Мы не ангелы, парень...

Роман сидит на широком подоконнике, поджав под себя ногу. Он прислонился затылком к холодному стеклу, белые волосы разметались по плечам и чуть прилипли к виску. На чердаке тепло и сухо, хоть за окном идёт ливень. Тяжёлые, крупные капли стучат по окну. От окна тянет свежестью и холодком, остужая забитую голову. Не радужными никак мыслями, стразами.... Гитара лежит на коленях. Рома держит её лениво, двумя пальцами, и перебирает струны не глядя. Разумом он где-то далеко, очень далеко... Хвост расслабленно лежит на подоконнике. Уши чуть наклонены — слушают не столько музыку, сколько тишину и дождь за окном. Внизу, этажом ниже, гремит посудой Альфред. Прямо на всю кухню и дом. Что-то готовит. Судя по запаху — что-то невкусное. Ну, по мнению самого русского. Роман улыбается, совсем чуть-чуть и начинает играть.

***

Ты открывал ночь,

Всё что могли позволить...

Маски срывал прочь,

Душу держал в неволе

Руки мерно перебирают струны, русский сильнее склонился над гитарой. Дышит ровно.

Пусть на щеке кровь,

Ты свалишь на помаду.

К черту барьер слов,

Ангелу слов не надо...

Голос звучит едва слышно — даже хрипло, давно не пел. Он словно просто дышит, а не поет. Но сердце уже поет, насыщается музыкой, бьётся быстрее Стёкла вибрируют в такт. Где-то под крышей скребётся мышь или ветка. Роман закрывает глаза.

А мы не ангелы, парень,

Нет, мы не ангелы.

Тёмные твари,

И сорваны планки...

Рука ускоряется, роман пристраивает ногой, вскидывая голову. Мотает ей, улыбаясь, а может скалясь. Но точно погружаясь в музыку.

Но, если нас спросят — чего бы хотели мы?

Мы бы взлетели...

Мы бы взлетели...

Он шепчет опустив голову, занавесившист волосами. Судорожно вздрагивает и сжимает сильнее гриф.

Ведь мы не ангелы, парень,

Нет, мы не ангелы.

Там на пожаре,

Утратили ранги мы.

Нету к таким ни любви, ни доверия...

Люди глядят на наличие перьев,

Мы не ангелы, парень...

Струны звенят сильнее. Роман чуть склоняет голову набок — так, чтобы щекой коснуться холодного стекла. Устало, выжжено. Хвост на подоконнике перестает вилять, спокойно укладываясь вдоль бедра. Кончик чуть подрагивает на последних аккордах. Но он не останавливается.

Сотни чужих крыш,

Что ты искал там, парень?

Ты так давно спишь,

Слишком давно для твари...

Голос дрожит, взрывается, звучат агрессивные нотки. Русский сжимает глаза, так, чтобы не текли слезы.

Может пора вниз?

Там, где ты дышишь телом

Брось свой пустой лист

Твари не ходят в белом

На словах "в белом" пальцы чуть давят на струны — резче, громче. Роман улыбается сам себе. Криво, чуть горько, но довольно. Белые волосы сползают на глаза, он сдувает их, без раздражения, скорее по привычке.

А мы не ангелы, парень,

Нет, мы не ангелы...

Пауза, хоть в мелодии ее и е должно быть. Роман судорожно вздыхает, втягивая воздух в лёгкие.

Тёмные твари...

Слишком грубо, сжав зубы.

И сорваны планки

Но, если нас спросят — чего бы хотели мы?

Он затихает. Замирает, сглатывает и опускает плечи.

Мы бы взлетели...

Мы бы взлетели....

Проигрыш. Слова не идут, только пальцы по привычке играют.

Ведь мы не ангелы, парень...

Шепот, почти не различимый.

Нет, мы не ангелы,

Там на пожаре...

Утратили ранги мы..

Голос снова прорезается, улыбка становится кривее, в глаза совсем не улыбаются...

Нету к таким ни любви, ни доверия...

Люди глядят на наличие перьев,

Мы не ангелы, парень....

Последний аккорд затихает. Роман не убирает пальцы — держит струны, пока звук не умирает сам. Тихо. Совсем тихо. Слышно только масляный радиатор — тук-тук-тук. И шаги на лестнице. Медленные. Тяжёлые. Роман не оборачивается. Только уши поворачиваются сами — ловят звук. — Знал, что ты здесь, — голос Альфреда. Низкий, родной, с некой язвинкой.. — Внизу слышно было. Дверь на чердак закрывается. Роман чувствует, как прогнулись половицы — США встал у него за спиной, почти вплотную. — Негромко играл, — отвечает Роман, всё ещё глядя в окно. — Слова были слышны. Пальцы чуть сжимают струны. Напряженно. Запястья ещё дрожат. — И? — И ты хорошо поёшь, когда думаешь, что никто не слышит. — Я всегда хорошо пою. — Да. Но когда не видишь меня — лучше. Ты меня стесняешься? Все ещё? Роман фыркает. Хвост дёргается на подоконнике. — Ты всегда лезешь. — Мне просто интересно. Альфред наклоняется. Кладёт подбородок на макушку Романа, все ещё стоя за спиной. Руки ложатся на перила по бокам от русского — не касаясь, почти обнимая, но не трогая. Просто чтобы быть рядом. — Тебе удобно так сидеть? — спрашивает Альфред в волосы. — Удобно. — Не холодно? — Уютно. — Не дует в шею? — Альфред. — Что? — Заткнись и посмотри сюда. Роман медленно, очень медленно откидывает голову назад. На грудь США. На плечо. Затылком утыкается в ямочку между ключиц. Уши теперь видны — оба. Одно почти касается щеки Альфреда. Они мило топорщатся и дёргаются, пушистые и мягкие. США смотрит сверху вниз. — Это приглашение? — тихо. — Просто смотреть. Не трогать, я сегодня не расположен к лапанью. — Хорошо-хррошо, злюка. Они замирают. Тишина. Роман закрывает глаза. В руках — всё ещё гитара. Альфред не двигается — тяжёлый, тёплый, пахнет каким-то соусом и древесиной. Хвост сам собой поднимается с подоконника — и медленно, лениво бьёт по запястью Альфреда. Тот не дёргается. Не смеётся. Просто стоит. Секунд двадцать. Может, минуту. — Ты так и будешь стоять? — шёпотом, не открывая глаз. — Ты будешь так сидеть? — Это мой чердак. — Это мой подоконник. — А я — твой. Роман открывает один глаз. Щурится. Фиалковые, но на свету почти прозрачные. — Это тебе кто сказал? — Сам придумал. — Врёшь. — Немного. Роман улыбается. Потом одной рукой — той, что не на грифе — тянется назад. Нащупывает затылок Альфреда. Тянет вниз. Американец не сопротивляется. Наклоняется немного их дыхание смешивается. — Ты пахнешь луком, — шепчет Роман, — вонючка. — Я готовил. — Зачем? — Ты не ешь целый день. — Я не хочу есть... — А теперь? — Может быть. Альфред не целует — ждёт. Глаза в глаза. В трёх сантиметрах. Роман прикрывает веки — медленно, как кот, который решает, стоит ли доверять. — Целуй давай, — выдыхает он. — надоел так пялится. Альфред целует. Осторожно. Сначала в уголок губ — пробуя. Потом — накрывая целиком. Одна рука Альфреда остаётся на перилах, вторая — ложится на хвост, гладит у самого основания. Роман мычит в поцелуй — низко, довольно. Гитара тихо звякает на коленях. Они целуются долго. Неторопливо. Так, будто время на чердаке замерло. Когда отрываются, Рома утыкается носом в щёку Альфреда. Трётся. Как кот. Уши расслаблены. — Есть хочу, — шепчет он в кожу. — Пойдём вниз. — Не хочу вниз. — Я принесу. — Ты и так принёс бы. — Несу. Альфред целует его в висок. Отстраняется. Идёт к двери. На пороге оборачивается. — Не улетай без меня, ангел. Рома смотрит на него. Белые волосы горят в сумерках. Глаза — фиалковые, тёмные, огромные. — Я не ангел, — говорит он. — Знаю, — отвечает Альфред. — Тем и дороже. Дверь закрывается. Роман остаётся на подоконнике. Гладит струны. И хмыкает, почти не слышно, снова проводя руками по струнам. — А мы не ангелы...