Забытое имя

Честно признаюсь, я ужасно стесняюсь выкладывать эту работу. Для меня это очень волнительный опыт, и я долго сомневалась, стоит ли нажимать кнопку публикации. Писала этот текст, периодически закрывая лицо руками от смущения. Но эти герои (и эта идея) просто не оставили мне выбора. Надеюсь, вам понравится! (а я пойду спрячусь под одеяло) P.S(очень старая работа, не кидайте тапками🙈)

***

Весь день пахло скошенной травой и нагретой сосновой корой. К вечеру запах стал гуще, смешался с остывающей пылью просёлочной дороги и сладким дымом от соседского мангала. Чимин лежал в маленькой гостевой комнате на втором этаже, уткнувшись лицом в подушку, и слушал, как в тишине старого дома скрипят половицы. Он знал, что это Чонгук. Знал по звуку шагов — чуть тяжелее, увереннее, с той ленивой грацией, которая всегда бесила и завораживала одновременно. Друзья. Они были друзьями уже шесть лет. Шесть лет взглядов, которые задерживались на долю секунды дольше положенного. Шесть лет случайных прикосновений, от которых по коже бежали мурашки. Шесть лет молчаливого договора не переступать черту. И вот они остались вдвоём на даче родителей Чонгука. Компания, собиравшаяся на выходные, внезапно рассосалась: у кого-то срочные дела, кто-то приболел. Чимин хотел уехать вместе со всеми, но Чонгук посмотрел на него своим фирменным взглядом — голова чуть набок, тёмные глаза из-под чёлки — и сказал: «Останься. Завтра утром встретим рассет». И Чимин остался. Потому что не мог отказать. Никогда не мог. Сейчас, лёжа в душной темноте, он проклинал себя за это решение. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же: Чонгук в соседней комнате, всего в нескольких метрах, за тонкой деревянной стеной. Чимин слышал, как скрипнула кровать, когда тот ложился. Слышал вздох. Потом тишину — слишком напряжённую, неестественную. Он тоже не спал. Чимин чувствовал это кожей. Прошёл час. Может, полтора. Луна поднялась высоко, заливая комнату холодным серебристым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые занавески. В горле пересохло — то ли от жары, то ли от нервов. Чимин сбросил тонкое одеяло, сел на кровати, потирая лицо ладонями. Футболка прилипла к спине. Надо выпить воды. Он нашарил ногами тапочки, но не стал их надевать. Босиком, ступая почти бесшумно по тёплому дереву, вышел в коридор и спустился по лестнице. Ступеньки привычно скрипнули — третья и седьмая. Чимин помнил их с прошлых приездов. Кухня на первом этаже была просторной, с большим окном во всю стену, выходящим на лужайку и тёмную стену ельника за забором. Лунный свет заливал её почти полностью, рисуя на полу длинные прямоугольники теней от оконных рам. Холодильник тихо гудел в углу. Чимин замер на пороге. Чонгук уже был там. Он стоял у открытого окна, опираясь ладонями о подоконник, и смотрел на улицу. Ночной ветерок шевелил его волосы и край свободной белой футболки. Услышав шаги, Чонгук обернулся не сразу — медленно, словно знал, что это Чимин, и не хотел спугнуть момент. — Не спится? — голос низкий, с хрипотцой. — Воды хотел попить, — Чимин прошёл к раковине, стараясь двигаться непринуждённо. Достал стакан из сушилки, налил из-под крана. Вода была ледяной, колодезной, обожгла горло. — А ты чего? — Тоже не спится. Чимин обернулся, прислонившись бёдрами к краю столешницы. Чонгук смотрел на него в упор. Лунный свет падал на его лицо, делая черты резче, взрослее. В этом освещении он казался совсем не тем младшим, вечно смеющимся парнем, каким привык видеть его Чимин при дневном свете. Тишина затягивалась. Становилась вязкой, осязаемой. — Скучно, — вдруг сказал Чимин, сам не зная зачем. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. — Как в детстве. Когда не спится и делать нечего. Чонгук ухмыльнулся уголком губ. — Предлагаешь поиграть? — А почему нет? — Чимин пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Сердце уже стучало где-то в горле. — В «Правду или действие». Как в старые добрые. Чонгук оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к центру кухни. Потом ещё один. Остановился в метре от Чимина, скрестив руки на груди. В лунном свете его глаза казались совсем чёрными. — Ты уверен? Вопрос прозвучал как вызов. Как предупреждение. — Абсолютно, — Чимин улыбнулся. — Ну что, правда или действие? Чонгук молчал несколько секунд. Чимин видел, как вздымается и опускается его грудь под тонкой тканью футболки. Видел, как дрогнули пальцы скрещённых рук. — Действие. Чимин медленно поставил стакан на столешницу рядом с собой. Тихий стук стекла о дерево прозвучал как выстрел в тишине. Он поднял глаза на Чонгука, и внутри всё сжалось от собственной дерзости. От того, что он собирался сказать. От того, что мосты будут сожжены. — Сделай так, — прошептал Чимин, подавшись вперёд, почти касаясь губами уха Чонгука, — чтобы я забыл, как меня зовут. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть реакцию. В глазах Чонгука что-то вспыхнуло. Не удивление. Осознание. Словно он ждал этого. Словно все шесть лет вёл к этому моменту. Тёмная радужка стала бездонной, зрачок расширился, поглощая лунный свет. Чонгук медленно, очень медленно выдохнул — и Чимин почувствовал этот выдох на своих губах. — Забыть, как тебя зовут, — повторил Чонгук. Его голос опустился до шёпота, бархатного и опасного. — Это всё, что ты хочешь? — Это действие, — Чимин упрямо вздёрнул подбородок, хотя ноги уже подкашивались. — Ты выбрал. Дальше всё произошло быстро и одновременно мучительно медленно. Чонгук шагнул вперёд, сокращая последние сантиметры между ними. Его ладони легли на бёдра Чимина — горячие, широкие, уверенные. Сжали сквозь тонкую ткань домашних шорт. Чимин ахнул, вцепившись пальцами в край столешницы позади себя, но Чонгук уже подхватил его, приподнял, усаживая на прохладную поверхность кухонного стола. Мрамор холодил сквозь шорты. Чимин рефлекторно попытался свести колени, но Чонгук уже стоял между ними, и его руки скользнули вверх по бёдрам, надавили, раздвигая ноги шире. Жёстко. Настойчиво. Не оставляя сомнений. — Чонгук… — выдохнул Чимин. Это не было протестом. Скорее мольбой. — Тсс, — Чонгук наклонился, его губы почти касались виска Чимина. — Ты сам попросил это. Его ладони двинулись дальше — под край свободной футболки Чимина, вверх по животу, по рёбрам, заставляя мышцы дрожать и сокращаться. Пальцы были горячими, немного шершавыми от гитары. Чимин закусил губу, подавляя стон, когда большие пальцы задели соски — сначала один, потом второй, круговыми, дразнящими движениями. Открытое окно. Ночной ветер холодил разгорячённую кожу. Где-то далеко, на соседнем участке, лениво тявкнула собака и замолкла. Мир сузился до этой кухни, до лунного света, до рук Чонгука на его теле. — Медленно, — прошептал Чонгук, и Чимин понял: это не обещание, это приговор. Он наклонился ниже, и его губы коснулись шеи Чимина — чуть ниже уха, там, где кожа особенно чувствительна. Не поцелуй. Просто прикосновение. Дыхание. Влажное тепло. Чимин выгнулся навстречу, но Чонгук отстранился на волосок, не позволяя увеличить давление. — Чонгук, пожалуйста… — сорвалось с губ. — Что «пожалуйста»? — его голос вибрировал у самой кожи. — Ты хотел забыть имя. Я помогу. Его губы двинулись вниз по шее — открытым ртом, влажно, горячо, но всё ещё без настоящего поцелуя. Ключица. Ямка между ключиц. Чимин вцепился пальцами в плечи Чонгука, сминая ткань его футболки. Мышцы под ладонями были твёрдыми, напряжёнными. Чонгук контролировал каждое своё движение, и от этого осознания у Чимина кружилась голова. Футболка полетела на пол — Чимин даже не заметил, в какой момент Чонгук стянул её через голову. Прохладный ночной воздух коснулся разгорячённой кожи, и он вздрогнул. Или от воздуха, или от того, как Чонгук смотрел на него сейчас — жадно, изучающе, словно видел впервые. — Ты даже не представляешь, — пробормотал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то похожее на боль, — как долго я хотел это сделать. Его руки снова легли на бёдра Чимина, сжали крепче, притягивая к краю столешницы. Чимин почувствовал, как твёрдая ткань джинсов Чонгука вжимается в его промежность, и не сдержал тихого стона. Звук вышел слишком громким в ночной тишине. — Тише, — Чонгук накрыл его рот ладонью. Не грубо. Предупреждающе. — Никого нет, но всё равно. Шёпотом. Чимин послушно кивнул, чувствуя, как горят щёки. Ладонь Чонгука пахла мылом и чем-то ещё — его собственным запахом, тёплым, пряным. Чонгук убрал руку, но вместо неё прижался губами к уголку рта Чимина. Опять не поцелуй. Намёк. Дразнящее касание. Чимин не выдержал первым. Подался вперёд, ловя его губы своими, но Чонгук снова отстранился — лишь на сантиметр, заставляя Чимина тянуться за ним, выгибаться, терять равновесие. — Нетерпеливый, — выдохнул Чонгук ему в губы. — Ты издеваешься, — прошипел Чимин. — Да. И только после этого признания Чонгук наконец поцеловал его по-настоящему. Это не было нежно. Это было голодно. Жадно. Шесть лет недосказанности, подавленных желаний, случайных касаний в тесном лифте и взглядов через всю комнату — всё это вылилось в одно движение губ, языка, зубов. Чимин застонал прямо в поцелуй, и Чонгук проглотил этот звук, углубляя поцелуй, заставляя голову кружиться от нехватки воздуха. Его руки не оставались на месте. Они скользили по обнажённой спине Чимина, по позвоночнику, считая каждый позвонок, спускаясь ниже, к поясу шорт. Пальцы нырнули под резинку, но не двинулись дальше — замерли, поглаживая кожу над копчиком. Чимин развёл колени шире, прижимаясь бёдрами к Чонгуку, молча умоляя о большем. Чонгук прервал поцелуй, переводя дыхание. Его лоб прижался ко лбу Чимина. Оба дышали тяжело, сбивчиво. Лунный свет рисовал серебряные линии на их сплетённых телах. — Я хочу слышать тебя, — прошептал Чонгук. — Но тихо. Очень тихо. Сможешь? Чимин только кивнул, не доверяя своему голосу. Чонгук опустился на колени. Деревянный пол кухни тихо скрипнул под его весом. Чимин смотрел сверху вниз, не в силах отвести взгляд, как Чонгук устраивается между его разведённых бёдер. Его глаза в полумраке блестели — тёмные, влажные, полные обещания. Ладони легли на внутреннюю сторону бёдер Чимина, поглаживая, сжимая, разводя ещё шире. — Поднимись немного, — шёпотом скомандовал Чонгук. Чимин приподнял бёдра, опираясь руками о столешницу. Чонгук медленно, издевательски медленно стянул с него шорты вместе с бельём. Ткань скользнула по коже, упала к щиколоткам. Чимин остался полностью обнажённым на кухонном столе, под лунным светом, с открытым окном за спиной. Осознание собственной уязвимости ударило в голову похлеще любого алкоголя. Чонгук замер, просто глядя на него. Так пристально, что Чимин почувствовал, как краснеет не только лицо, но и грудь, и плечи. — Красивый, — выдохнул Чонгук, и это прозвучало почти благоговейно. — Всегда был красивым. С ума меня сводил. Он наклонился вперёд, и Чимин почувствовал его горячее дыхание на самой чувствительной коже. Пальцы вцепились в край столешницы до побелевших костяшек. Первое прикосновение губ было почти невесомым — к внутренней стороне бедра, ближе к колену. Чимин вздрогнул всем телом. Чонгук двинулся выше — поцелуи, лёгкие укусы, касания языка. Медленно. Мучительно медленно. Он обходил самое очевидное место, заставляя Чимина дрожать от предвкушения. — Чонгук, пожалуйста, — снова сорвалось с губ, на этот раз почти жалобно. — Быстрее. Я больше не могу. — Можешь, — ответил Чонгук, не отрывая губ от кожи. — И будешь. Его язык провёл влажную дорожку по паху, совсем рядом, но не там, где отчаянно хотелось. Чимин застонал, зажимая рот ладонью, чтобы звук не вырвался слишком громко. Свободной рукой он зарылся в волосы Чонгука, сжал пряди, пытаясь направить. Чонгук не поддался. Вместо этого он поднял голову, поймал взгляд Чимина — и только тогда, глядя прямо в глаза, медленно взял в рот. Чимин выгнулся дугой. Ладонь, зажимающая рот, стала единственным, что спасло его от крика. Глаза закатились, в голове вспыхнуло белое пламя. Чонгук двигался медленно, размеренно, с оттяжкой — брал глубоко и так же медленно отпускал, обводя языком головку. Его руки держали бёдра Чимина, не давая дёргаться навстречу, контролируя темп, не позволяя ускориться. — Тише, тише, — шептал он, отрываясь на секунду. — Не торопись. Чимин кусал собственную ладонь, чувствуя, как по щекам текут слёзы — от перенапряжения, от остроты ощущений, от того, как долго это длилось. Чонгук то ускорялся ровно настолько, чтобы подвести к краю, то снова замедлялся, превращая ласки в пытку. Язык рисовал узоры, губы сжимались, пальцы гладили внутреннюю сторону бёдер — и всё это в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой только их сбитым дыханием и стрёкотом сверчков за окном. В какой-то момент Чимин перестал понимать, где находится. Реальность сузилась до одной точки — до горячего рта Чонгука, до его умелых губ, до тёмной макушки между его разведённых ног. Он забыл, что они на кухне. Забыл про открытое окно. Забыл про дачу, про ночь, про всё на свете. — Чонгук, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Я сейчас… Чонгук только ускорился, наконец давая то, о чём Чимин умолял всё это время. Ритм стал быстрее, глубже, жёстче. Чимин вцепился в его волосы обеими руками, больше не в силах сдерживаться, двигая бёдрами навстречу. Стоны, приглушённые, сдавленные, всё равно прорывались сквозь стиснутые зубы. Оргазм накрыл его внезапно — яркой вспышкой, волной жара от позвоночника к конечностям. Он выкрикнул имя Чонгука — не «Чонгук-а», не «Гукки», а полное, настоящее, так, как никогда раньше не произносил. И в этот момент он действительно не смог бы назвать собственное имя, даже если бы от этого зависела его жизнь. В голове было пусто. Остался только Чонгук. Его руки, его губы, его дыхание. Когда дрожь утихла, Чимин обмяк на столешнице, тяжело дыша. Грудь вздымалась, по вискам стекал пот. Чонгук вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся с колен. Его глаза горели. — Ну что? — спросил он хрипло. — Как тебя зовут? Чимин посмотрел на него мутным, расфокусированным взглядом. Открыл рот. Закрыл. — Я… — он запнулся. — Чонгук? И сам рассмеялся от абсурдности ответа. Смех вышел тихим, сдавленным, почти истеричным. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чимина всегда перехватывало дыхание. Потом шагнул ближе, снова оказываясь между его разведённых бёдер, и одним движением стянул через голову свою футболку. Лунный свет лёг на его торс — поджарый, с проступающими мышцами, с тёмной дорожкой волос, уходящей под пояс джинсов. — Хорошо, — сказал Чонгук, расстёгивая ремень. — Теперь моя очередь выбирать. — Что? — не понял Чимин, всё ещё плавающий в послеоргазменной неге. — Игра ещё не закончена, — Чонгук притянул его к себе за талию, прижимаясь всем телом. Чимин почувствовал, насколько тот возбуждён, и у него перехватило дыхание снова. — Я выбираю действие. — Какое? — прошептал Чимин. Чонгук наклонился к его уху, обжёг дыханием. — Закончить то, что мы начали. По-настоящему. Чимин сглотнул. Кивнул. Сил говорить уже не было. Чонгук подхватил его со столешницы, заставляя обхватить себя ногами за талию. Чимин вцепился в его плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы перекатываются под кожей. Чонгук развернулся и пошёл к кухонному столу — не к тому, на котором только что сидел Чимин, а к обеденному, стоящему у окна. — Свечу задуть? — шёпотом спросил Чимин, заметив оплывший огарок в банке. — Нет, — ответил Чонгук. — Хочу видеть тебя. Он опустил Чимина на гладкую деревянную поверхность. Свеча отбрасывала тёплые, дрожащие блики на их лица. За окном по-прежнему стрекотали сверчки, и луна висела высоко в чистом небе. Чонгук на мгновение замер, просто глядя на Чимина — растрёпанного, раскрасневшегося, с припухшими от поцелуев губами. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — повторил он. — Так не жди больше, — ответил Чимин. И Чонгук не стал. Его движения были медленными, но уверенными. Когда он наконец вошёл в Чимина — осторожно, давая привыкнуть, замирая от каждого всхлипа, — Чимин почувствовал, как мир снова сужается до одной точки. До них двоих. До этого момента на кухне, под луной, со свечой и открытым окном. Чонгук двигался размеренно, глубоко, шепча что-то неразборчивое в плечо Чимина. Его руки держали бёдра крепко, направляя, задавая ритм. Чимин цеплялся за его спину, оставляя полумесяцы от ногтей, кусал губы, чтобы не кричать. Стол тихо поскрипывал в такт движениям. — Смотри на меня, — попросил Чонгук, и Чимин поднял глаза. Их взгляды встретились. В полумраке, освещённые только луной и дрожащим огоньком свечи, они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем слова. Больше, чем шесть лет дружбы. Больше, чем игра в «правду или действие». — Чимин, — выдохнул Чонгук, и от звука собственного имени Чимин вздрогнул. — Мой Чимин. Он двигался быстрее, срываясь, теряя контроль. Чимин чувствовал, как снова нарастает напряжение внизу живота — на этот раз острее, глубже. Он застонал, уткнувшись лицом в шею Чонгука, вдыхая его запах, солёный вкус кожи. — Вместе, — прошептал Чимин. — Пожалуйста, вместе. Чонгук ускорился, и мир взорвался во второй раз. На этот раз — для них обоих одновременно. Чимин почувствовал, как Чонгук вздрагивает в его руках, как его дыхание сбивается, как он стонет — низко, утробно, прямо в ухо. Их голоса смешались, заглушённые, сплетённые так же тесно, как и тела. Потом была тишина. Только дыхание — тяжёлое, постепенно выравнивающееся. Только стрёкот сверчков. Только тёплый ветер из открытого окна, остужающий разгорячённую кожу. Чонгук не спешил отстраняться. Он уткнулся лбом в плечо Чимина, и Чимин чувствовал, как часто бьётся его сердце — прямо напротив его собственного. — Как тебя зовут? — снова спросил Чонгук, и в его голосе слышалась улыбка. Чимин тихо рассмеялся. — Не помню. Кажется, теперь меня зовут Чонгук. Привыкай. Чонгук поднял голову, заглянул ему в глаза. В лунном свете его лицо было серьёзным и нежным одновременно. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Без пафоса. Как констатируют факт. — Шесть лет люблю. Чимин сглотнул ком в горле. — Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. И я хотел, чтобы ты сделал что-то. Переступил. Я устал ждать. Чонгук поцеловал его — мягко, благодарно, совсем не так, как раньше. В этом поцелуе было обещание. Было «теперь всё будет иначе». Они ещё долго сидели на кухне, завернувшись в плед, который Чонгук принёс из гостиной. Пили воду из одного стакана. Смотрели, как луна медленно ползёт по небу, меняя узоры теней на полу. Говорили шёпотом о всякой ерунде — и о важном. О том, что завтра пойдут за грибами. О том, что Чонгук всегда хотел поцеловать Чимина на том самом мосту через ручей. О том, что шесть лет — это слишком долго. — Знаешь, — сказал Чимин, когда небо за окном начало сереть, — а игра оказалась неплохой идеей. Чонгук хмыкнул, прижимая его крепче к себе. — Я выбираю действие. Завтра. И послезавтра. И всегда. Чимин улыбнулся, закрывая глаза. На этот раз сон пришёл легко — прямо здесь, на кухне, в объятиях Чонгука, под шёпот просыпающихся птиц. И своё имя он вспомнил только к утру. Когда Чонгук поцеловал его в висок и прошептал: «Чимин-а, просыпайся. Рассвет ждет».