Всё не так, как кажется

На самом деле, это сопровождало Шейна всю его карьеру. Начиная с его первого обидного поражения сборной России на родном льду и заканчивая сегодняшним матчем против Торонто, в котором у «Вояджеров» получалось всё. И где-то между этими двумя точками уместилось почти десятилетие его жизни, заполненное одним и тем же повторяющимся мотивом, который Шейн когда-то счёл совпадением, потом странностью, а потом просто принял как неизбежный фоновый шум своей карьеры. Если задуматься, это абсолютное сумасшествие. Любому другому бы уже давно надоело. Любой другой бы бросил эту глупую затею уже после года тотального игнора. Наверное, именно поэтому Илья Розанов был одним из лучших игроков лиги. Он не сдавался. И не менял траекторию своего настойчивого крестового похода в сторону Шейна Холландера. Что такое год, если он занимался этим уже почти девять лет, и, по мнению многих фанатов, был готов заниматься ещё столько же? Девять лет — это срок, за который успевают смениться тренеры, распасться чемпионские звенья и появиться новые восходящие звёзды, а Розанов всё с той же безумной регулярностью продолжал появляться в жизни Шейна с неизменным: — Холландер, может после игры? Иногда Шейну казалось, что если Розанов однажды перестанет упоминать его в интервью, твитах и подкастах, мир просто даст трещину где-нибудь по центру. Потому что за эти годы это стало чем-то настолько фоновым и постоянным, что мозг перестал воспринимать это как странность и начал воспринимать как погодное явление. Как снег зимой. Как дождь осенью. Как то, что Илья Розанов снова где-то сказал «Шейн Холландер». Шейн, наверное, даже мог бы сказать, что в какой-то мере гордится Розановым. Правда. Никто не говорил о нём так много, за исключением родителей и близких друзей типа Хейдена. Но на то они и близкие друзья. А Розанов… Розанов не был ни тем, ни другим. Розанов был отдельной, очень шумной категорией человеческих существ, которые почему-то решили посвятить часть своей жизни тому, чтобы делать Шейна главным героем своих ответов журналистам. И самое ужасное — Илья делал это чертовски искренне. Так же, как и сам Шейн когда-то. Он хорошо помнил тот момент, когда подошёл к Розанову перед своим первым в жизни важным финалом и пожал тому руку. Помнил неловкую вежливость, пару дурацких фраз и собственное желание выглядеть взрослым и профессиональным. И очень хорошо помнил, что произошло сразу после этого. Шейн был так молод и наивен. Воспринял поражение как конец света. Никак не мог успокоиться и всё повторял, что это его вина. Что он каким-то идиотским образом своей доброжелательной болтовнёй перед игрой буквально благословил Розанова на бенефис всей его жизни. Шейн прекрасно осознавал, что был очень, очень глуп. За столько сезонов в лиге у него было полно поражений, от которых не рушился мир и не заканчивалась жизнь. Это часть игры. Нынешний Шейн Холландер это понимал. Шейн Холландер образца две тысячи девятого года был абсолютно уверен в том, что с Ильёй не стоит разговаривать. Не стоит больше испытывать судьбу. Не стоит снова запускать эту странную цепочку событий, которую его тревожный мозг однажды зачем-то решил посчитать законом природы. Вся эта глупость должна была закончиться уже тогда. Шейн должен был понять, что его успехи в хоккее не зависят от того, что он кого-то демонстративно не замечает. Но потом он ушёл в полный игнор на афтерпати после драфта и ещё на нескольких официальных мероприятиях — и выиграл трофей со сборной. Ровно через год сборная Канады, благодаря двум потрясающим голам Шейна, взяла реванш, и тревожный мозг довольно потер руки, окончательно закрепляя самую нелепую причинно-следственную связь в истории профессионального спорта. И, несмотря на то, что Шейн через несколько лет взял два Кубка Стэнли подряд, с этим моментом триумфа не могло сравниться ничто. Абсолютно ничто. Он до сих пор помнил, как сорвал с себя шлем и как его тут же смели в одну огромную счастливую кучу партнёры по команде. Его буквально утопили в чужих руках, перчатках и криках. Ледяной воздух обжигал лицо и в груди было так громко и светло, что хотелось смеяться и орать одновременно. Это было потрясающе. Шейн смотрел на проезжающего мимо Розанова, который сокрушённо качал головой, и не смог сдержать короткой победной ухмылки человека, который наконец-то отыгрался. О, что за прекрасная жизнь. Чтобы одерживать верх над Розановым, нужно всего лишь не разговаривать с ним? Звучит как самый лёгкий план в его жизни. Шейн легко с этим справится. И он действительно справлялся. Это было не так сложно. Учитывая, сколько игроков в лиге предпочитало игнорировать Розанова из-за его бесконечно острого языка, Шейн не то чтобы прикладывал много усилий. Ситуацию немного усложняло то, что Илье было плевать на других игроков. А на Шейна не было. Он будто поставил перед собой цель: сначала разговорить, а потом утащить Шейна Холландера куда-нибудь посидеть после игры. И не переставал делать всё, чтобы её добиться. Шейн не особо понимал, зачем ему это. У Ильи хватало друзей, а о внимании прессы к нему не приходилось и говорить. Он точно был самым любимым хоккеистом для журналистов. Чего точно было не сказать о Шейне. Он часто видел комментарии в соцсетях о том, что интервью с его участием самые скучные. И, несмотря на то, что работой Шейна было играть в хоккей, а не развлекать журналистов, его это немного задевало. Потому что никто не любит читать про себя, что он — человеческий эквивалент пресной овсянки. А потом начало задевать кое-что ещё. Это был обычный матч против «Рейдерс», и он складывался просто ужасно. Несмотря на то, что именно Монреаль был действующим обладателем Кубка Стэнли, Бостон начал новый сезон просто феноменально. Илья набрал пять плюс три уже после двух туров, и это было… вау. Шейн никогда бы никому не признался, но он искренне восхищался Розановым. Никто не давал ему столько мотивации, сколько давал этот русский. Никто не бесил его так продуктивно. Это восхищение приходилось тщательно упаковывать в раздражение, сарказм и привычное «пошёл ты нахер», иначе пришлось бы признать очевидное — он постоянно сравнивает себя с ним. Смотрит статистику. Проверяет хайлайты. Ненавидит тот факт, что знает, как именно Розанов двигает плечом перед броском. К началу третьего периода «Метрос» проигрывали 2–3, и это была целиком и полностью заслуга Драпо. Он делал сумасшедшие сейвы и отдавал всего себя, чтобы «Вояджеры» не опозорились. Но его энергии и сил не могло хватить на шестьдесят минут, так что к середине последней двадцатиминутки они уже горели 2–5. Шейн был настолько эмоционально и физически выжат, что у него не осталось сил даже на злость. Он просто хотел, чтобы финальная сирена отгремела как можно быстрее. Розанов же очевидно желал, чтобы этот матч не закончился никогда. Его бешеная энергия отравляла Шейну жизнь. Он всё никак не мог заткнуться. Раз за разом впечатывал Шейна в борт и болтал. Выигрывал у него вбрасывание и болтал. Прокатывался мимо и всё равно умудрялся что-то бросить через плечо. Шейн не мог точно сказать, что его утомило больше: сама игра или бесконечный голос Розанова с ярко выраженным акцентом, который умудрялся пролезать сквозь шлем, сквозь шум трибун, сквозь собственное дыхание, уже сбившееся и злое. Иногда Шейну казалось, что Розанов вообще играет исключительно ради возможности говорить, а хоккей использует просто как удобный повод находиться достаточно близко, чтобы его нельзя было игнорировать. В какой-то момент Илье надоело разговаривать со стеной и он переключился на Хейдена. Шейн мог с уверенностью сказать, что Пайк был вторым любимым объектом издевательств Розанова. А может быть, даже и первым. Розанов его «обожал». И, наверное, это было логично, потому что Хейден никогда не умел молчать. Он всегда отвечал и обычно всегда с треском проигрывал в словесной перепалке Розанову, для которого английский даже не был родным, чёрт возьми. Этот факт делал происходящее ещё более унизительным. Но в тот раз всё было по-другому. Была остановка матча из-за проброса, и Розанов вдруг подкатился к ним, разрушая всю спокойную атмосферу короткой передышки. Шейн закатил глаза, уже открывая рот, чтобы послать его куда подальше, но тот даже не посмотрел в его сторону. — Пайк, — радостно сообщил Илья, словно встретил своего старого знакомого в очереди за кофе. — Ты сегодня самый полезный игрок нашей команды. Хейден хмыкнул. — Твой английский всё хуже и хуже, Розанов. Мы в разных командах, идиот. — Именно поэтому ты и самый полезный. Ты помогаешь нам чаще, чем своим. Он весело подмигнул Хейдену, а тот в ответ раздраженно закатил глаза. Это выглядело очень естественно. Шейн и не знал, что они могут вот так непринужденно общаться. Не знал и не планировал узнавать. — Да ладно тебе, — Розанов дружелюбно хлопнул Хейдена по плечу. — Сегодня вся твоя команда играет настолько дерьмово, что ты даже не выделяешься. Я почти забыл, что ты худший игрок лиги. Думаю отправить твоей жене букет цветов. За стойкость и преданность. Это же надо столько лет смотреть на твою игру и не уйти. Хейден резко толкнул его в грудь. — Даже не думай, Розанов. Клянусь, я сломаю тебе ноги, если ты сделаешь что-то подобное. Илья расплылся в довольной улыбке, совершенно не впечатлённый угрозой. — Ого. Звучит как ревность. — Звучит как твои последние секунды на двух ногах. Розанов усмехнулся, чуть склонил голову и лениво протянул: — О, смотрите-ка, худший игрок лиги угрожает. Мне страшно. Очень. Уже дрожу. — Тебе стоит, — сухо ответил Хейден. — Я серьёзно. — Расслабься, Пайк. Я же знаю, что ты стараешься. Просто не всем дано хорошо играть в хоккей. — Я взял два Кубка подряд. — О, правда? Ты тоже приложил к этому руку? Хейден фыркнул, но уголок его рта дёрнулся вверх, и это было так неожиданно, что Шейн сначала решил, что ему показалось. Но нет. В следующую секунду Хейден широко улыбнулся, снова толкая Розанова по плечу после какой-то его очередной мудацкой реплики. Шейн перестал вслушиваться в то, о чём они говорят. Он продолжал смотреть на Хейдена и непроизвольно хмуриться. Хейден уже не просто улыбался — он вдруг весело рассмеялся на какую-то — Шейн был абсолютно уверен — совершенно тупую шутку Розанова. Тем самым коротким живым смехом, который обычно появлялся например рядом с Джей-Джеем, когда всё становилось простым и понятным. Легко и без напряжения, будто это был не человек, который только что назвал его худшим игроком лиги и пообещал отправить цветы его жене, а старый знакомый, с которым они уже сто лет перебрасываются одной и той же дурацкой шуткой. Будто весь этот поток оскорблений — просто их язык общения, и оба его прекрасно понимают. Шейн ощутил себя ещё более странно, когда перевёл взгляд на Розанова. Тот улыбался в ответ — спокойно и открыто, без своей привычной ухмылки, будто происходящее доставляло ему искреннее удовольствие. Будто они и правда знакомы тысячу лет. Какой-то бред, честное слово. Шейн моргнул, пытаясь поймать мысль, которая ускользала, и чем больше на них смотрел, тем сильнее внутри нарастало иррациональное, совершенно глупое чувство, которое невозможно было объяснить логикой. Что-то неприятно тянуло под рёбрами, как если бы он пропустил что-то важное и теперь не мог понять, когда именно это произошло. С чего бы ему вообще завидовать Хейдену? Розанов каждый чёртов раз звал его куда-нибудь после матчей. Каждый раз. Без исключений. И всё равно Шейну вдруг страшно захотелось оказаться на месте Пайка. Стоять вот так близко. Перекидываться репликами без пауз и вежливых формулировок. Без этой дурацкой дистанции, которую он сам же каждый раз и выстраивал. Когда игра возобновилась, Шейн никак не мог выкинуть это из головы. Он играл на каком-то автопилоте, но, к счастью, этого никто не заметил, потому что они и так играли дерьмово всю игру. На последней минуте Розанов вколотил в ворота несчастного Драпо ещё одну шайбу, поставив жирную точку в этом кошмаре. Трибуны взорвались радостным шумом, который Шейн воспринял как окончательное подтверждение того, что этот вечер нужно просто пережить и забыть. После дежурных рукопожатий, когда длинная цепочка игроков медленно ползла вдоль борта, механически пожимая чужие ладони и бормоча одинаковые короткие фразы, Розанов привычно позвал Шейна где-нибудь посидеть, а Шейн привычно послал его нахер. Только в этот раз почему-то ужасно неохотно, будто слова застревали в горле и звучали неубедительно даже для него самого. — Вы теперь с Розановым друзья? — нахмурившись, спросил Шейн, когда они с Хейденом выходили из арены и наконец-то остались одни. Он ждал, что Хейден кинет на него крайне оскорблённый взгляд. Он должен был это сделать. Шейн назвал Розанова другом Хейдена! Это просто возмутительно! Но вместо этого Хейден вдруг скривил губы в подобии какой-то улыбки, и это выглядело настолько не по сценарию, что Шейн на секунду даже растерялся. Да что за чёрт происходит вообще? — Нет, — ответил Хейден, и Шейн облегчённо выдохнул. Слава богу. Они не друзья. Этот странный разговор был просто случайностью. — Но теперь я ненавижу его меньше. Шейн нахмурился. — Это еще почему? Хейден зыркнул по сторонам, словно боялся, что кто-то может услышать то, что он собирается сказать, и понизил голос: — Помнишь историю с отравлением Руби? Шейн кивнул. Ещё бы. Это было просто ужасно. Маленькая, бледная, обессиленная девочка, которая выглядела так, будто из неё выжали всё до последней капли. Её тошнило несколько часов подряд, и она выглядела почти прозрачной на фоне огромной больничной кровати, но всё равно упрямо пыталась улыбаться взрослым, которые вокруг неё откровенно паниковали. — В общем, ты же знаешь, что об этом прознали журналисты и накатали несколько статей, — продолжил Хейден, криво усмехнувшись. — Там не было ничего такого, но меня страшно раздражает, когда они пишут что-то про мою семью. Он провёл ладонью по затылку и на секунду замолчал. — И в общем… Розанов, видимо, прочёл одну из этих статей и написал мне. — Что написал? — с искренним любопытством спросил Шейн. — Ну, там было много всего, — расплывчато ответил Хейден. — Общий смысл такой, что ему очень жаль, и что он знает, как это ужасно, потому что у него есть племянница, которая тоже однажды сильно отравилась. Он тогда остался с ней один, а скорая ехала целую вечность. Ей было так плохо, а он ничем не мог ей помочь, кроме как гладить её по спине и шептать какую-то успокаивающую ерунду. Написал, чтобы я себя ни в чём не винил и обязательно подал в суд на ту сеть доставок. Шейн остановился так резко, что Хейден сделал ещё несколько шагов вперёд и только потом заметил, что остался один. Тишина между ними растянулась и стала какой-то странно тяжёлой. — Подожди… — медленно выдохнул Шейн. — Мы сейчас точно про Розанова говорим? — Я сам был в шоке, — признался Хейден. — И всё еще в диком напряжении, несмотря на то, что с Руби уже было всё хорошо. И, конечно, я должен был послать его куда подальше, но как я мог? Он написал такие хорошие слова. И, в общем, я.., — он запнулся, словно ему физически трудно было произнести эти слова вслух. — Ты — что? — настороженно спросил Шейн. — Типа, ну, поблагодарил его? — пожал плечами Хейден. — Я написал ему «спасибо». И еще зачем-то добавил, что Руби уже в стабильном состоянии. А он, вместо того, чтобы завершить диалог, вдруг спросил, что Руби любит больше всего. Типа он хочет купить это для нее. Шейн ошарашенно распахнул глаза, а Хейден закивал, словно поддерживая мысль о том, что «да, я тоже в шоке, чувак». — Я не думал, что он это серьёзно. Я усмехнулся и написал ему про огромный кукольный дом, который Руби клянчит уже полгода. Мы с Джеки уверены, что это слишком дорогая штука для её возраста. И в конце концов, помимо нее у нас еще есть дети. Я подумал, что Розанов увидит цену и покончит со своим добродушием. Что он лучше потратит эти деньги на… типа клубы, алкоголь, девушек? — Он что, реально купил Руби этот домик? — вырвалось у Шейна громче, чем он планировал. — Можешь себе представить? — нервно усмехнулся Хейден. — Чёрт его знает, откуда он узнал мой адрес, и это меня, если честно, немного пугает, но через пару дней курьеры привезли три таких! И записку от Розанова, где он извиняется и говорит, что они все такие милые и он не смог выбрать что-то одно. И что у нас очевидно будет еще детей шесть, так что это не лишнее. Шейн несколько раз моргнул. Это определённо был самый странный разговор с Хейденом за последние годы. Мысли в голове лениво сталкивались друг с другом и разъезжались, не желая складываться в нормальную картину мира, где Илья Розанов покупает чужим детям кукольные дома и пишет трогательные сообщения о своём травмирующем опыте. — Я тоже до сих пор в шоке, — продолжил Пайк. — Руби визжала так, будто выиграла Олимпиаду, обнимала эти домики и заявила, что выйдет за них замуж. Я снял это безумие на видео и отправил Розанову, а он написал, что сейчас расплачется от того, какая она милая. Он тихо выдохнул. — Это какое-то безумие, правда? Шейн кивнул. Совершенное безумие. Не то чтобы он думал, что Илья во всех сферах ведёт себя как полный придурок, но точно не ожидал от него чего-то подобного. А если и ожидал, то был уверен, что Розанов выложит это в сторис, чтобы в очередной раз напомнить всем о том, какой он нереально крутой парень. — Почему ты не рассказывал мне об этом? — спросил Шейн. — Это было три месяца назад. — Не знаю. Это ведь странно, да? Мне самому дико от этого. Но я правда стал ненавидеть его меньше. Сложно продолжать считать человека полным мудаком, когда он ни с того ни с сего делает что-то подобное. Даже то, что он вдруг спросил у меня о состоянии моей дочери, озадачило меня, а уж этот подарок… Я до сих пор не понимаю, как к этому относиться. Шейн кивнул. Они коротко попрощались, когда дошли до своих парковочных мест. Шейн сел в машину и, нахмурившись, сжал руль. Хейден был его лучшим другом, и Шейн обожал его детей. Он играл с ними, строил крепости из подушек, читал сказки и позволял им рисовать у себя на руках фломастерами. Но даже он никогда не покупал им кукольный дом размером с холодильник. Злость прошлась по телу тяжёлой горячей волной. Чёртов Розанов решил посоревноваться с ним ещё и в этом? Какой же мудак. На следующей неделе Шейн заявился в дом Пайков и вытаскивал из багажника пакеты и коробки так долго, что это уже начинало выглядеть как плохо спланированная благотворительная акция. Жест Розанова вообще ничего не значит. Ха. Джейд и Руби его даже не знают! Так что Шейн победно улыбнулся, когда девочки кинулись его обнимать, повисая на шее и одновременно пытаясь заглянуть в пакеты. Дом мгновенно наполнился визгом, шуршанием упаковки и тем самым уютным хаосом, который возникает, когда детям разрешают открывать подарки. А Хейден стоял рядом и озадаченно хмурил брови, прекрасно понимая, что именно стало причиной этого внезапного приступа щедрости. — Ты серьёзно? — тихо спросил он. — Что? — невинно отозвался Шейн, даже не оборачиваясь. — Я просто заехал в магазин. — В семь магазинов подряд? Шейн пожал плечами и наконец повернулся к другу. — Я люблю твоих детей, — честно сказал он. «Больше, чем чёртов Розанов» — так и вертелось на языке, но Шейн сумел сдержаться. Хейден смотрел на него ещё пару секунд, а потом тихо рассмеялся и покачал головой.

***

Шейн понял, что ведет себя как глупый ребенок, через несколько месяцев после того, как притащил девочкам Хейдена горы игрушек. Это случилось в тот момент, когда Розанов подкатился к нему после Матча всех звёзд, в котором они впервые играли в одной команде. Шейн нервно отвёл взгляд. Чёртов Розанов сегодня был таким приятным. Был таким добродушным и открытым с Шейном, что тот перманентно ждал какого-то подвоха. Розанов пасовал на него, мягко улыбался и крепко обнимал после результативной комбинации, будто это было самым естественным делом на свете, будто они делали так каждую игру на протяжении последних десяти лет, будто между ними никогда не существовало ни дистанции, ни напряжения. А после третьего гола и вовсе приобнял Шейна за плечи и поцеловал в боковую часть шлема. Это было так неожиданно, что Шейн невольно затаил дыхание и понадеялся, что за экипировкой не видно его смущённого выражения лица. Предательская волна тепла хлынула вверх по шее и ударила в затылок, заставляя его резко отвернуться и сделать вид, что он срочно должен проверить клюшку, перчатки, лед под коньками — что угодно, лишь бы не смотреть на Илью ещё пару секунд. Шейн всю игру краснел и старался быстрее вернуться на свою позицию. Быстрее оказаться как можно дальше от Розанова. Он прекрасно понимал, что портит всю малину лиге — их специально поставили в одну команду, чтобы показать как можно больше их взаимодействия, а Шейн снова делал то, что умел лучше всего: всеми правдами и неправдами избегал Розанова. Только теперь это было не привычной глупой упрямостью, которой он годами оправдывал своё поведение, а почти отчаянной необходимостью держать дистанцию, потому что дистанция внезапно стала вопросом самосохранения, единственным способом удержать голову над водой и не утонуть в том, что он пока не сумел бы даже правильно назвать. Илья стал его волновать. Так сильно, что в какой-то момент Шейну стало физически тяжело находиться рядом с ним, словно тело реагировало быстрее мозга и начинало паниковать раньше, чем он успевал придумать себе логичное объяснение происходящему. Наверное, он стал ощущать это особенно остро, потому что наконец-то признался. Признался себе и признался Хейдену. Он произнёс эти два слова громко и прямо в лицо лучшему другу и почувствовал облегчение, которое не испытывал даже тогда, когда забивал на последних секундах овертайма и выводил команду в следующий круг плей-офф. Облегчение было таким глубоким, что у него дрожали руки. Кажется, Хейден испытал примерно такое же облегчение, потому что шумно выдохнул и сразу же заключил Шейна в объятия. Шейн уткнулся ему в плечо и позволил эмоциям прорваться наружу. Это была долгая ночь. И даже её не хватило, чтобы выговорить всё, что накопилось на душе за годы страха и борьбы с самим собой. Оказывается, с принятием себя приходит не только облегчение, но и невозможность больше притворяться, что ничего не происходит. Всё, что раньше можно было спрятать под ковёр, теперь лежало посреди комнаты и смотрело прямо на него. Так что Шейн плохо справлялся. А Розанов не помогал совершенно. Он всё улыбался и будто весь светился изнутри, счастливый наконец-то сыграть в одной команде. Шейн бы сказал что-то приятное в ответ, если бы не был так напряжен. Это была катастрофа. Тихая, незаметная для всех вокруг, но очень громкая внутри него. Широко улыбаясь, Илья подкатился к нему после матча и легко ударился своим плечом о его. Контакт вышел коротким и почти невесомым, но Шейн всё равно почувствовал его слишком отчётливо. — Хороший гол, капитан. Шейн машинально кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом. Ему сейчас нужен был Хейден. Вот уж кто быстро бы отвадил Розанова, позволив Шейну перевести дыхание. Но, к огромному сожалению Холландера, Хейдена никогда не приглашали на Матч всех звезд, так что помощи ждать было не от кого. — Да, спасибо, — просто отозвался Шейн, мысленно умоляя Илью уехать. Но у того были другие планы. — Мы сегодня играли в одной команде. И разгромно выиграли, — озвучил Розанов очевидную мысль. — Может, настала пора наконец согласиться выпить со мной после игры? Что-нибудь безалкогольное, конечно. Шейн прикрыл глаза, на секунду почувствовав себя глупой фанаткой. Он понятия не имел, как Розанов это делает, но от него буквально несло чёртовыми феромонами. Или чем-то подобным. Шейн не мог объяснить своей реакции на этого человека последние месяцы, но это было ужасно. Как будто в лиге не было парней поприятней, на которых Шейн мог бы втихаря пускать слюни. Как будто Розанов не был заядлым гетеросексуалом, который менял девушек как перчатки, и вообще не должен был вызывать у него никаких реакций, кроме спортивной злости. — Найди себе компанию поприятнее. Я же скучный, — съязвил Шейн, наконец поднимая глаза и нервно сглатывая накопившуюся от напряжения слюну. — Так докажи мне обратное, Холландер, — подмигнул Илья. — И уже завтра я расскажу прессе, что ты очень веселый? Если ты постараешься, конечно. Он приобнял Шейна за плечи и наклонился ближе. — Всего один напиток. Я даже не буду раздражающе очаровательным. Ну… постараюсь. — Пошёл ты, — усмехнулся Шейн и неохотно оттолкнул его от себя. Илья рассмеялся. — Ну так что, во сколько ты будешь свободен сегодня? — Ни во сколько, — отбил Шейн. — У меня плотный график. Выражение лица Ильи тут же переменилось. Он устало вздохнул и нахмурился. — Серьезно, Холландер? Да что с тобой, блять, не так? Шейн мог бы поклясться, что услышал в чужом голосе чистую грусть без всяких примесей. — Не хочу давать тебе повода говорить обо мне всякое дерьмо. Илья прищурился и сжал челюсти. — Напомни, когда я говорил о тебе какое-то дерьмо. Шейн послушно открыл рот с желанием припомнить всё, что писал и говорил о нём Розанов все эти годы, но тут же нахмурился и закрыл его обратно. Мозг судорожно перебирал воспоминания и ничего не находил. Шейн в шоке уставился перед собой. И правда. Розанов за эти годы никогда не говорил о нём чего-то откровенно плохого. Да, он писал, что Шейн всегда второй и называл его скучным и невежливым, но еще он признавал его достойным соперником. Он поздравлял его с победами и всегда публично поддерживал после травм. Он даже однажды писал, что хотел бы выиграть Кубок вместе с Шейном. А ещё он переживал за ребенка Хейдена и отправил ей несколько классных домиков, в которые Шейн сам тайком влюбился, когда девочки звали его играть. — Вот именно, — расстроенно пробормотал Илья, прерывая поток размышлений Шейна. Он окинул его быстрым взглядом, и, разочарованно покачав головой, стремительно покатился к раздевалкам. Шейн смотрел ему в спину и думал о том, что, наверное, стоит догнать Розанова и извиниться. Сказать, что он идиот, раз столько лет не замечал очевидного. Самому позвать его посидеть вечером и поговорить. О чём-то. Но вместо этого Шейн просто смотрел ему вслед и хмурил брови. Что-то определенно пошло не так.