, словно пытался врасти, стать единым целым, чтобы больше никогда, н и к о г д а не отпустить.       И зарыдал. Громко, навзрыд, взахлёб. Так, как не плакал никогда в жизни. Даже когда Суа упала в первом раунде, и Мизи закричала так, что у него до сих пор звенело в ушах. Даже когда его самого тащили в карцер после неудачных буйных периодов, и он, скорчившись в темноте, выл от бессилия и боли. Сейчас это было иначе. Глубже. Страшнее.       Как же ему было страшно.       Это был плач человека, который потерял всё, включая рассудок, и внезапно получил обратно самую невыносимую, самую драгоценную потерю.       «Рань же глубже, рань же сильнее,       Причини мне боль - дай я в ней       Растворюсь до капли, бесследно исчезну:       Станешь мне бездной?»       Он рыдал, уткнувшись лицом в плечо Ивана, в его рубашку, пахнущую не кровью, не металлом, а чем-то простым и человеческим — стиральным порошком, кофе, жизнью. И сквозь всхлипы, захлёбываясь словами, выкрикивал:       — Идиот... Ты идиот... Зачем... Зачем ты это сделал... Ты не имел права... Не имел права так поступать... так тупо... так тупо умирать... выбирать за меня!       Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний.       C u r e       Шестой раунд. Голос Ивана, поющий те треклятые строчки. Почему? Почему Тилл не понял сразу, кому они были адресованы?       «Подпусти на кончики пальцев,       Разреши у ног твоих пасть мне,       Разум свой в глазах потерять...»       Чужие губы, внезапно накрывшие его собственные. Жестокий, отчаянный поцелуй украденного мгновения. А потом — падение. И счёт на табло, растущий для Тилла, пока у его ног угасала чужая жизнь.       Но это было не всё. Тилл помнил, что было потом. После.       Финал. Лука. Голос, обволакивающий, и удушающий, словно смертельная петля. Соблазнительный шёпот отдаться забытию.       «Blink Gone»       Каждое слово резало незажившие раны, заставляя истекать кровью, распадаться на части:       «В свете померкни, сдайся       Назад пути нет, растворись...»       Лука знал, куда бить. Знал о его вине перед Иваном. Знал о его страхе. И он играл на этих струнах, как виртуозный палач, гладиатор, чёртов садист, превращая песню в пытку. И кому они, вообще, пытались врать? Уже до начала раунда все прекрасно понимали, кто выйдет из сцены победителем.       Тилл помнил, как его голос срывался, как он пытался сопротивляться, но музыка Луки, его харизма, понимание чужих слабостей — душили, лишали самой воли .       И когда, в момент слабости, в момент, когда он увидел заветные глаза, — вот, там, в толпе, Мизи, живая! — стоило лишь зародиться надежде, как прозвучал выстрел. Тилл упал . Прямо так же, как когда-то упал Иван.       Сначала на колени, а потом — на руки Мизи. Тилл чувствовал только бесконечную, выжигающую душу усталость. И облегчение. Постыдное, горькое облегчение от того, что всё наконец закончилось.       «Забвением насладись       Моргнув, исчезни»       Всё это пронеслось в его голове за доли секунды, пока он вжимался в живого, тёплого, ошарашенного Ивана.       Иван замер. Букет выпал из его рук, рассыпавшись лепестками по полу.       Но это уже было не важно.       Он переглянулся с Мизи — в её глазах плескалась смесь испуга, такого же непонимания и сочувствия. С Лукой — тот стоял поодаль, и в его взгляде читалось скорее профессиональное любопытство (у коллег-актёров уже намечалось сезонное обострение?). С подбежавшими ассистентами, которые не знали, что делать.       А затем... затем Иван осторожно, почти невесомо, обнял Тилла в ответ. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая его голову к себе, словно защищая от всего мира. И обычно грубый, такой уверенный в себе «коллега», ещё сильнее стиснул ткань рубашки Ивана, зарываясь в чужое плечо сильнее.       — Эй... Тилл, ты чего? — голос Ивана дрогнул. В нём слышалась растерянность, но, помимо этого... непонимание? Боль от того, что он не понимает, но видит чужую агонию. И ничем не может помочь. — Я здесь. Я... не умирал? Эй, Тилл, всё хорошо, слышишь? Всё хорошо.       «Покуда огня звездопад       Не будет забвеньем объят,       Читай на устах ледяных       Душу мою, душу...»       Тилл упрямо помотал головой, вжавшись в чужое тело сильнее. Из горла вырвался хрип.       Ты меня больше не обманешь.       «Позволь же своим зеркалам,       Мой сохранить образ...»       Я... я больше не поведусь на твой обман, чёртов придурок... чёртов Иван.       Кто-то из персонала попытался оттащить Тилла — аккуратно, но настойчиво.       — Ему нужно успокоиться, дайте ему воды...       Тилл дёрнулся, как от удара. Шокера, которым ему частенько доставалось за провинности в саду. Он вцепился в Ивана ещё крепче. Пальцы судорожно сжимали ткань рубашки на чужой спине.       Он не мог отпустить. Не сейчас. Не после того, как целый мир, полный боли и смерти, вдруг рассыпался, оставив его в этой непонятной реальности, где единственной константой оказался человек, которого он считал мёртвым.       — Пожалуйста... — прошептал он, всё ещё дрожа, захлёбываясь слезами. Голос был сорванный, хриплый, едва слышный. — Пожалуйста, не отпускай, придурок.       Иван замер всего на секунду. А потом его объятия стали крепче. Словно что-то решив, он бережно, но крепко прижал Тилла к себе, утыкаясь подбородком в его макушку, и тихо, но твёрдо произнёс:       — Не отпущу. Обещаю.       Всего два коротких слова, прозвучавшие глухо, с хрипотцой, с какой-то надломленной нежностью. А следом накатило тепло. Не только от рук Ивана, всё ещё сжимавших его плечи, но и откуда-то изнутри — робкое, почти забытое ощущение, что он не один.       И стук. Частый, неровный, но такой оглушительный стук ж и в о г о сердца, отдающийся эхом в его собственной груди.       Крошечный, едва заметный выступ под ногами почти не ощущался. Но он был.       Точка опоры, в которую Тилл вцепился всем своим истерзанным существом — как в единственное, чему ещё можно было верить.