Ревнивец

«Ревнивец» — сказала как-то Дианна, заливисто рассмеявшись, после его очередного недоуменного вопроса о том, почему их сосед при виде Мейкара внезапно находит срочные дела в доме, но стоит Дианне выйти на садовую дорожку, как он тут же вырастает у забора, готовый бесконечно обсуждать красоту её любимых гортензий. Сам Мейкар искренне не понимал, откуда жена взяла подобное определение, ведь он вовсе не терзался подозрениями. Ему просто были интересны причины странного поведения соседа, ведь допустить мысль, что его Дианна способна на преднамеренное кокетство или неверность, было невозможно. Она была для него не просто супругой, а святыней, идеалом женщины, бывшей с ним и в горе, и в радости. Она подарила ему шестерых детей и долгие годы оберегала их домашний уют, дожидаясь его со службы, никогда не давая даже малейшего повода для сомнений. Мейкар считал своим священным долгом оправдать её любовь всеми возможными способами. Мир рухнул в тот день, когда её не стало из-за осложнений после родов. Он никогда прежде не знал такой всепоглощающей пустоты, что разверзлась внутри него, но времени на то, чтобы просто запереться где-нибудь и оплакивать потерю, у него не было. На его руках осталась новорожденная малютка и еще пятеро детей, которым он был нужен гораздо больше, чем самому себе нужно было время для траура. Постепенно дни превращались в череду бесконечных забот: дом, быт и служба заполнили все пространство его существования, притупляя остроту потери. Но даже в этом плотном графике всегда оставалось место для того, что он считал своим неотложным делом. Как минимум раз в месяц Мейкар приходил, и по сей день приходит, к могиле жены, бережно ухаживая за ней и принося цветы, продолжая оберегать женщину, которая когда-то так нежно смеялась над его мнимой ревностью. После смерти Дианны он был убежден, что его сердце окончательно превратилось в выжженную пустыню, где более не прорастет ни одно живое чувство. Он полагал, что ни одна женщина и уж тем более ни один мужчина в целом мире не заставят его вновь ощутить ту нелепую детскую робость, что охватывала его на их самом первом свидании. Казалось немыслимым, что спустя столько лет, будучи уже дважды дедом и ожидая появления на свет третьего внука, он снова столкнется с этим волнительным трепетом, заставляющим сердце биться сильнее, совсем как в тот день, когда он собирался просить у отца Дианны благословения. Кто мог предположить, что жизнь так круто повернется два года назад, и в свои сорок девять лет он окажется во власти молодого любовника, перед которым будет готов едва ли не на коленях ползать. Конечно, ползать в переносном смысле, но если вдруг он однажды захочет увидеть его в таком положении, Мейкар едва ли найдет в себе силы отказать. Валарр был моложе его на целых двадцать пять лет и одно это осознание должно было отрезвлять, но самым пугающим и окончательно добивавшим остатки его здравого смысла, было то, что Валарр был ровесником его сына, а если быть до конца честным перед самим собой — он был мужем его сына, что превращало их отношения в нечто куда более запредельное. Мейкар был готов в одночасье стать самым ревностным прихожанином, уверовать в Бога и проводить каждое воскресенье в церкви, жертвуя баснословные суммы, лишь бы высшие силы помогли ему разорвать эту порочную связь. Он искренне надеялся, что в их затянувшейся истории наконец поставлена точка, когда Эйрион позвонил ему и сообщил, что они с Валарром передумали разводиться и теперь ждут второго ребенка. Казалось бы, вот она — маленькая, пусть и неожиданная, точка. Но, как выяснилось позже, у Валарра были совсем другие планы. Пусть на время беременности они перестали встречаться «как раньше», ограничиваясь рамками семейных посиделок, Валарр не прекращал ему звонить и писать, и Мейкар, вопреки всем своим обетам и голосу совести, просто не мог заставить себя ему не ответить. Ему даже не пришлось спрашивать, чей это ребенок, потому что ответ стал очевиден в ту же секунду, как только Висенья появилась на свет. По мере её взросления, их сходство становилось настолько поразительным, что его можно было заметить невооруженным глазом любому случайному прохожему. Для остальных членов семьи это сходство было удобным поводом для безобидных шуток о «сильных дедовских генах», но для Мейкара каждый такой комментарий превращался в игру на выживание, где очередная острота могла в любой момент спровоцировать настоящий сердечный приступ. Валарр и сам подливал масла в огонь, как-то заметив, что Висенья похожа на Рей как две капли воды, и добавил, что если кто-нибудь увидит их троих в парке, то ни у кого не возникнет сомнений в том, что перед ними отец и две его дочери. Действительно, а почему, собственно, не отец и дочери? У Валарра появилась совершенно особенная и явно доставляющая ему изощренное удовольствие привычка: он обожал вгонять Мейкара в краску, используя для этого самые нелепые и обезоруживающие способы. Он мог с совершенно невозмутимым видом заявить, что Мейкар чертовски горяч, и добавить с притворным удивлением, что искренне не понимает, как это до него никто не пытался «заарканить» такого мужчину. По вечерам он нередко присылал фотографии из душа, сопровождая их какой-нибудь пошлой подписью и неизменным игривым сердечком в самом конце, заставляя Мейкара забывать про сон. А однажды после секса Валарр и вовсе выдал нечто невообразимое, прошептав, что будь он замужем за Мейкаром, то, вероятно, вообще бы не переставал ходить беременным, настолько тот привлекателен и хорош в постели. В такие мгновения Мейкар отчетливо понимал, что шутки его ровесников о том, что «молодые любовники — верные вестники инфаркта», имеют под собой весьма веское основание. Несмотря на то что на здоровье он никогда не жаловался и его сердце всегда работало как отлаженный механизм, он был почти уверен: если этот механизм когда-нибудь и даст сбой, то причиной станет не возраст или стресс, а очередной пошлый намек или бесстыдная выходка Валарра. Его пульс то и дело пускался вскачь от этой смеси смущения и возбуждения, и он понимал, что балансирует где-то на грани. Называть их отношения «любовью» было неправильно, это слово казалось слишком правильным и чистым для их ситуации, но Мейкар бы бессовестно соврал самому себе, если бы попытался подобрать иное определение. Они давно перестали быть просто «любовниками», чьи отношения сводятся только к поспешной близости и сексу тайком от Эйриона. Их давно связывало нечто большее, поскольку они подолгу могли разговаривать по телефону, пока вокруг не было лишних ушей, и переписываться в течение дня, делясь не только сокровенным, но и самыми обыденными вещами. Валарр в принципе обладал удивительной способностью говорить часами, уютно нежась в его объятиях, а Мейкар, вопреки своей нелюбви к пустой болтовне, упивался звуком его голоса. Ему было совершенно неважно, о чем именно щебечет Валарр, лишь бы этот поток слов не иссякал. Он готов был слушать бесконечные истории о том, как некоторые эйчары больше заинтересованы в том, чтобы потешить свое самолюбие, нежели взять кого-то на работу, как Висенья намеренно достает Мейгора, который стоически терпит её несносный характер, или как его родители всерьез обеспокоены тем, что Матарис связался с дурной компанией. Мейкару нравилось быть частью его жизни и чувствовать безусловное доверие к себе, но иногда случалось, что Валарр упоминал вскользь Эйриона, и в тогда воздух в комнате словно густел. Ни Мейкару, ни самому Валарру это не нравилось; обсуждать его мужа и по совместительству своего же сына, находясь в объятиях друг друга, было неловко для них обоих, особенно если имя Эйриона всплывало в разговоре после того, как Валарр только что содрогался в руках Мейкара, выкрикивая его имя во время оргазма. Не упоминать и не говорить об Эйрионе было их негласным правилом, но порой тот делал или говорил что-то такое, отчего Валарр просто не мог молчать, как бы сильно он ни старался. Порой Мейкар искренне диву давался, как у них с Дианной могли вырасти настолько похожие друг на друга внешне, но при этом такие разные, дети. Он не мог припомнить ни одного случая, чтобы он позволил себе хотя бы намекнуть покойной супруге на недостатки её внешности или высказать недовольство приготовленной едой, раздувая из любой бытовой мелочи причину для ссоры. Для него это было за гранью понимания, ведь Дианна всегда была для него безупречной. Валарр никогда не жаловался, будучи слишком гордым для этого, но Мейкар сам проявлял инициативу, замечая, как любовник порой становится тише обычного и начинает задавать странные наводящие вопросы, неловко заглядывая ему в глаза. Как-то Эйрион в своей привычной манере заявил Валарру, что тот себя «подзапустил», и вслед бросил, что пока муж сидит дома с детьми, мог бы найти время заняться собой. Зная характер собственного сына, Мейкар прекрасно понимал, что эти «намеки» на самом деле таковыми не являлись — Эйрион вполне мог сказать мужу в лоб, что тот выглядит ужасно и ему пора с этим что-то делать. Валарр не давал себя в обиду, в этом плане Мейкар за него был спокоен, но все же понимал, даже у самого стойкого человека такие замечания оставляют неприятный осадок. Претензии Эйриона были ему непонятны, ведь он, как ни старался, не мог разглядеть в Валарре и малейшего изъяна. Он по-прежнему был красив и привлекателен, имел живой ум и мог поддержать любую беседу, а список того, что Валарр не умел или не понимал, был настолько ничтожен, что Мейкар ни секунды не сомневался — стоит ему захотеть, и он освоит любой навык в кратчайшие сроки. На фоне этого совершенства недовольство сына было бсурдным. Что именно могло смущать Эйриона? Едва заметные растяжки на бедрах и мягкость живота, оставшиеся после двух беременностей? Для Мейкара все это не имело значения, ведь даже с этими вводными Валарр выглядел по-настоящему чудесно, обладая особенной притягательностью, которую Эйрион, в силу своей заносчивости, просто не был способен оценить. Все это было настолько мелочно и незначительно, что до того смешно. Ему было искренне жаль, что он не имеет права открыто заступиться за своего зятя, поставить сына на место и заставить его прикусить язык. Но то, что он не мог выразить словами прилюдно, он с лихвой компенсировал наедине. Мейкар не переставал сжимать чужие бедра и ляжки, покрывая поцелуями каждый сантиметр живота, которого Валарр смущался, и который так не нравился Эйриону. Он притягивал Валарра к себе и горячо шептал ему в ухо, что для него он — самый красивый человек на всем белом свете, и никакие идиотские придирки этого никогда не изменят. Мейкар нередко задавался одним и тем же вопросом: как Валарр мог выбрать себе в любовники именно его? Как бы ужасно это ни звучало с точки зрения морали, у него был огромный выбор, и если уж ему так хотелось изменить Эйриону, он мог бы найти кого угодно, — того же Дейрона, — но вместо этого он предпочел его — сорока девятилетнего солдата на пенсии, который продолжает цепляться за службу как за единственное знакомое и понятное в этом мире, и к тому же, отца-одиночку, на чьем попечении все еще остаются четверо детей. Валарр с его внешностью и обаянием без труда мог бы отыскать себе кого-то более состоятельного и более молодого, кого-то более интересного и менее обремененного бытом большой семьи. Задать вопроса о том, что же он в нем нашел, Мейкар никак не решался, боясь услышать подтверждение собственным мрачным догадкам, что он Валарру нужен только для того, чтобы внести разнообразие в половую жизнь и время от времени отдыхать от общества ущербного мужа, а не потому, что он его любит привлекателен для него как человек. «Ревнивцем» — как когда-то в шутку окрестила его Дианна, Мейкар себя не считал и сейчас, даже находясь в некоем подобии отношений с Валарром. Логика его была проста: если в браке с Дианной он не видел смысла ревновать её к соседу из-за кустов гортензий, то и теперь не находил причин для ревности Валарра к его же мужу. Это чем-то напоминало сюжет какого-нибудь вечернего сериала, не имеющим отношения к реальности, ведь какой резон ревновать любовника к законному супругу, тем более когда этот супруг — твой родной сын? По крайней мере, именно так Мейкар пытался успокаивать себя, как например сейчас, глядя на то, как Эйрион, сидя на диване напротив, собственнически сжимает колено Валарра, пока тот послушно склонил голову ему на плечо. В комнате было шумно: Дейрон увлеченно расписывал очередную рабочую драму, жалуясь на наглого коллегу и смакуя подробности своей маленькой мести. Мейкару было абсолютно плевать, кому там нагрубил его сын и как он восстановил справедливость; все его внимание было сосредоточено на руке Эйриона, которая медленно поглаживала ногу Валарра и время от времени крепко сжимала коленную чашечку. Они выпили совсем немного, но Мейкар знал, что сын пьянеет до неприличия быстро. В такие моменты барьеры Эйриона рушились и он начинал позволять себе то, чего никогда бы не сделал в трезвом уме, например, не стал бы так откровенно лапать своего мужа на глазах у всей семьи и друзей. Он видел, как Валарр едва заметно сжимает челюсти, продолжая вежливо кивать Дейрону и делать вид, что увлечен рассказом, пока пальцы Эйриона забирались все выше по внутренней стороне бедра. Когда рука сына уже по-хозяйски сжала его ляжку, Валарр осторожно, но настойчиво перехватил его ладонь и вернул её обратно на колено. Смотреть на это и сохранять лицо стоило Мейкару колоссальных усилий. Одним своим видом он готов был устроить Эйриону выволочку похуже той, что сын получил в пятнадцать лет, когда его вызвали в школу разбираться с его поведением по отношению к одноклассникам. С одной стороны, Эйрион имел на это полное право — это был его муж и ничей больше, но с другой стороны, Мейкар слишком хорошо знал Валарра, и видел, как ему неприятно от таких публичных проявлений чувств. Мысль о том, чтобы сделать замечание и напомнить им, что они здесь не одни, не покидала его весь вечер. Мейкар пытался отговорить себя, убеждая, что это не его дело, но чем настойчивее и «ненавязчивее» Эйрион продолжал ластиться к Валарру, тем сильнее в нем крепло желание прекратить этот спектакль. — Я на кухню, — прерывает Дейрона Валарр, поднимаясь с дивана и быстрым шагом скрываясь за углом. Его уход выглядит естественным для всех, кроме Мейкара, который отчетливо считывает в этом жесте желание сбежать. Поведение Эйриона раздражает Валарра не меньше, чем его самого, но тот не из тех людей, кто станет прилюдно выяснять отношения или демонстративно сбрасывать руку мужа. Его уход вроде бы и прошел бесследно, и разговор продолжился, но Эйриону явно было мало просто приставать к мужу на глазах у всех. Почти сразу он бросает какую-то небрежную фразу и спешно уходит вслед за ним, заставляя присутствующих «понимающе» переглянуться и обменяться двусмысленными ухмылками. От этого коллективного осознания того, чем именно они могут заниматься на кухне, Мейкару становится по-настоящему тошно. Насколько странно будет выглядеть, если он пойдет следом? В конце концов, он пытается убедить себя, что в этом нет ничего предосудительного. Женатая пара, решившая тайком понежиться наедине — дело житейское, пусть это и очевидно для всех, но ведь в современном мире живем. Мейкар продолжает доказывать самому себе, что в его груди не клокочет ревность; ему просто претит подобное неуважение. Вести себя так в чужом доме, игнорируя хозяев и других приглашенных, как минимум, признак дурного тона. Разве у них нет для этого своего дома? А если дети начнут их искать? За мысль о детях он цепляется как за спасательный круг, находя в ней вполне логичное оправдание своему порыву. Подождав, пока Лионель и Дейрон окончательно увязнут в споре, кто из них сильнее напился на дне рождения первого, Мейкар встает. Ровным, бесцветным тоном он сообщает, что хочет проверить, как там дети, и направляется в сторону кухни, благо все в Баратеоновском доме находится в одной стороне. Сердце стучит в висках, пока он идет на звук приглушенных голосов, стараясь держать лицо. Замерев у самого дверного проема, Мейкар прижался плечом к стене, стараясь оставаться в тени коридора. Жаль, что он успел увидеть Эйриона, который уже успел прижать Валарра поясницей к кухонному столу. — А если кто-нибудь зайдет? — донесся до него приглушенный голос Валарра. — Пусть заходят, что в этом такого? — с пьяной самоуверенностью усмехнулся Эйрион, влажно целуя его в шею. Его ладони уже по-хозяйски пробирались под чужую одежду, водя ладонями по его бокам. — Эйрион, перестань, — выдохнул его любовник, упираясь рукой в плечо мужа, пытаясь создать хотя бы минимальную дистанцию. — Я серьезно. Я не хочу, чтобы кто-то зашел и увидел, как мы трахаемся прямо на столе. — Мне нравится ход твоих мыслей, продолжай, — игнорируя протест, Эйрион заткнул его поцелуем. Эта сцена не предназначалась для посторонних ушей, а для глаз Мейкара и подавно. Он понимал, что должен немедленно развернуться и уйти, что подсматривать за тем, как сын вожделеет собственного мужа — это верхушка айсберга. Он пытался убедить себя, что ему все равно, что их отношения с Валарром не дают ему права на собственнические чувства, но внутри все скручивалось в тугой узел, смотря на то, как Эйрион настойчиво подталкивает Валарра в грудь, заставляя его сесть на край стола и развести колени. — Все-все, перестань, — Валарр тихо рассмеялся, уклоняясь от очередного поцелуя. — Неужели ты совсем не соскучился? — обиженно протянул Эйрион, уткнувшись носом в его плечо, руками продолжая гладить его поясницу под свитером. — Очень, — беззлобно фыркнул Валарр, — но не до такой степени, чтобы делать это в чужом доме. — А где еще? То ты устал, то дети дома… Я, может, тоже хочу твоего внимания, — недовольно пробормотал сын и чувствительно прикусил кожу на изгибе его плеча. — На следующей неделе отвезем детей к моим родителям на все выходные, и тогда — я весь твой, идет? — Валарр мягко коснулся губами его скулы, но тут же напрягся, почувствовав, как рука Эйриона нащупала молнию на его джинсах. — Как думаешь, может отец будет не против забрать их к себе сегодня, а? — заговорщически улыбнулся Эйрион. И вот здесь Мейкар не выдержал. Он шагнул в кухню, остановившись прямо на пороге, и подчеркнуто громко прочистил горло. Эйрион, выругавшись под нос, нехотя отстранился, а Валарр мгновенно соскочил со стола, одергивая подол свитера, чтобы скрыть расстегнутый пояс джинс. Ни сын, ни зять не решались поднять на него глаза, сделав вид, что одному до жути интересен узор на плитке, а второму натяжной потолок. Мужчина прошел к раковине, всем своим видом демонстрируя свое неодобрение, и воду наливал себе специально медленно, заставляя их слушать мерное журчание струи, медленно выпил ровно половину и, не оборачиваясь, направился к выходу. — Занимайтесь этим дома, — отчеканил он, уже стоя в дверном проеме, и после короткой паузы, добавил: — И у меня завтра дела. Поставив эту жирную точку и лишив их надежды на свободный вечер, он коротким шагом дошел до гостевой спальни, чтобы проверить внуков. Убедившись, что все живы и здоровы, вернулся в гостиную, где спустя пару минут появились и Эйрион с Валарром. Они заняли свои прежние места на диване напротив, но теперь между ними была подчеркнутая дистанция, а Валарр и вовсе теперь старательно избегал встречаться с ним взглядом. Мейкар не мог отделаться от ощущения, что вся эта история — затянувшаяся игра, в которой ему отвели роль временного увлечения. А может, и правда, Валарру он нужен только ради хорошего секса на досуге? Он искренне не понимал, чем Эйрион мог не устраивать его в постели и не устраивал ли вообще. Они ведь прожили вместе несколько лет, встречались до брака — что могло так резко измениться? В голову лезли циничные, злые предположения: небось, парню просто захотелось любовника постарше, вот он и закрутил роман с отцом собственного мужа, чтобы далеко не ходить за острыми ощущениями. Ему было стыдно думать так о Валарре, ведь он знал, что тот совсем не такой человек. Он видел с каким трудом ему до сих пор дается сам факт измены, и как он мечется между ним и семьей, но необъяснимый всплеск эмоций, вызванный сценой на кухне, застилал взгляд, подбрасывая все новые и новые ядовитые подозрения. Вдруг Валарр скоро наиграется с ним, скажет «спасибо», поцелует на прощание и вернется к мужу и детям, как он неизменно возвращается после их свиданий? Мейкар всерьез задумался о том, чтобы прекратить эти встречи. В конце концов, они все равно их до добра не доведут, а для роли мимолетной интрижки молодого парня, разочаровавшегося в браке, он был уже не так молод. Хорошо, наверное, что все эти мысли исчезли в одно мгновение, стоило Валарру попросить о встрече всего через день. Едва двигатель машины заглох в полумраке подземного паркинга, как он, отбросив всякую скромность, оседлал его бедра, впиваясь в губы жадным поцелуем. Не может человек, для которого все происходящее временно, целоваться так пылко и выгибаться навстречу его рукам. Не может он с такой нежностью и желанием оставлять багровые засосы на его шее, а затем ломающимся голосом шептать, как сильно он скучал. Один только вид Валарра, скачущего на его члене на заднем сиденье авто, убеждал Мейкара в обратном. Эйрион мог быть его мужем и отцом его детей, но Мейкар был твердо уверен: такого Валарра видит только он один. Только с ним Валарр позволял себе так развязно и громко стонать, царапая кожаную обивку сидений у Мейкара над головой и ускоряя плавные, сводящие с ума движения бедрами. Только Мейкару Валарр позволял без предупреждения переворачивать себя на спину и трахать до вспыхивающих искр в глазах. Со стороны только слепой не догадался бы, почему тяжелый внедорожник так сильно раскачивается. Рядом с ним для Валарра больше не существовало ни возраста, ни родственных связей, ни морали, оставляя только чистое желание отдавать ему всего себя без остатка. Единственное, чего Мейкару категорически нельзя было делать, так это оставлять на его теле отметин, и каждый раз, когда на пике наслаждения его накрывало первобытное желание вгрызться зубами в это покрытое веснушками плечо, Мейкар сдерживался из последних сил, жалея об этом ограничении как никогда прежде. Лежать на узком заднем сиденье было неудобно и тесно, но это ничуть не мешало Валарру лечь на него сверху. Прижавшись щекой к его груди, он лениво перебирает растрепанные волосы Мейкара, расчесывая их пальцами. В машине невыносимо душно, капли воды рисуют на запотевших стеклах кривые линии, стекая вниз. Мейкар лениво сжимает его бедро, мерно поглаживая нежную кожу большим пальцем, пока в голове не всплыл тот вечер на кухне. — Как у вас дела с Эйрионом? — зачем-то вдруг спросил он. Валарр на мгновение замер, а затем медленно поднял голову, вопросительно выгнув бровь: — В смысле? — Ну, у вас все нормально? — Мейкар почувствовал, как неловкость кольнула изнутри, заставив его стушеваться под чужим взглядом. — Все в порядке, — немного погодя, ответил Валарр. — Давай не будем о нем говорить, пожалуйста. Получив в ответ короткий, согласный кивок, Валарр благодарно коснулся губами его ключицы и снова спрятал лицо на его груди, бережно приглаживая топорщащуюся ткань измятой рубашки. Ревнивцем Мейкар себя по-прежнему не считал, да и к чему ему были эти низменные чувства? Он был абсолютно уверен в искренности Валарра. В глубине души он знал, что превосходит собственного сына во многом, и ревновать к Эйриону как к мужчине или как к мужу казалось ему верхом идиотизма. Ведь в отличие от некоторых, Мейкар действительно знал, что Валарру нравится, а что нет. Он уважал его личные границы, никогда не делая ничего наперекор его воле, и именно это знание давало ему уверенность в том, чего никогда не будет у Эйриона.