Где затихает ветер

Холодный ветер поместья Бабочки пробирал до костей. Санеми Шинадзугава ненавидел это место — здесь всегда пахло лекарствами, смертью и той раздражающей тишиной, которая наступала после того, как Шинобу заканчивала свои нравоучения. Но больше всего он ненавидел то, что именно здесь ему приходилось сталкиваться с ним. Гию Томиока сидел на краю веранды, глядя на пустой сад. Его спина была прямой, как натянутая струна, а взгляд — таким же отсутствующим, как и всегда. Санеми, чье тело было испещрено свежими бинтами после тяжелой миссии, громко фыркнул, намеренно топая по деревянному настилу. — Опять ты здесь, — выплюнул Санеми, останавливаясь в паре шагов. — Торчишь как межевой столб. Разве у тебя нет миссий, «Одиночка»? Томиока не шелохнулся. Он даже не повернул головы, лишь едва заметно моргнул. — Шинобу сказала, что мне нужно восстановить силы. — Восстановить силы? — Санеми оскалился, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Ты просто сидишь и жалеешь себя. Это бесит. Всё в тебе бесит, Томиока. Санеми ожидал резкого ответа, вызова, хоть какой-то искры гнева, которую он привык видеть в глазах врагов. Но Гию лишь медленно выдохнул. — Я не жалею себя, Шинадзугава. Я просто… думаю. — Хватит думать! — Санеми сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Столпа Воды. — Ты вечно ведешь себя так, будто ты выше нас всех. Будто мы — грязь под твоими ногами, недостойная даже твоего взгляда. Если ты считаешь, что ты лучше, докажи это в бою, а не сиди здесь с этим постным лицом! На мгновение в саду повисла тишина. Лишь отдаленный стрекот цикад нарушал покой. Гию, наконец, поднял взгляд. Его синие глаза, обычно напоминающие глубокое, спокойное озеро, сейчас казались холодным льдом. — Я никогда не говорил, что я лучше, — тихо произнес Гию. — Я говорил, что я другой. И что я не должен стоять рядом с вами. Санеми замер. Ярость, которая всегда была его верным спутником, на мгновение сменилась недоумением. Он знал, что Томиока высокомерен, но в этом голосе не было гордости. В нем была только глухая, беспросветная усталость. — Ты… идиот, — прошипел Санеми, опускаясь на доски рядом с ним. Не потому, что хотел компании, а потому, что его собственные ноги внезапно стали тяжелыми. — Все эти годы… ты думал, что мы тебя ненавидим из-за твоего мастерства? Нет. Мы ненавидим тебя за то, что ты отталкиваешь нас, когда мы пытаемся признать тебя равным. Гию слегка наклонил голову. — Равным? После того, что случилось на отборе… После Сабито… Я не заслуживаю этого хаори. Санеми резко схватил Гию за ворот его разноцветного хаори и дернул на себя. — Слушай меня сюда, ты, кусок льда! Мертвые не хотят, чтобы ты гнил заживо. Если бы Сабито хотел, чтобы ты сдох от чувства вины, он бы не спасал тебя. Ты здесь. Ты Столп. Ты убиваешь демонов. Это единственное, что имеет значение. Лица их были так близко, что Санеми мог видеть каждую ресницу Гию и чувствовать его неровное дыхание. Гнев Шинадзугавы начал трансформироваться во что-то иное — в странное, колючее напряжение, которое сдавливало грудь. Гию не пытался вырваться. Он смотрел прямо в глаза Санеми, и в этом взгляде Столп Ветра впервые увидел не пустоту, а отражение собственной боли. Они оба были калеками. Один носил свои шрамы снаружи, другой — глубоко внутри. — Почему тебе не все равно? — шепотом спросил Гию. Санеми хотел ответить гадостью. Хотел сказать, что ему плевать, что он просто хочет, чтобы Томиока перестал мозолить глаза. Но слова застряли в горле. Он разжал пальцы, выпуская ткань хаори, но не отодвинулся. — Потому что, — начал Санеми, отводя взгляд на заходящее солнце, — когда наступает ночь и мы идем на охоту, ты единственный, чью спину я вижу чаще всего. И я не хочу, чтобы эта спина когда-нибудь рухнула только потому, что её обладатель решил, что он не достоин жить. Гию медленно опустил руку на доски, почти коснувшись пальцев Санеми. — Спасибо, Санеми. Услышать свое имя из уст Томиоки было странно. Это звучало непривычно мягко, почти интимно. Шинадзугава почувствовал, как к лицу прилила кровь. — Заткнись. И не называй меня по имени, если рядом кто-то есть. Понял? — Хорошо, — на губах Гию промелькнула тень — даже не улыбка, а просто намек на облегчение. — Охаги? Санеми застыл. — Что? — Ты любишь охаги. У меня есть немного. Шинобу принесла, но я не очень голоден. Шинадзугава посмотрел на него как на сумасшедшего, а затем громко расхохотался — лающим, надрывным смехом, в котором не было злобы. — Ты действительно самый странный человек, которого я знаю, Томиока. Давай свои охаги. Но если они невкусные, я тебя побью. Они сидели в тишине, деля сладкое угощение, пока тени удлинялись, а небо окрашивалось в кроваво-красный и фиолетовый. Между ними все еще оставалась пропасть из несказанных слов и прошлых обид, но первый мост был перекинут. Санеми чувствовал тепло плеча Гию, который сидел чуть ближе, чем позволяли приличия. И впервые за долгое время Столп Ветра не хотел никуда уходить. Шрамы все еще болели, но в этой тишине боль казалась терпимой. — Эй, Гию, — негромко позвал Санеми, когда солнце окончательно скрылось. — Да? — На следующей совместной миссии… не смей лезть под удар. Я сам справлюсь. — Я буду защищать твою спину, Санеми. Как и ты мою. Санеми фыркнул, скрывая смущение за маской раздражения. — Просто не мешайся под ногами, Водомерка. Они еще долго сидели там, два сломленных воина, нашедших друг в друге то, что не могли дать им ни меч, ни долг — понимание того, что они не одиноки в своей бесконечной войне. Миссия в заснеженных горах северных провинций обернулась катастрофой еще до встречи с демоном. Метель налетела внезапно, превращая мир в сплошную белую стену. Санеми, ругаясь на чем свет стоит, едва видел собственные пальцы, не говоря уже о тропе. — Проклятый лед! — выкрикнул он, прикрывая лицо локтем. — Томиока, ты там не сдох еще? — Я здесь, — раздался спокойный голос совсем рядом. Гию возник из белой мглы, его хаори было густо припорошено снегом, а ресницы заледенели. — Впереди есть строение. Кажется, заброшенный охотничий домик. Нам нужно укрыться, иначе обморожение наступит раньше, чем мы найдем след демона. Санеми хотел было возразить, что он не неженка, но резкий порыв ветра, едва не сбивший его с ног, заставил его лишь злобно кивнуть. Домик оказался крошечным: одна комната, старый очаг и прохудившаяся крыша в углу. Но здесь было главное — защита от ветра. Пока Санеми яростно пытался разжечь остатки старых дров, Гию заделывал щели в дверях какими-то мешками. — Холодно, — констатировал Гию, присаживаясь у едва разгоревшегося пламени. Его колотило, хотя он старался этого не показывать. — Спасибо, капитан Очевидность, — огрызнулся Санеми, но, взглянув на бледного Томиоку, смягчился. Он сорвал с себя верхнюю одежду, оставаясь в одной тонкой рубахе. — Садись ближе, придурок. Если ты заболеешь, мне придется тащить тебя на себе по сугробам. Они сели вплотную, плечом к плечу. Огонь потихоньку отвоевывал пространство у холода. Тишина, нарушаемая только воем вьюги за стенами, стала давить. Санеми чувствовал, как тепло тела Гию просачивается сквозь слои одежды. Это было странное ощущение — умиротворение там, где должна быть ярость. — Ты весь дрожишь, — негромко сказал Санеми. — Пройдет, — отозвался Гию, но в этот момент его зубы отчетливо стукнули друг о друга. Шинадзугава выругался, резко притянул Томиоку к себе и обхватил за плечи, накрывая их обоих своим плащом. Гию замер, перестав дышать. Его синие глаза в полумраке казались почти черными, отражая рыжие искры костра. — Шинадзугава… — Заткнись. Мы просто греемся. Это тактическая необходимость.(оочеень необходимо) Гию медленно расслабился, его голова невольно опустилась на плечо Санеми. Запах ветра, пороха и чего-то острого, присущего только Санеми, заполнил легкие Столпа Воды. В этот момент всё — демоны, кодекс истребителей, вечное чувство вины — отошло на второй план. Остался только этот тесный домик и жар, исходящий от человека рядом. Санеми повернул голову. Он хотел сказать что-то едкое, чтобы разрядить обстановку, но слова застряли в горле. Лицо Гию было так близко… капли растаявшего снега блестели на его губах, а взгляд был непривычно мягким, открытым и беззащитным. — Ты невыносим, Томиока, — выдохнул Санеми, и его голос сорвался на хрип. Он не знал, кто из них подался вперед первым. Возможно, это было общее движение, вызванное этой сумасшедшей ночью и близостью смерти, которая всегда следовала за ними по пятам. Их губы соприкоснулись — сначала робко, почти невесомо. Санеми ожидал холода, но Гию оказался обжигающе горячим. Поцелуй быстро перерос из осторожного в жадный, отчаянный. Санеми запустил пальцы в спутанные черные волосы Гию, притягивая его еще ближе, словно пытаясь слиться воедино, чтобы никакая стужа не смогла их разделить. Гию ответил с тихим вздохом, его руки вцепились в рубашку Санеми. Это не было похоже на изящный танец воды, это была стихия — бурная, сметающая всё на своем пути. В этом «чмоке», как назвал бы это кто-то со стороны, было всё: и годы взаимного непонимания, и затаенная нежность, и обещание вернуться живыми. Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. На щеках Санеми горел яркий румянец, а Гию смотрел на него с легкой, почти неуловимой улыбкой. — Кажется… мне стало теплее, — прошептал Гию. Санеми фыркнул, отворачиваясь к огню, чтобы скрыть смущение, но руку с плеча Томиоки так и не убрал. — Только попробуй ляпнуть об этом Кочо. Прибью. Гию лишь прикрыл глаза, устраиваясь удобнее в кольце его рук. За стенами бушевала метель, но здесь, в заброшенном доме, двум Столпам впервые за долгое время было по-настоящему спокойно.