Kiss Me You Animal

Если бы Диб знал, что его озабоченность, не подразумевавшая такой характер проявления, обернётся таким образом... он бы, конечно, всё повторил, но непременно отыскал бы момент, в который всё свернуло на грязную самым непотребным образом дорожку и предпринял бы всё необходимое, чтобы не позволить себе скатиться с неё в канаву. Если бы Зим знал, что его увлечённость, изначально нацеленная на доказательства своего непоколебимого превосходства, вытечет в русло человеческих плотских утех... он бы несомненно подтолкнул их к утёсу быстрее, чтобы к текущему моменту они уже достигли точки невозврата. Диб понимает, что близок к точке невозврата. Каждый раз, когда это случается, каждый раз, когда он позволяет этому случиться, он проклинает себя даже больше, чем Зима — он понимает, что сам виноват, сам не смог воспротивиться угрозе, сам не смог удержаться от соблазна. Зим понимает, что нашёл все нужные кнопки. Каждый раз, когда это случается, каждый раз, когда он добивается того, чтобы это случилось, он удостоверяется — ему лишь остаётся нажимать на них в правильной последовательности, с правильной продолжительностью и правильной силой. Дибу отвратительна его ведомость. Его тело — его дом и его защита, но именно оно предаёт его сокрушительнее любого врага, подставляя в самые судьбоносные моменты. Кошмарно осознание, что мозг, самое драгоценное, с телом заодно и именно он отдаёт ему приказы повиноваться и позволять физиологии предать его низменным потребностям. Зиму восхитительна его ведущая роль. Его разум — его источник к контролю над любым человеком, над которым он только пожелает, и желает он Диба, в любых его проявлениях и положениях. Человеческая природа так примитивна, их химия так легко читаема, а их физическая реакция так предсказуема. Ему ничего не стоит вертеть им как его извращённой фантазии угодно. Но ему не надоедает — пока нет. В конце концов, он наслаждается происходящим не меньше. Можно сказать, он только начинает входить во вкус. Диб чувствует инородный вкус его кожи, немного солоноватой, но не такой, как у человека. Она более жёсткая, более плотная, но невообразимо гладкая, без малейшей неровности, крошечной морщинки. Когда его суставы двигаются, его тело изгибается под идеальными углами, совершенно точными, ни одно человеческое тело не способно выглядеть подобным образом. Диб и вообразить не мог, что это противное инопланетное насекомое так красиво, если избавиться от скрывающей всё самое прекрасное одежды. Зим чувствует его пристальный взгляд на своём теле, обжигающий каждый раз, когда он раздевается перед ним. Он пробыл среди людей достаточно долго и знает об их помешанности на голых телах, но его тело для Диба всегда было гораздо интереснее. Как и всё в нём. Он лучше любого человека, лучше во всём, и Диб не полнейший дурак, чтобы это не понимать. Захватчику не подобает развратное поведение, не подобает снимать спецформу, не подобает оголяться перед кем-то, кроме Высочайших по их требованию. Но здесь, на Земле, он вправе позволять себе всё, чего желает. Диб не сразу осознаёт, что ощущает его запах. Годы, проведённые с ним вплотную, но не заходя внутрь черты, не пересекая границу, он не ощущал ничего, в том числе похожего на человеческий природный «парфюм». Он решил, что его рецепторы не способны уловить инопланетное амбре, но во время их первого раза — охарактеризовать который понятным термином весьма проблематично, ибо он до сих пор не уверен, чем это являлось больше, очередной попыткой убить друг друга или долгожданным занятием сексом, не менее травматичным и кровопролитным, чем их обыденные драки, — Диб наконец испытал, как сладковатый аромат обволакивает его густым, дурманящим рассудок облаком, и все возражения растворяются в его притягательных оттенках. Запах возбуждения Зима хотелось впитать всеми клетками, положить его на язык и забыть о существовании всех иных существ во Вселенной. Зим осознал, что его обоняние развито не так уж плохо, когда попал в земную среду и едва не задохнулся от запахов, окруживших его со всех сторон. Если дым, гарь, вонь фабрик и иных технических аспектов цивилизации ему с вылупления знакомы, то людская вонь претит до тошноты. Люди пахнут горькостью, острой и неперекрываемой, смрадят кислятиной, от которой хочется отмыться. Их липкие мясистые тела, их склизкие слёзы, пот, слюна и прочие жидкости и продукты жизнедеятельности ужасны по всем органолептическим параметрам. Находиться с ними рядом, касаться их — омерзительно, он избегает этого всеми способами. Тем не менее, годы жизни здесь привели к привыканию, ставший более терпимым запах перестал ощущаться так резко. А запах Диба... ну, он уже почти как родной. После всех драк, когда она разрывали друг друга на куски и прижимались телом к телу так плотно, как любовники никогда не прижимаются, все физические аспекты его смертельного врага стали обыденностью. И когда их вражда вышла на новый уровень, Зим обнаружил, что мускусный мужской запах Диба... не неприятен. Диб не знал, что и делать с откровениями, которые на него обрушились. Нет, он, разумеется, соврёт, если скажет, что не думал о том, как у Зима там всё устроено, но это всегда был исключительно научный интерес, не имеющий отношения к его личному... влечению. Но если он и думал о нём под этим углом — так, чуть-чуть, иногда перед сном, но только с теоретической стороны, — он был почти уверен, что они не совместимы. Конечно, в мире полно всяких зоофилов и прочих людей, имеющих склонность пихать свой хер куда не надо, но это же отвратительно. И мысль о том, чтобы сделать нечто подобное с Зимом, тоже была отвратительной. Только немного... по-другому. Потому что, несмотря на их различия, несмотря на тот факт, что Зим чёртов пришелец, который хочет уничтожить Землю, Диб не мог не отмечать, что анатомически они схожи. И если — чисто теоретически, разумеется — у него было что-то похожее на половые органы, то они могли бы — чисто теоретически, разумеется — этим воспользоваться. Зим знал, как у людей всё устроено — разведать это в первые дни не было никакой проблемой, у него в распоряжении безграничная сеть Интернета, который они как компромат на самих себя сами и создали, и очень доскональных и наглядных пособий там обнаруживается больше, чем необходимо. Раньше Зим не влезал в это подробно, ибо с первого взгляда стало очевидно, что человеческий метод размножения жалок и примитивен, а Империя в очередной раз оказалась совершеннее и продвинутее. Тем не менее, пусть то, что тысячелетия назад применялось для естественного способа воспроизведения потомства на Ирке, по назначению уже не используется, у Зима было, что предложить Дибу. В конце концов, они оба искали небывалого опыта. И любопытство от мысли, что человеческое тело может предложить ему в ответ, подтолкнуло его сделать то, что он сделал. Он уверен, что Диб сопротивлялся только для вида. И ещё больше уверен в том, что грязный человек не раз представлял, как это случится. Первой мыслью Диба было «Вау, это так красиво», а после был стыд. Он не должен это испытывать. Он его ненавидит. Испытывать вожделение к столь мерзкому созданию неправильно. Второй мыслью Диба было «Чёрт, это так приятно», а после был интерес. У него никогда не было секса с людьми, и он при всём желании и при всех теоретических знаниях не мог сравнить данный эксперимент с «нормой». Но он всё равно был уверен, что Зим ощущается иначе. Как и всегда, как и во всём другом. Он был грубым и острым, твёрдым и непрогибаемым снаружи и совершенно мягким и нежным, гладким и податливым внутри. Диб едва не задохнулся от этого ощущения — то, как существо, которое должно быть самым отторгающим во Вселенной, обволакивало его самым притягательным теплом, уносило его крышу на орбиту, далёкую от земной. Он не думал, что это может быть настолько хорошо. Словно так и должно быть. Словно они не преодолевают межвидовой барьер, а наконец добираются до зоны, куда и были созданы попасть. Первым ощущением Зима было «Во имя Высочайших, я действительно делаю это с ним?», а после была мысль, что делает он это вовсе не во имя Высочайших. Он делает это для себя, только для себя, в порыве чистого эгоизма желая получит больше необходимого, преодолеть предел дозволенного. Вторым ощущением Зима было «Почему я не сделал это раньше?» В самом деле, Диб уже давно перестал быть ребёнком, а большинство его одноклассников перестали быть девственниками. Но сам Диб не был в отношениях ни с кем из них. Годы спустя Зим оставался единственным обитателем его фантазий. И сейчас Зима это устраивает гораздо больше, чем в первое время после их знакомства. А Диб всё такой же не такой, как остальные люди, всё такой же аутсайдер, всё такой же «фрик» по единоличному мнению окружающих. Зим периодически ловит себя на мысли, что боится того, что Диб изменится. Что исправится под гнётом общественного мнения, станет нормальным. Что перестанет быть собой. Таким, каким он нужен Зиму. И пусть внешне эти опасения безосновательны — Зим следит за Дибом не хуже, чем Диб следит за Зимом, — такая вероятность всё равно присутствует и будет присутствовать. Людям свойственно быть непостоянными. И пусть Дибу свойственно быть не таким, как другие люди, Зиму нужно быть более гибким, более интересным, более экстраординарным. Лишь бы не позволить Дибу утратить к нему интерес. Диб сидит перед бланком с контрольными вопросами по биологии. Он с начальной школы отличник по всем предметам, но если и есть дисциплина, которая находит отклик в его душе наиболее сильный, это именно биология. Может, дело и в фамилии, как бы забавно это ни звучало. Для него нет никакой проблемы ответить на все задания правильно, если он прочитает условия внимательно, вот только на периферии зрения справа постоянно мелькает мешающееся пятно. Это глупо: их разделяет несколько метров, между ними два ряда, Диб вообще не должен его видеть, но взгляд по своей воле то и дело мчится между задачей по генетике к фигуре, которой земная генетика более чужда, чем любому из двоичников. А Зим смотрит на него постоянно. Без перерыва. Словно он и не пытается делать вид, что вкладывает все силы в учёбу, как трогательно обещал Мисс Биттерс на прошлой неделе. Словно его единственная цель ходить в школу и сидеть на занятиях — сверлить Диба этим пристальным, постоянно мигающим взглядом. Диб должен игнорировать. Диб может игнорировать. У него не получается игнорировать. Не когда в этом чёртовом взгляде намешаны и воспоминания о прошедшем, и обещания о грядущем. Зим сидит за партой, перед ним бланк с контрольной и шариковая ручка. Его пальцы уже к ней привыкли. Сегодня он к ней не прикоснулся. В тихом классе он слышит лишь шкрябанье чужих ручек о чужие бланки. Все поглощены попытками вытащить из своих забитых чем угодно, лишь бы не биологией, голов правильные (или хотя бы похожие на правильные) ответы. Только Диб то и дело прерывается и смотрит на него в ответ хорошо знакомым многозначительным взглядом. «Не мешай», — грозно говорит этот взгляд. Зим лишь улыбается шире. Ну разве не очаровательно — его так просто свести с ума. Всего лишь не прекращая пялиться на него полчаса, и он уже нервничает. Ритм написания сбивается, лоб морщится, губы поджимаются, ботинки нервно скользят туда-сюда, скрипят по полу, руки — эти сильные, умелые руки, способные заставить Зима издавать все возможные звуки — то перемещаются на лист, удерживая его, то слезают с парты и постукивают по коленям. Какая жалость, что они не сидят рядом. Тогда Дибу точно не было бы никакого покоя. — Зим, я понимаю, что весна в самом разгаре, но ты можешь хотя бы что-то написать, а не пытаться соблазнить Диба взглядом всё занятие? — наконец прерывает молчание недовольный голос Мисс Биттерс, на лице которой ясно читается: «Фу, подростки». По классу разносятся приглушённые смешки, а лицо Диба мгновенно окрашивается красным, он утыкается в бланк носом, резко и размашисто чиркая. Зим не меняется ни внешне, ни внутренне, лишь берёт ручку и, не глядя, что-то калякает на своём листе, взор не отрывается от единственной значимой цели. Диб всегда такой забавный, когда краснеет. Из-за злости, из-за обиды, из-за смущения, из-за чрезмерных физических усилий, потраченных на то, чтобы сделать с Зимом... всякое. Эта его человеческая особенность — менять цвет кожи — всегда странно нравилась Зиму. Особенно сильно она начала ему нравиться, когда он осознал, что является причиной большинства случаев. Когда звенит звонок и поднявшемуся шуму поднявшихся тел удаётся отвлечь Диба от неземного дискомфорта, он выпрямляет начавшую болезненно ныть спину, смотрит на свой бланк и обнаруживает, что в каждой строчке для ответа выведено разной степени кривости одно слово — Зим. Он разрывает листок в клочки. И идёт в столовую, беспричинно надеясь, что там обретёт кратковременный покой, но нарушение покоя следует за ним попятам и разрушает этот покой своим именем в клочья, когда Диб усаживается за свой дальний столик, от которого большинство держатся подальше. Зим мгновенно приземляется рядом — без еды, но с видом абсолютной невозмутимости, словно это нормально, словно они бестис с детского сада, которые каждый день таскаются друг за другом по всей школе, ни на минуту друг от друга не отлипая. Диб отодвигается на фут дальше, подтягивая за собой поднос. Зим придвигается к нему, ближе, чем прежде. Диб снова отодвигается — Зим снова прилипает к нему, как намагниченный. — Тебе чё надо? — не выдерживает Диб, косится на него вбок до боли без того далёких от здоровья глаз. Его рука сжимает вилку, но к ланчу не приближает. — Ты какой-то напряжённый, — тактично не отвечает на вопрос Зим. Диб фыркает. — Действительно. С чего бы это? — Он разворачивает вилку зубьями вниз и вонзает в котлету. Прямоугольные радужки на секунду смещаются туда, но быстро возвращаются к его снова бледному лицу. — О. Я понимаю, — произносит Зим с такой интонацией, словно Диб тоже должен понимать. Но он не понимает, пока не ощущает, как рука Зима продвигается по его ноге и резко вцепляется в колено когтями. Диб рефлекторно дёргает ногой, сердце подпрыгивает, а вилка со звоном ударяет по тарелке. — Т-ты что делаешь?! — внезапно упавшим голосом громко шепчет Диб, округлившимися глазами глядя на него. — Я думал, мы больше не дерёмся в школе. — Это похоже на драку? — Похоже, решив побить рекорд по количеству оставленных без ответа вопросов, Зим разжимает хватку и поглаживает атакованное место. — Хотя, честно говоря, я скучаю по тому, как это было. — Я в выпускном классе, я не могу портить свою репутацию, — запускает привычное объяснение-оправдание Диб. Он может отодвинуться ещё дальше... но не отодвигается. Пока что. — Раньше тебя это не особо беспокоило, — подмечает Зим. Средним пальцем выводит неизвестного значения узоры на чужом бедре, медленно, миллиметр за миллиметром поднимаясь выше. Диб чувствует остроту когтя сквозь ткани перчатки и штанов, и трепетная дрожь поднимается по позвоночнику. — Раньше — это когда мне двенадцать было? — привычно огрызается он, пока силится сосредоточиться на еде, но сфокусироваться не получается, язык сухой, аппетита нет. — Четырнадцать, — поправляет Зим. Коготь давит сильнее. — Тринадцать, — возражает Диб. — Пятнадцать, — выносит вердикт Зим, и мгновение спустя Диб подскакивает на месте, когда позволившая себе перейти все границы рука сжимает его пах. — Зим! — вскрикивает Диб и тут же с щёлканьем зубов смыкает челюсти, воровато оглядываясь по сторонам. — Ты в конец рехнулся?! Мы в долбаной столовой! — Ну и что? — невозмутимо пожимает плечами Зим. — Можно подумать, кто-то смотрит. Как и всегда, порывистую болезненность сменяет попытка в ласковость. Зим потирает его сквозь штаны, но Диб отодвигается к краю скамьи. — Нет, — отрезает он. — Мы не будем заниматься ничем подобным в школе. — Потому что репутация? — Зим неотступно преследует его, прижимаясь коленом к колену. Впереди десятки сверстников занимаются своими делами, никто в их сторону даже не смотрит, но это не отменяет того факта, что они в общественном месте. — Потому что мы в школе, космодурок. — Диб ударяет по его колену своим, Зим ударяет в ответ. — Вот уж действительно весеннее обострение, что с тобой сегодня? Я из-за тебя контрольную... — Просто Зим хочет сделать скучные серые будни своего дорогого человека весёлыми и запоминающимися. — Зим хлопает своими искусственно белыми, лишёнными ресниц глазами, и Диб сжимает руки в кулаки. — Если ты не отвянешь, я тебе эту вилку в глаз всажу, — угрожает он. — Ты не посмеешь! — Зим мгновенно отшатывается. — А как же «не драться в школе» и «репутация»?! — Ты меня вынуждаешь, — стараясь придать голосу максимально суровый тон, говорит Диб, для пущей убедительности поднимая вышеупомянутую вилку. Зим настороженно косится то на неё, то на него, вжимает голову в плечи и обиженно щурится. — Пошли в туалет, — предпринимает он ещё одну попытку. — Я никуда с тобой не пойду. — Вознамерившись поставить в этом разговоре точку, Диб целеустремлённо отправляет кусок котлеты в рот. — Я собираюсь пообедать как нормальный человек. А ты и без того достаточно меня выбесил сегодня. — Но ведь в этом и смысл! — выпаливает крайне недовольный отказом Зим. — Ты любишь, когда я выбешиваю тебя. — Зим. Будь добр. Отъебись, а? — Всем видом показывая, что диалог окончен, Диб отпихивает его и принимается за еду, словно в мире нет ничего более значимого. Ещё минуту Зим испепеляюще пялится на него, но на этот раз не получает никакой реакции. — Я не бываю добр, — шипит он и поднимается. — И у тебя не очень получается быть нормальным человеком, мой ненаглядный. С тем он разворачивается и уходит прочь, цокая каблуками по полу и задрав несуществующий нос к потолку, но Диб на него и не взглянет. Зиму не привыкать к подобному его поведению. Диб всегда был раздражающим и заносчивым, но раньше это проявлялось в том, что он сам приставал к Зиму, а сейчас ему, видите ли, не нравится, что Зим пристаёт к нему. Но Зим старается отнестись с пониманием — он прошерстил предостаточно форумов и хорошо понимает, что из себя представляет «пубертат» и как он влияет на тело и мозг человека. Так же, как он подарил ему восхитительные часы предания плотским утехам с Дибом, он заставил и терпеть его сучий темперамент, оскорбления, препирательства, отказы и толчки в бок. Зим не может отрицать, что его это заводит, но иногда всё же выводит из себя. Диб ещё имеет наглость притворяться, что ему не нравится, — вот нахал! Но ничего, Зим знает, как заставить его говорить совершенно другим голосом. Учебный день скоро закончится, и у него грандиозные планы на грядущий вечер. Лишь когда Зим покидает столовую, Диб позволяет себе выдохнуть и расслабить чрезмерно напряжённые скелетные мышцы. Он запивает сухость во рту молоком, но от жара в груди это не избавляет. Будь проклят Зим. Будь проклят он за то, что ему ничего не стоит возбудить его так просто. Как бы ни старался Диб игнорировать реакцию своего тела на его близость, его слова и его прикосновения, оно так отчаянно хочет поддаться каждый раз и забыть обо всём — о выпуске, о школе, об общественном мнении, о людях вокруг... Но он умеет держать себя в руках. По крайней мере, здесь. По крайней мере, сейчас. И он жуёт безвкусное пластиковое мясо, пока мозг окрашивает кусок в зелёный цвет и придаёт ему знакомый, солоновато-сладкий аромат. Он так хочет впиться в плоть Зима зубами, вдавить его в кровать, ощутить его когти на своей спине. Но ему не стоит думать об этом. Поскорее бы чёртовы уроки закончились. Уроки заканчиваются, и Зим испаряется из класса первым. Диб рассчитывал, что они пойдут вместе, чтобы продолжить банкет у него на базе, а он улизнул, даже не попрощавшись. Неужели обиделся из-за отказа на обеде? Непредсказуемый жучара, чёрта с два поймёшь, что ему надо. Ну и ладно. Дибу и одному весело выслушивать нагоняй из-за ненаписанной контрольной, бормотать вялые и крайне неубедительные оправдания и в полном одиночестве брести домой, чтобы провести вечер за дополнительным заданием. Он любит биологию. Земную, нормальную. Но погрузиться всеми частями тела в раздел, который в школе не проходят, ему хочется сильнее. Это так в духе Зима — появляться и исчезать в случайные моменты, без предупреждений и поводов, будто он намеренно старается вести себя непредсказуемо. Каждый раз, когда Диб думает, что готов ко всему и его больше не застать врасплох, Зим находит момент, когда он потеряет бдительность. Диб не в безопасности даже в своей комнате, но сегодня он оказывается не готовым к нападению и не успевает среагировать, когда возникшие из ниоткуда руки зажимают ему глаза и рот, резкий запах забивает нос, и комната погружается во мрак. Просыпаться нелегко, голова идёт кругом, в ушах звенит. Диб пытается открыть глаза, но вместо очков ощущает плотную, не пропускающую ни фотона повязку. Его руки также связаны за запястья и задраны кверху. Он предпринимает попытку сдвинуться свободными ногами и туловищем, но бондаж где-то, судя по всему, под потолком, не позволяет ему сменить положение. Зим похитил его, утащил на свою базу и связал? Как мило. — Чудесно, — шепчет он охрипшим голосом. — Спасибо, что без кляпа. — Не за что, — звучит в нескольких футах перед ним голос Зима, и Диб невольно вздрагивает. Очевидно, что он должен быть здесь, но чувствовать, что он рядом и не иметь возможности ему помешать или хотя бы увидеть его... Он начинает осознавать, в насколько уязвимом положении оказался. — Я решил, что мне будет скучно без твоих злобных возмущений и матершинства. Материнства... матерь.... ну, ты понял. — О, зато мне точно не будет скучно. — Диб снова отталкивается достающими до пола ногами и протягивает правую вперёд, намереваясь достать его, и слышит, как Зим отступает. — Ну и что теперь? Собираешься мучить меня своими кошмарными инопланетными орудиями пыток, а потом расчленить и скормить мои внутренности своему роботу? — Ты перекладываешь на меня свои фантазии, Диб-зверь. Это ты всегда мечтал посмотреть, что у меня внутри. — Знакомый до дрожи коготь утыкается Дибу в грудь. Он пока в одежде, в домашних футболке и штанах, но надолго ли? — Надеюсь, я уже давно удовлетворил этот твой интерес. — Я всё ещё мечтаю всадить тебе скальпель в брюхо. Каждый раз, когда я вижу тебя без этой дурацкой формы... честно, сдержаться очень нелегко. Тебе повезло, что раньше у меня под рукой не оказывалось колюще-режущих предметов, иначе я бы за себя не ручался, — надеясь восстановить уверенность и показать, что он вовсе не нервничает, начинает болтать Диб. Как выглядит Зим сейчас? Что его окружает, что он держит, что он собирается делать? Зим усмехается. — Ох, я так напуган. — Его голос опускается до той самой интонации, раз за разом вынуждающей колени Диба подгибаться, а кровь отливать от мозга вниз, туда же, куда движется чужая трёхпалая рука. — Ты настолько сильно хочешь увидеть меня уязвимым, беззащитным, распластанным под тобой и умоляющим о пощаде? Скажи это. Зим сегодня действует медленно, без резких движений, без громких заявлений, не показывает свои намерения, не рассказывает о своих планах. Растягивает удовольствие, смакует свою доминирующую роль. Когда он такой, Диб понятия не имеет, чего от него ожидать, он может выдать всё, что только его ещё более больная фантазия способна материализовать. — Да... — презирая себя за свою ведомость, но искренне не представляя, как иначе ответить, произносит Диб. Он может только представлять, насколько самодовольная и наглая морда сейчас у пришельца. Воображаемая картинка выходит яркой и красочной. — Ну, это сегодня не произойдёт, — напевает Зим. Его рука внезапно покидает человеческое тело, и Диб обнаруживает, что тянется вперёд, надеясь вернуть её, прежде чем стыдливо осаждает себя. — Сегодня я главный. Ты можешь звать меня... хм... Хозяин? Нет, так меня зовёт ГИР, это будет стрёмная ассоциация. Господин? Как тебе? «Мой Господин Зим» — звучит хорошо для тебя? — Пошёл нахуй, — отвечает Диб и задыхается, когда ему в грудь прилетает с ноги. — Ты опережаешь время. Как вы там говорите? Не лети впереди самолёта. Ну давай — «Господин...» — Да не буду я тебя так звать! — взвивается Диб и злобно отпинывается, надеясь, что однажды попадёт по нему. — И правильно «Не беги впереди паровоза». — Хм! — Зим фыркает. — Неважно. Будь непокорным, пока можешь. Твой гадкий язык может говорить что угодно. Твоё тело всё равно даст мне то, что я хочу. Диб напрягается, готовый к новому удару, но вместо того Зим подцепляет края его штанов и спускает их до щиколоток. — А я-то думал, ты решил сыграть вдолгую, — сипло говорит Диб, ощущая, как частично скрытое тканью лицо и шея начинают гореть. Господи, он представляет себя со стороны, от лица Зима, и ему неловко до ужаса. Конечно, что-то такое должно было произойти. Что-то такое должно быть ожидаемым, когда ты вступаешь в связь с чёртовым Зимом. Папа, как я до этого докатился? — Я играю так, как хочу! — заявляет Зим. — И это ты решил разыграть сценку «мы враги и хотим друг друга убить». — Мы враги, и я хочу тебя убить, — подтверждает Диб, мысленно добавляя: «Но не раньше, чем мы потрахаемся». — Хватит болтовни, — отрезает Зим, и одно царапающее голую кожу движение спустя к штанам падают боксеры, и Диб рефлекторно сводит ноги, пусть смущение это этап, который они давно преодолели. Но его зрительная депривация, его невозможность воспротивиться, его безоружное положение не позволит ему расслабиться. Хотя «расслабление» и «Зим» никогда не стояли в одном предложении, в предыдущие разы он имел возможность взять контроль над ситуацией и делал это. Каким бы раздутым до галактического масштаба эго и стремлением завоёвывать всё и вся ни обладал Зим, ему нравилось, когда Диб был главным в сексе. В этом наверняка есть какая-то психологическая основа, что-то с декомпенсацией и сублимацией, но Диб не копает так глубоко. А сейчас он вынужден вспомнить со всей откровенностью, кто стоит перед ним — инопланетный монстр, прибывший на Землю для безжалостного порабощения, ненавидящий людей и мечтающий их всех уничтожить. И в то же время... если бы Зим хотел уничтожить Диба, он бы уже давно это сделал. От мрачных холодных мыслей его отвлекает влажный тёплый язык, скользнувший по неприкрытой полосе живота. Знакомое ощущение знакомой вязкой слюны вызывает знакомую дрожь. На его напряжённые бёдра укладываются ладони, гладкий латекс поглаживает напротив тазобедренных суставов. — Расслабься. — Шёпот проникает прямо в ухо, и Диб замирает, а сердце ускоряет бит. Когда Зим успел оказаться настолько близко? — Ты такой нервный в последнее время... Все эти контрольные, экзамены, взрослая чепуха... Позволь Зиму помочь тебе сбросить стресс. — Ты порнухи пересмотрел? — Диб силится сохранить хоть каплю самообладания, но прекрасно чувствует, насколько быстро твердеет его член. — Ещё более банальной херни не мог подцепить? Зим смеётся, и этот звук, эти вибрации становятся последней каплей в чашу «да пошло оно всё». Диб сглатывает, нерешительно подаётся вперёд и прикусывает губу, когда вставший член упирается Зиму в... живот? — Зим, — голосом, в котором слышится «я сдаюсь», молит Диб. — Да? — отзывается Зим. — Хватит тянуть, заебал. Зим щёлкает его по носу. — Только потому, что ты так вежливо попросил, — отвечает он, и колыхание его дыхания покидает шею Диба. Чтобы возникнуть ниже, а в следующую секунду его длинный, твёрдый и невероятно подвижный язык по-змеиному обвивает его член и сжимает, выбивая из горла первый за вечер стон. Вот уж точно то, на что не способен человек. Диб обожает, когда Зим так делает. Язык облюбовывает его от кончика до основания, Диб на пробу придвигается торсом дальше, а Зим вместо того, чтобы отстраниться, движется к нему навстречу, позволяя члену погрузиться в теплоту своего рта. Диб задерживает дыхание и протяжно выдыхает, сжимая веки под повязкой и отдаваясь с головой привычному удовольствию. Язык Зима согревает и имитирует то размашистые и резкие, то размеренные и медленные фрикции, и спина Диба изгибается, создавая дополнительное напряжение в начинающих затекать руках. Но с Зимом никогда не бывает иначе. Без боли никуда. И обоих это всегда устраивало. Хочется, очень хочется избавиться от дурацкой преграды и увидеть его сейчас. Опущенные антенны, огромные рубиновые глазища с розовыми бликами. Рот, забитый его членом. Он так хорошо смотрится на коленях перед Дибом, это слишком тешит самолюбие. Но Диб принимает правила игры и довольствуется картинками из воспоминаний и тем, каким чудесным Зим может быть, когда не занят криками о вселенском господстве. Зим коленями на полу, кулаками между ними, веки прикрыты, взгляд направлен вверх. Человеческие лица такие эмоциональные, наполненные множеством деталей, подчёркивающими их состояние. Ему нравится анализировать лицо Диба в разных ситуациях. Ему нравится, как сейчас приоткрыты его губы, как распахнуты крылья его носа, как напряжены его скулы, как активно дышит его грудная клетка, как странствует вверх-вниз эта странная выпуклость его трахеи, кажется, называемая кадыком, как этот прелестный румянец заливает его кожу. Фу, с каких пор он находит человека прелестным? Все они мерзкие, отталкивающие создания, заслуживающие уничтожения. Но не его Диб. Его Диб заслуживает того, чтобы Зим сейчас прилагал все усилия, чтобы сдержать рвотный рефлекс (которым он, как и люди, обладает) и не подавиться его членом. Наклоняется ближе, позволяет головке скользнуть глубже, уткнуться в заднюю стенку горла. Дальше Зим его не пропустит — он же не сожрать его собирается, в конце концов, — потому лишь продолжает двигать головой вперёд и назад, не забывая орудовать языком по гиперчувствительному органу, который становится тяжелее и больше, когда он делает всё правильно. Понадобилось немало времени, чтобы научиться делать всё правильно — разумеется, никто ранее не заслуживал того, чтобы великий иркенский захватчик оттачивал на нём свои навыки минета, но ради Диба он просмотрел несколько обучающих роликов, в чём, естественно, никогда не признается, но, как говорят на его родине, настоящие навыки воина ты обретаешь только на войне. А люди говорят, что аппетит приходит во время еды. И только когда Диб перед ним, весь эмоциональный и импульсивный, дерзкий и строптивый, вечно желающий взять ситуацию под свой контроль, Зим может... позволить ему это. Он учится делать ему приятно, чтобы потом использовать это в своих целях. Люди те ещё дофаминовые наркоманы, и чем больше усилий Зим прикладывает к тому, чтобы стать совершенным в навыках человеческих взаимоотношений, тем зависимее от него становится Диб. Впрочем... Зиму нужно делать не так уж много, чтобы заставить человеческую кровь закипеть. Люди говорят — держи друзей близко, а врагов ещё ближе. А они всё ещё враги. Наверное. В любом случае, Зим не припоминает момент, когда они перестали ими быть. Зим раскрывает рот шире, когда Диб дёргается, и его член проходится по гладким, но твёрдым зубам. Нет, причинять ему вред нельзя. Не сейчас. Напоследок проведя по нему снизу от мошонки до головки, Зим отстраняется и запястьем вытирает подбородок, глаза горят красным, когда он смотрит на тяжело дышащего человека снизу вверх. — Хочешь что-то сказать своему Господину? — произносит он и не успевает увернуться, когда облачённая носком ступня ударяет ему в плечо. — Мерзавец! Как ты смеешь пинать Зима?! — Мне больше нравится, когда твой рот забит, — выдыхает Диб и поводит руками. — Сам ты сейчас будешь забит, — угрожает Зим и от греха подальше отодвигается. — Ты мне весь настрой сейчас собьёшь. И я всё ещё могу скормить твои внутренности своему роботу. — Ох, а я-то уже боялся, что этого не произойдёт, — саркастично отзывается Диб, а мгновение спустя резко вскрикивает, дёргаясь в путах: — Блять! Зим! — Не наговорился ещё? — грозно вопрошает Зим, слегка разжимая когти на головке его члена. — Ты, кажется, забыл, под чьим контролем находишься. Продолжай вести себя плохо, и я... откушу эту твою драгоценную штуку. — Ты не посмеешь, — болезненной интонацией произносит Диб, но толика тревоги отражается на его лице. — Хочешь проверить? — Наслаждаясь своим положением как никогда, улыбается Зим. Он убирает руку и дразняще проводит по его члену кончиком языка, и Диб неосознанно подаётся вперёд, прежде чем спохватиться и отстраниться. — Мне ничего не стоит сделать лишь одно движение — и всё. Ты лишишься возможности создать семью, будешь унижен до конца своей жизни... «И никогда не покинешь Зима». — Хватит, — измученно простанывает Диб и снова изгибается в повязке. — Я всё понял, ладно? Ты главный, круто. Поздравляю. — Господин? — Воспряв духом, Зим поднимает антенны. Диб упрямо молчит. — Ой, да пошёл ты. Он поднимается на ноги. Диб замирает и прислушивается, когда слышит, как он раздевается. Расщёлкивает и бережно откладывает в сторону воротник и наплечники, стягивает тунику. Снимает ботинки, за ними спускаются штаны и водолазка. Зим всё ещё чувствует волнительный трепет каждый раз, когда оголяется перед ним. Он никогда ни перед кем не раздевался. Как сразу после вылупления он получил первую форму для смитов, так никогда более он не представал перед живыми существами без одежды. Достойный иркен, а уж тем более захватчик, не имеет права позорить Империю столь непристойным образом, как показывать своё тело. Открытое. Уязвимое. Но это же Диб. И раз это случилось однажды, никому не станет хуже, если они продолжат, верно? — Зим, — снова звучит Диб. Негромко, почти подавленно. — Можешь хотя бы повязку снять? — Нет, — мгновенно отвечает Зим. — Наслаждайся темнотой, человек. Он ступает к нему, снова приближается вплотную, почти кожа к коже, но дурацкая футболка мешается, а из-за связанных рук её не снять. Но все необходимые части его физиономии свободны и доступны, и Зим испытывает прекрасно понятное людям тепло возбуждения, разливающееся от сквидлиспуча до наружных органов бывшей репродуктивной системы. Когда Диб спросил, как эта «конструкция» называется, Зим ответил, что ни на одном из земных языков нет термина, подходящего для описания, а Диб испытующе осмотрел его ещё раз и сказал, что будет звать их «хуй и вагина». Зим чуть не оторвал ему его волосяную антенну, агрессивно объясняя, почему это не подходит, и отвратительные человеческие органы не идут в сравнение с тем, чем обладают иркены. Диб резонно поинтересовался, почему он спит с ним, если находит его органы отвратительными, но к этому моменту Зим окончательно утратил стремление к разговору. Благо, сейчас Диб молчит, и это великолепно. Он гораздо менее раздражающий, когда держит рот закрытым. В следующий раз Зим точно озаботится изобретением кляпа. Но человеческие органы Диба отвратительны не настолько, чтобы не вызывать у Зима желание ими воспользоваться. Обычно они находятся в горизонтальном положении, но земной Интернет показал ему, что совокупляться люди умеют в любых ситуациях, положениях и физических и эмоциональных состояниях. А он лучше их всех вместе взятых, значит, и с этим справится лучше. Диб снова напрягается, когда Зим, пристраиваясь, для опоры одной рукой обнимает его за спину, а второй сжимает основание его члена и направляет в себя, следя за процессом так внимательно и сосредоточенно, словно копается в своём ПАКе. — Может, я действительно хотя бы... — очередной раз пытается вякнуть Диб, и Зиму ничего не остаётся, кроме как заткнуть его единственным доступным способом — своим ртом. — Ты действительно не можешь замолчать и позволить мне всё сделать самому? — произносит он ему в губы, проводя по его раскрытым зубам языком. — Я просто... — Диб вновь дёргается и резко сжимает зубы, едва не прикусывая чужой язык, когда ощущает сдавившие его член тёплые и влажные стенки чужого нутра. — ... хотел бы видеть. А ещё у меня руки затекли. — Потерпишь. — Зим закатывает глаза, частично от «ну и капризный ребёнок», частично от удовольствия. Он поводит бёдрами, насаживается на него сильнее, и они одновременно издают стон. — Я сегодня добрый, так что вот тебе предложение... Ты больше не пытаешься выпендриваться, а я... ну... сделаю что-то доброе. — И что же? — интересуется Диб, пододвигаясь ему навстречу. Вблизи его румянец выглядит ещё... аппетитнее. Нет, Зим, ты не будешь его есть. Человеческое мясо невкусное. — И я думал, ты говорил, что не бываешь добрым. — Я не скормлю твои внутренности своему роботу, — говорит Зим и обвивает его спину второй рукой, прижимаясь к его груди своей. Странное, неустойчивое подобие объятий. Как бы Зим ни старался стоять с ним вровень, Диб из-за своего пубертата стал значительно его выше. Использовать паучьи ноги не хочется, хочется... самостоятельно. — Ох, на что я вообще рассчитывал, — вздыхает Диб, но выпендрёжности в тоне поубавилось, и Зим принимает это за успех. И списывает погрешности на то, что Диб подросток. Если бы не его гормональная истеричность, он бы давно слёзно умолял Зима поработить его. Без сомнений. Зим вместо пальца прикладывает к чужим губам многозадачный язык. — Тш. Теперь молчи. И скользит им между. Диб открывает рот без возражений, и снова трепетное ощущение чего-то нового, не до конца изведанного, но манящего возникает где-то глубоко в груди, и Зим поддаётся ему. Закрывая свои глаза и погружаясь в свою темноту, он проникает языком глубже, начиная медленно, ритмично двигать торсом, сосредотачиваясь на каждый раз одинаково волнительном чувстве проникновения и растягивания его практически девственных интимных внутренностей. Это так странно, если задумываться. Кто-то другой внутри него. Заполняет собой пустоту его тела. Ту пустоту, к которой за сотню с лишним лет не подбирался никто. Ту пустоту, о существовании которой Зим и не подозревал. Он сжимает пальцы на его спине сильнее, поднимается насколько может, практически повисает на нём, отталкивается пальцами ног, ускоренно дышит ему в рот и умудряется между делом вылизывать ему дёсны, пока Диб, судя по его реакции, тратит все усилия на то, чтобы не откусить ему язык. Положение действительно не из удобных, но... в этом что-то есть. Зим не может осознать, что именно. — Я мог бы придержать тебя, — шепчет Диб очень тихо, и Зим даже не испытывает желания раздражиться. Корни антенн подрагивает дрожь, и он прижимает их к голове. — Я справляюсь, — ему и одновременно себе шепчет он в ответ, не желая разрушать этот крохотный купол сокровенности, приватности, словно кто-то может помешать им, словно за пределами комнаты существует кто-то другой. — А ты можешь... ты можешь поцеловать меня. Приоткрывая глаза украдкой — словно Диб может увидеть, — Зим замечает, что он улыбается. И бесит до желания придушить, и притягательно до тоскливого писка. — Да ну? А как же «отвратительные человеческие...» — Ты действительно неисправим, да? И невыносим. Я ненавижу тебя. Поцелуй меня. Диб тянется к нему, и Зим позволяет им снова встретиться. Зиму нравятся его человеческие мясистые губы. Мягкие, тёплые, красиво кровоточащие, они приятно ощущаются на коже. Диб наконец задействует свой язык, и Зим обвивает его своим, практически задушивая. Раньше ему казалось, что этот плоский, короткий и малоподвижный язык ни на что не способен, но Диб посчитал своим долгом доказать ему обратное. И доказал. Зим долго противился, отпинывался, открикивался, не желал подпускать его, но после вынужден был признать, что вид глупого розового лица между своих ног довольно... интригующий. Всё ещё чудаковато, немного неправильно, но если Зим делает это для Диба, будет справедливо, если Диб хотя бы попытается сделать своим жалким языком аналогичное для него. Ожидания были невысокие, но во имя Высочайших, как же хорошо это оказалось! Зим понятия не имеет, как это происходит, но сочетание человеческих языка и губ, и то, как Диб с ними обращается, творит с ним невероятное. Ему всё ещё капельку неловко вспоминать, в какую трясущуюся, издающую не идентифицируемые ни одним существом в галактике звуки лужицу он растёкся в тот вечер на его кровати, запутавшись руками в изодранном пододеяльнике, а дёргающимися ногами то и дело ненароком пытаясь придушить стоящего у кровати и вынужденного удерживать его всеми силами человека. А когда Вселенная Зима схлопнулась, взорвалась на мелкие кусочки, а после воссоздалась, более красочная и полная новых откровений о нём, Диб поднялся, облизнулся и сказал, что у него появилось новое любимое блюдо, Зим обрёл силы пнуть его по лицу. Видимо, постоянные пинки одна из фишек их взаимодействия. Зим никогда не хотел быть съеденным! Но... с тех пор, как это стало эвфемизмом... Он встряхивает головой, возвращаясь в настоящее. Ядрышко внизу его живота, недоступное даже пытливому дибову взгляду, раскаляется до острого и тягучего жара, когда он изгибается под правильным углом, а Диб в правильный момент толкается, и его член проникает на идеальную глубину, чтобы заставить Зима сжаться и выдать из глубин горла тонкий щебечущий звук. Он утыкается Дибу лицом под челюсть, дышит громче, а Диб дышит чаще, их грудные клетки ударяются друг о друга, цепкие пальцы на бледной спине сжимаются плотнее, только ткань перчаток — единственного оставшегося на Зиме элемента формы, — сохраняет тонкую кожу от кровоточащих ран. Он переплетает свои ноги с его, вцепляется всеми конечностями, стискивая его тело как змея, а Диб только подставляется, вздрагивает, неразборчиво бормочет. Зим слизывает солёный пот с его шеи и с тоской осознаёт, что этого недостаточно, слишком медленно, слишком неполноценно. — Я... я тебя разверну, ладно? — упавшим голосом хрипит Зим ему куда-то в скулу. Диб недоумённо молчит, пытаясь осмыслить сказанное, несколько секунд. — А... а? Зим опускается ступнями на пол и отходит, член Диба покидает его тело, и неудовлетворение сжимает его кратковременным разочарованием, но мгновение спустя Диб ощущает, как некое крепление под потолком, к которому привязана стягивающая запястье верёвка, поворачивается вокруг своей оси. — Может, развяжешь меня таки? — сипло просит он, не особо надеясь на успех. В этот раз Зим не отвечает. Он встаёт к нему спиной, наклоняется, чтобы упереться ладонями в край кровати, изгибается в спине и отклоняется назад, чтобы встретиться с бёдрами Диба своими. Позволяет себе очередной короткий звук, когда обжигающую пустоту внутри вновь заполняет так хорошо дополняющий его орган. Неважно, где находится Диб, внутри или снаружи, и какие части своего тела он использует на теле Зима, это всегда по-своему восхитительно. Всё ещё отвратительно. Но восхитительно. По-восхитительному отвратительно. — Двигайся, — не узнавая собственный голос, командует Зим, опуская веки. — Тебе не нужны для этого руки. Ну же, человек. Покажи мне, какие вы животные. А сам он тогда кто? Слышит, как позади Диб переводит дыхание и переминается с ноги на ногу, пытаясь адаптироваться, ориентируясь лишь по его прикосновению. Зим терпит, сжав зубы, когда он отстраняется настолько далеко, насколько позволяют оковы, и срывается на тихий вскрик, когда он толкается в него, заполняя до краёв. Зим сжимает руки на постельном белье. Когда Диб двигается в следующий раз, он прогибается ему навстречу, и от человеческого стона его внутренности сворачиваются в крепкий узел. Вожделение превосходит все кандалы, моральные ценности и естественные предрассудки. Сорвавшись окончательно, они входят в привычный ритм — быстрый, почти компульсивный, резкий до грубости; Диб собирается с силами и берёт из своего положения максимум, чтобы трахать Зима со всей дозволенной силой, а Зим ломается в коленях и локтях, шипит сквозь сдавленные зубы и видит сквозь щели между веками свои стиснутые в кулаки чёрные руки. — Зим... — как в бреду выдыхает Диб. — Блять... Зим. И без того находящийся в состоянии полнейшего беспорядка сквидлиспуч переворачивается у Зима в животе. Грёбаный Ирк. Ради своего имени, произнесённого таким голосом, облачённого таким стоном он готов прямо сейчас уничтожить парочку солнечных систем. — Диб, — стонет он в ответ. — Ах... Диб. Знакомое чувство, приближающее его к взрыву Вселенной, нарастает постепенно, но верно, и Зим старается сохранить темп, старается не выйти из строя, выдержать, но сейчас он ощущает себя таким маленьким и хрупким в руках больших и сильных, пусть физических рук на нём нет. Он уже не знает, кто ведущий, а кто ведомый, кто главный, а кто подчинённый — единственное, в чём он нуждается, это возможность кончить. — Быстрее, — взмаливается он, всхлипывая. Между веками скапливается влага, голые ноги трясутся, по внутренней стороне бёдер стекает розовато-мутная жидкость. Голова как на шарнире скатывается вниз. — Чёртова земная... ах... обезьяна, ты можешь быстрее... — Сам бы... ах... попробовал в таком положении, блять... я делаю, что могу... Голова начинает кружиться, и, что более важно, ПАК начинает перегреваться. Первые несколько раз это пугало, но сейчас Зим знает, что это лишь показатель того, что они на правильном пути. Потому он вкладывает всю свою энергию на их последние совместные фрикции, больше не пытаясь сдерживать резкие крики. Перед размытой картинкой его двигающихся рук всплывает уведомление об ошибке, но Зим не придаёт ему значения, когда все мышцы скручиваются в одну напряжённую спираль, а после она мгновенно расправляется, и черноту разума заполняет раскалённое до бела удовольствие. И всё остальное перестаёт существовать. Суставы подгибаются, и он безвольно валится на кровать корпусом, пальцы ног проезжаются по полу. Пока цунами внеземной истомы расходится по телу от живота до кончиков когтей, а потом затихает в обратном порядке, он лежит с активированным примерно на четверть сознанием, уткнувшись в одеяло. ПАК тихо гудит, постепенно возвращаясь в стабильный режим. Поглощённый собственными ощущениями, Зим не сразу замечает, насколько мокрая его промежность. — Фу, — первое, что произносит он, когда всеразрушающая перезагрузка сменяется послеоргазменной негой. Он вцепляется в матрас руками и подтягивает ноги на кровать. — Ты опять залил свою мерзкую склизнятину в меня. — Можно подумать... у меня был большой выбор, — спускаясь со своей вершины, заплетающимся языком говорит Диб. — Ты так сильно сжимаешься, что иногда мне кажется, мой член в тебе навсегда останется. — И ты от этого кончаешь? — уточняет Зим, лениво переворачиваясь на спину и опуская взгляд, чтобы посмотреть, во что превратилась нижняя часть его тела. — Ну, я... — Диб делает ещё несколько шумных вздохов, прежде чем пробормотать последнее: — Иди к чёрту. Зим фыркает и обтирается одеялом. — Мазохист, — ставит он диагноз. — Не будь я мазохистом, я бы с тобой не связался, — привычно гаркает Диб в ответ. — Может, развяжешь меня наконец? — М-м-м... — намеренно громко мычит Зим, разглядывая его измученное, уставшее тело и постукивая по подбородку. — Я, конечно, могу... но зачем мне это? — Зим, — тем самым «я серьёзно» тоном говорит Диб, — я уже реально рук не чувствую. Страшно представить, сколько дней они у меня болеть после этого будут... —Ладно-ладно. — Зим театрально вздыхает, нехотя поднимаясь с кровати. — Только не ори, истеричка. — Это я-то истеричка? — возражает Диб, но замолкает, когда влажный язык скользит по его уху. — Это ты истеричка, — всё же договаривает он. Вздрагивает, когда на мочке уха смыкаются гладкие зубы. — Как скажешь, главное не истери. — Из ПАКа выскальзывает одна из ног и острым лезвием перерезает верёвку. Лишившись так долго сопровождающей его поддержки, Дибу не удаётся устоять на ногах, и он падает на пол коленями. — Уф, блин, — жалуется он. Зим поглядывает на него, возвращая свою спецформу на законное место. Мышцы рук гудят и ощущаются забитыми кинетическим песком, пальцы толком не слушаются. Диб сжимает и разжимает их, не без усилий и неприятного покалывания разминает запястья, прежде чем обретает достаточно контроля, чтобы снять повязку с глаз. Открывать их не полной темноте непривычно, однако... помещение, в котором он находится достаточно тёмное. Лишь слабое искусственное освещение позади высвечивает ему интерьер, прекрасно различимый даже когда всё расплывается в сплошное мутное пятно. Проходит секунда. Другая. Зим выжидательно поглядывает на него, защёлкивая крепления наплечников. – Зим. — Голосу Диба едва удаётся оставаться размеренным. — Дай мне очки. Зим делает шаг к столу, возвращается. Осторожно протягивает ему их. Диб нацепляет их на нос. Смотрит на стол. На кровать. Встречается с иркеном взглядами. Набирает полную грудь воздуха. — МЫ БЫЛИ В МОЕЙ ДОЛБАНОЙ КОМНАТЕ?! — орёт он, и Зим отшатывается, а антенны воинственно встают торчком. — Ну... ну да! Ты думаешь, мне не влом было тебя до базы тащить?! — ТЫ ПОЧЕМУ НЕ СКАЗАЛ, ГРЁБАНАЯ ЯЩЕРИЦА?! — А ТЫ НЕ СПРАШИВАЛ, ВОНЮЧАЯ МАРТЫШКА, И НЕ ОРИ НА ЗИМА!!! — ТЫ!.. — Диб резко захлопывает рот, и его лицо становится краснее, чем когда-либо, красным настолько, словно его голова сейчас взорвётся. Он с выражение чистого ужаса смотрит на стену напротив компьютерного стола. — Гэз... она дома?! — Я чё знаю, что ли. — Зим обиженно скрещивает руки на груди. Не разрывая зрительного контакта, он начинает медленно, боком отступать к открытому окну. — Я... ты... — Диб сжимает ладони в кулаки, по линзам пробегает молния, вены на лице вздуваются. — Ну, ладно... — Зим откашливается. — Это самое... Спасибозавечерпока! — Одним прыжком он достигает окна и выскакивает на свободу. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ЗИМ! — Полуголый и потрёпанный, Диб подскакивает к окну и орёт на весь район сбегающему пришельцу вслед. — Ага, слышала я, как ты его ненавидишь, — слышит он за стенкой усталый «Как же вы заебали» голос. Он собирается застрелиться.