Разговорчивый энигма
13 мая 2026 г., 15:58
Урок химии тянулся как жвачка. Жомарт смотрел в доску, но видел только белое пятно. Асанали не писал. Мама не отвечала.
— Ты грифель сломал, — тихо сказал Марат.
Жомарт посмотрел вниз. В пальцах — обломок карандаша. Он даже не заметил, как сжал.
— Да плевать.
Марат молча достал из пенала точилку, протянул. Жомарт не взял. Тогда Марат сам вытащил карандаш из его пальцев, заточил, положил обратно. Аккуратно. Без лишних касаний.
— Спасибо, — буркнул Жомарт.
— Пожалуйста, — ответил Марат. И добавил почти шёпотом: — Красиво точишь.
— Что?
— Грифель. Ровный получился.
Жомарт покосился на него. Марат смотрел в тетрадь, но на губах — лёгкая улыбка. Он врал. Ему было плевать на грифель.
Через пять минут Марат снова заговорил:
— У тебя ресницы длинные. Ты знал?
— Марат.
— Что? Просто факт. И кудри у висков светлее, чем на макушке. На солнце видно.
Жомарт сжал зубы. Отодвинулся на край стула.
— Отвали.
— Я не лезу, — спокойно ответил Марат. — Я сижу на своём месте. По заданию учительницы.
Учительница что-то писала на доске. Меловой скрип резал уши.
Марат наклонился чуть ближе. От него пахло мятой и бумагой.
— Знаешь, чего я не понимаю? — спросил он. — Почему ты с Асанали. Он же омега как Даяна. Такая же морока. А ты альфа. Мог бы выбрать кого-то… интереснее.
— Он не такой, как Даяна, — рыкнул Жомарт.
— А какой? — Марат прищурил узкие глаза. — Тихой стеной? Молчаливой тенью? Ты уверен, что это любовь, а не привычка?
Жомарт резко повернулся. Их лица оказались слишком близко. Марат не отшатнулся. Наоборот — чуть склонил голову, глядя снизу вверх. 150 сантиметров чистого спокойствия.
— Ещё одно слово про Асанали, — медленно сказал Жомарт, — и я пересажусь на первую парту. Прямо на глазах у всей школы.
— Не пересядешь, — улыбнулся Марат. — Потому что тебе нравится, что я на тебя смотрю.
— Тебе просто делать нечего.
— Возможно. — Марат взял ручку, повертел в пальцах. — Или возможно, мне нравится твоя злость. Ты когда злишься — щеки краснеют. Мило.
Жомарт отвернулся к окну. За стеклом — серая улица Сатпаева, тополя, пыль. Где-то там больница. Асанали. Который сказал «не приходи».
Марат не отставал:
— Ты ему нужен, он просит не приходить. Тебя это не бесит?
— Бесит.
— А я не попрошу не приходить. Если позову — приходи.
Жомарт выдохнул. Посмотрел на часы над доской. До конца урока — ещё двадцать минут.
— Ты странный, — сказал он. — Раньше ты молчал.
— Раньше ты не сидел со мной за одной партой, — ответил Марат. — Теперь сидишь. Удача.
Он уткнулся в тетрадь и замолчал. Но через минуту снова шепнул, не поднимая головы:
— Чёрный тебе идёт. Худи. Не снимай.
Жомарт не ответил. Марат тоже замолчал. Тишина затянулась на целых десять минут — до самого звонка.
Учительница вызвала к доске Рамину. Та встала, лениво потянулась и сказала:
— Я не учила.
— Два, — вздохнула учительница. Рамина пожала плечами и села обратно.
Марат за это время успел трижды посмотреть на Жомарта, один раз — поправить ручку на его парте (якобы случайно), и один раз — прошептать:
— Ты знаешь, что энигмы редкие?
— Знаю, — сквозь зубы ответил Жомарт.
— И что мы очень верные. Если выбрали кого-то — навсегда.
— Поздравляю.
— Я не к тому, — Марат улыбнулся одними глазами. — Я к тому, что твой Асанали — омега. Омеги иногда уходят. Или их забирают. А энигма останется.
Жомарт медленно повернул голову. Глаза в глаза. Чёрные кудри, смуглая кожа, жёсткая складка между бровями.
— Ещё раз скажешь что-то про Асанали — я тебя ударю. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Марат выдержал взгляд. Потом кивнул и отвернулся к окну.
— Понял, — сказал он спокойно. — Не буду про него.
Пауза.
— Буду про тебя.
Он замолчал до самого звонка. Но когда прозвенел долгожданный сигнал, Марат собрал вещи, встал и, проходя мимо, бросил:
— Ты красивый, когда злишься. Но ещё красивее — когда улыбаешься. Жаль, я это видел только на фото, где вы с Асанали на крыше.
И вышел.
Жомарт остался сидеть. В голове гудело. Телефон завибрировал — мама Асанали написала: «Приезжай после шестого. Он проснулся. Спросил про тебя».
Жомарт выдохнул. Встал. Напоследок посмотрел на пустую парту Марата.
И подумал: «Энигмы — психованные».
