Прогулка

--- «Прогулка» Работа по одноименной песне Земфиры. В ноябре Егор всегда чувствовал себя роботом, у которого садятся батарейки. Холод пробирал под куртку, ветер дул в лицо, а единственным источником тепла была ладонь Джона, вцепившаяся в его пальцы мёртвой хваткой. — Пусти, больно, — сказал Егор, дёргая рукой. — Нет. — Джон, блин, я серьёзно. Ты мне кости сломаешь. — Ничего не сломаю. Иди быстрее, я замёрз. — Так иди домой, кто тебя держит? Джон остановился, развернулся и посмотрел на него так, что Егору захотелось провалиться сквозь асфальт. Всегда его цеплял этот глупый взгляд говорящий о том, какой он баран. — Ты держишь, — сказал Джон. — Рукой. Егор хотел огрызнуться, но вместо этого глупо улыбнулся и ускорил шаг. Они пошли дальше по набережной, где фонари горели через один, и между ними были длинные тёмные провалы, в которых можно было делать что угодно. Например, ничего не делать. — На, — Джон вдруг снял с себя шапку и нахлобучил её на Егора. Серую, вязаную, с дурацким помпоном, который Егор ненавидел. — Фу, она мокрая от твоих волос. — Не нравится — сними и отморозь уши. Егор не снял. Шапка пахла едой и чем-то ещё, чем пах Джон — чем-то тёплым и домашним, хотя у самого Джона дома не было. Вернее, была квартира, но он не домом не считал. Джон больше жил у него, чем у себя. — А я эту шапку в прошлый раз у тебя стащил, — сказал Егор, вспомнив. — Я знаю. — И ты молчал? — А что мне было делать? Драться с тобой из-за шапки за триста рублей? — Я бы отдал. — Не отдал бы. Ты жадный. — Я не жадный! Это вообще то я тебя содержу вечно. Джон хмыкнул и сжал его руку сильнее. Они свернули во дворы, где было темнее и тише. Егор зябко повёл плечами и сунул свободную руку в карман. Пусто. Ни зажигалки, ни мелочи, ни даже старого чека. — Черт, — сказал он. — Я вчера ключи куда-то положил? — В мою куртку. Ты вчера был такой сонный, что сказал: «Я твои ключи теперь, забирай меня всего». — Я такого не говорил. — Говорил. Я даже на диктофон записал. — Ты серьёзно? Джон улыбнулся — криво, по-своему, так что глаза превратились в щёлочки. — Нет. Но мог бы. — Ты идиот Егор закатил глаза, но внутри разлилось что-то тёплое, не имеющее отношения к шапке. Они шли дальше, минуя припаркованные машины, мусорные баки и редких прохожих, которые обходили их стороной — два силуэта, сцепившиеся руками, выглядели странно в час ночи в спальном районе. — Слушай, — начал Егор, когда очередной фонарь остался позади. — А ты веришь в матрицу? Джон покосился на него, как на сумасшедшего. — Ты сейчас о чём? — Ну, фильм такой. Что мир — это программа. И мы все — внутри. — Я понял, о чём фильм. Я не понял, зачем ты об этом говоришь в двенадцать ночи на морозе. Ты даже сейчас про работу начинаешь. — А когда говорить? На работе мы матрицу не рассматриваем Джон вздохнул. Глубоко, как перед прыжком в воду. — Ладно. Не знаю. Может, верил. Раньше, когда маленький был. — А сейчас? — А сейчас мне все равно. Если я — программа, то у меня глюк, потому что я тебя терплю столько лет. — Ну Джон! —Егор рассмеялся и ткнул его локтем в бок. Они замолчали. Линч крутил в голове эту мысль — про программу, про код, про то, что их могут выключить в любой момент. — А если правда? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Что — правда? — Ну, матрица. Нас нет. И всё, что мы делаем — просто чей-то сценарий. Джон остановился. Резко, так что Егор чуть не упал. Повернулся, и выдохнул. — Слушай,Линч. Ну какая матрица? Мы живые. Уже потому, что сейчас я стою здесь, на морозе, с тобой, и ты ноешь про матрицу вместо того, чтобы радоваться, что у тебя есть шапка. — Я радуюсь. — Не похоже. — А как должно быть похоже? Джон подумал секунду, потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, так что эхо ударилось о стены ближайшего дома. — Не знаю. Можешь станцевать. — Смотри, телефонная будка, — сказал Джон, кивая на старую разбитую будку на углу. — Ну и что? — Я вообще никогда их не видел. Залезем. Ветром подуло. — Там стекло разбито. — А ты принцесса? Егор фыркнул, но полез. Внутри и правда было чуть теплее — ветер не задувал, только пахло сыростью и окурками. Джон втиснулся следом, и стало тесно — плечом к плечу, коленом к колену. — У меня колени замёрзли, — сказал Егор. — Так сядь на корточки. — Гениально. Не догадался. Егор сел на корточки, обхватил колени руками и посмотрел на Джона снизу вверх. Тот стоял, прислонившись к стенке, и смотрел куда-то в потолок, где была паутина. — Ты чего? — спросил Егор. — Думаю. — О чём? — А ты никогда не хотел поймать звезду? — спросил он. — В каком смысле? — В прямом. Чтобы упала и ты её — хоп, и в карман. Джон посмотрел на него долгим взглядом, потом засунул руку в карман и вытащил… ничего. — Всё, поймал. — Ты ничего не поймал. — Поймал. Твою улыбку. Сейчас была. Я видел. — Ты идиот. — А ты всё равно улыбнулся. Егор отвернулся, пряча лицо в воротник, но улыбка никуда не делась. Она грела изнутри, как тот самый глинтвейн, который они пили в прошлом году на новогодней ярмарке, и после которого у Егора кружилась голова. — Слушай, — сказал Егор, не поднимая головы. — А тебе не страшно? — От чего? — От того, что всё это кончится. Джон молчал. Так долго, что Егор уже пожалел, что спросил. — Кончится что? — спросил наконец Джон. — Ну, всё. Дела, мы, вообще все — Ты про смерть, что ли? — Не знаю. Джон вздохнул, сполз по стенке вниз и сел рядом с Егором на корточки. Их плечи соприкоснулись, и Егор почувствовал тепло через ткань куртки. — Слушай, Линч. Я не знаю, что там будет. Может, завтра меня собьёт машина. Может, тебя. Может, мы оба проснёмся и решим, что больше не хотим друг друга видеть. Но сейчас мы здесь. Зачем мне думать о том, что кончится, если оно ещё не кончилось? Они посидели так ещё минуту. Снаружи кто-то прошёл мимо — по голосу пьяный, что-то пел про любовь. Егор невольно улыбнулся. — Знаешь, — сказал он. — Я в детстве думал, что если звезда упала, то её можно найти на земле. Как камень. Горячий такой. Я бегал за ними. — И нашёл? — Нет. Один раз упал, разбил колено, пришёл домой весь в крови. Мама сказала: «Звёзды не падают в карманы, они падают в сердце». Я тогда не понял. — А сейчас? — Сейчас — тем более не понял. Джон засмеялся. Тихо, почти беззвучно, так что Егор почувствовал только вибрацию плеча. — У тебя очень странное детство —Я знаю — Но я тебя за это и люблю. Егор замер. Слово «люблю» между ними никогда не произносили вслух. Оно висело в воздухе, как тот самый пар изо рта — вроде есть, а вроде и нет. — Ты серьёзно? — спросил Егор шёпотом. — А ты как думаешь? — Я думаю, что ты дурак, Линч. Джон повернулся к нему. В темноте будки его лица почти не было видно, только блестели глаза. Егор вдруг понял, что хочет запомнить этот момент — навсегда, до последнего чиха. Как пахнет сыростью и окурками, как Джон сидит слишком близко, как у самого Егора замерзли пальцы, но он не хочет их греть, потому что тогда придётся выпустить чужую руку. — Пошли, — сказал Джон, вставая. — Куда? — Домой. Уже поздно. — Ко мне или к тебе? — Ко мне. У тебя кошки на улице орут вечно. — А у тебя клопы. — Зато не орут. Они вылезли из будки. Егор зевнул и потянулся, чуть не стукнув Джона локтем. Они снова взялись за руки и пошли к метро. Небо над головой было чистым — ни облачка, только звёзды. Одна из них сорвалась и упала где-то за горизонтом. — Смотри, звезда, — сказал Егор. — Вижу. — Загадай желание. — Не хочу. — Почему? — Потому что оно уже сбылось. Егор хотел спросить какое, но не спросил. Потому что знал ответ. И Джон знал, что он знает. И это было важнее любых слов. — Дай шапку, — сказал Джон, когда они подошли к метро. — Не дам. — Это моя шапка. — А я твой. Вместе с шапкой. Джон остановился, посмотрел на него, и вдруг рассмеялся. Громко, на весь переход, так что прохожие оборачивались. — Ты идиот, Линч. — Я знаю. — Иди сюда. Он обнял Егора одной рукой — второй он держал его за руку и не отпускал. И они стояли так посреди улицы, пока какой-то мужик не сказал: «Молодые люди, вы проход загородили». — Пошли, — сказал Джон. — Пошли. Они спустились в метро, где было тепло и пахло резиной. Егор наконец снял шапку и отдал Джону. — На, а то вспотею. — Ты не умеешь потеть. — Откуда ты знаешь? — Я много чего про тебя знаю. Егор улыбнулся. Поезд пришёл быстро. Они сели в почти пустой вагон, и Егор прислонился головой к Джонову плечу. Тот не отодвинулся. Даже не дёрнулся. — Слушай, — сказал Егор, закрывая глаза. — М? — Ты правда меня… ну это… — Люблю? — Не произноси это вслух. — Почему? — Сглазишь. Джон усмехнулся и поцеловал его в макушку — туда, где только что была шапка. — Не сглажу. Я уже всё решил. — Что решил? — Что ты мой. Егор не ответил. Он просто сидел, чувствуя тепло плеча, и слушал, как стучат колёса. Где-то наверху падали звёзды — в пустые карманы, в мёрзлые колени, в то важное, что было между ними. И ему было спокойно.