Нежеланный сосед

      За окном давно стемнело, а в гостиной всё ещё горит торшер — один кот не любит яркий свет по вечерам. Лампа отбрасывает тёплый оранжевый круг на журнальный столик, где вперемешку лежат его наушники, пульт и полупустая пачка чипсов.       Юнги сидит на диване, поджав одну ногу под себя, и листает тик ток в телефоне. На нём мягкие домашние шорты, короткие, так что подол задирается, когда он меняет позу, открывая гладкую кожу внутренней стороны бёдер. Сверху — свободная футболка, обнажающая ключицы и тонкую золотую цепочку. Волосы цвета воронова крыла, всё ещё влажные после душа, пахнут кокосом и ванилью.       Длинный пушистый хвост лениво лежит на подушке, лишь кончик иногда дёргается, когда Юнги видит что-то забавное в ленте. Серые ушки — аккуратные треугольные, как у всех британских кошек, чуть повёрнуты в сторону коридора: чуткий слух ловит каждый звук из комнаты, где временно поселился чужой альфа.       Тэхен сегодня в ночную смену. Вернётся только под утро. Юнги и Чонгук остались вдвоём на целых восемь часов.              Восемь часов наедине с псом, который за две недели умудрился пропитать своим запахом каждый угол этой квартиры. Который оставляет свою спортивную форму в ванной, и она пахнет кедром и грейпфрутом так, что у Юнги кружится голова, когда он чистит зубы. Который смотрит на него так, будто раздевает глазами, но при этом ведёт себя как наглый хозяин этого дома — раскидывается на диване, включает телевизор на полную, разговаривает по громкой связи.              Тэхен говорит, что Чонгук на самом деле хороший. Просто немного наглый. И ремонт в его квартире затягивается, то трубы, то соседи, то ещё что-то. Обещанные пару дней уже превратились в две недели, и Юнги начинает казаться, что никакого ремонта нет.       Юнги переворачивается на спину, хвост свешивается с дивана, кончик касается пола. Телефон выпадает из рук, падает на грудь. Он смотрит в потолок, разглядывает трещину на штукатурке, которую они с Тэхеном всё никак не заделают, и думает о том, что запах кедра и грейпфрута стал для него таким родным, что без него уже не уснуть. Это плохо. Это очень плохо.       Дверь комнаты Чонгука открывается с тихим щелчком. Юнги замирает, уши сами собой приподнимаются, хвост перестаёт двигаться.       Шаги — тяжёлые, уверенные — приближаются. Чонгук не пытается ступать тихо, он вообще никогда не пытается. Он идёт по этой квартире как главный. — Не спишь? — голос низкий, чуть хриплый со сна или с безделья.       Юнги приподнимает голову с подушки и сглатывает.       Чонгук стоит в проходе между коридором и гостиной, подсвеченный тусклым светом лампы. На нём только серые спортивные штаны, сидящие на бёдрах так низко, что видна линия паха, и всё. Голая грудь, кожа покрытая татуировками, влажные после душа волосы зачёсаны назад. Мягкие уши, псовые, торчат в стороны, но одно чуть подогнуто — привычка, когда он расслаблен. — Ты мог бы надевать футболку, выходя из комнаты, — бурчит Юнги, возвращая взгляд к потолку. — Это общее пространство. — Жарко, — пожимает плечами Чонгук, проходя к холодильнику. — Тэхен выкрутил кондиционер на минимум, говорит, экономия. — Тэхен всегда мёрзнет. — А я всегда хожу без футболки, если жарко, — Чонгук открывает холодильник, достаёт бутылку воды, делает несколько глотков. Горло двигается в ритме, адамово яблоко ходит вверх-вниз, капелька срывается с подбородка, скатывается по груди, исчезает в резинке штанов.       Юнги следит за этой каплей, не в силах отвести взгляд. Потом ловит себя на этом и резко смотрит в телефон. -Ты всё равно не спишь, — Чонгук закрывает холодильник и, вместо того чтобы уйти в свою комнату, идёт к дивану. Усаживается на противоположный конец, но диван у них маленький — два метра, не больше. Между ними теперь вытянутая нога.       Юнги чувствует тепло его тела. И запах — кедр, грейпфрут и что-то ещё, глубокое, земляное, что заставляет его ноздри трепетать, а низ живота — предательски сжиматься. — Я слушал твои треки сегодня, — вдруг говорит Чонгук, и голос его звучит нейтрально, без подколов.       Юнги поворачивает голову. Свешенный с дивана хвост замирает. — Какие? — Те, что ты выложил в сторис на прошлой неделе. И ещё — твой ремикс на ту песню, не помню название. Мне понравилось.       Юнги моргает. Он не ожидал, что этот альфа, который на публике только и делает, что пялится на него и обменивается колкостями, вдруг окажется способным оценить его музыку. — Ты разбираешься в музыке? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает искреннее любопытство. — Немного. Играю на гитаре. В старшей школе в группе был. — Серьёзно? — Юнги садится, поджав ноги, хвост обвивает бедро. Футболка сползает с плеча, и он не поправляет её. — И что за группа? — Дрянной панк-рок. Мы выступали на школьных вечерах, потом я забил. — Почему?       Чонгук смотрит на него. В его глазах — тёмных, почти чёрных, мелькает что-то уязвимое. Обычно он прячет это за наглой ухмылкой, но сейчас её нет. — Потому что отец сказал, что музыка — не занятие для альфы.       Юнги замолкает. Он знает это чувство, когда кто-то старший и авторитетный решает за тебя, кем тебе быть. — Он неправ, — тихо говорит омега. — Знаю, — Чонгук усмехается, но грустно. — Ты делаешь то, что у тебя хорошо получается. Ты молодец. — Спасибо.       Они неловко смотрят друг на друга. Тишина в гостиной становится плотной, почти осязаемой. Часы на кухне продолжают тикать, кран капает, где-то за окном сигналит проезжающая машина. — Можно я спрошу? — Чонгук подаётся чуть вперёд, его уши насторожены, хвоста не видно, но по напряжению плеч понятно — он нервничает.       Юнги кивает, прижимая хвост ещё ближе к бедру. — Ты меня ненавидишь?       Этот вопрос повисает в воздухе, как капля на краю крана. — Не ненавижу, — отвечает Юнги после паузы. — Ты просто… много места занимаешь. — В смысле? — В прямом. Ты ведёшь себя как хозяин. А это моя квартира. Точнее, наша с Тэхеном. Ты здесь гость. — Тэхен сказал, что ты не против. — Потому что я не смог ему отказать.       Чонгук опускает взгляд на свои руки — они лежат на коленях, пальцы переплетены. — Прости. — Тэхен слишком мягкий, — Юнги вздыхает, он не хочет злиться. Не сейчас, когда Чонгук смотрит на него так, будто ему действительно важно. — Он думает, что если он со всеми хороший, то и все будут хорошими. — Это его суперсила, — улыбается Чонгук.       Улыбка у него красивая, немного кривая, с ямочкой на щеке. Юнги замечает, что по-настоящему улыбается он редко. — И его проклятие.       Они замолкают снова. Но молчание уже другое, не враждебное, скорее задумчивое. Юнги чувствует, как напряжение, копившееся две недели, начинает таять. Как лёд на солнце. — Можно я ещё спрошу? — Чонгук поднимает глаза. — Давай. — Почему ты на меня так смотришь? — голос его становится тише. — Ну, иногда. Как будто я тебе не безразличен.       Юнги хватает ртом воздух. Хвост дёргается, уши прижимаются к голове. — Я не… — Смотришь, — перебивает Чонгук, и теперь он придвигается ближе. Локоть опирается на спинку дивана, голова чуть наклонена. — Когда я выхожу из душа. Когда я сижу на кухне. Когда я сплю на этом диване днём. Ты смотришь так, будто хочешь меня, но боишься признаться. — Ты самоуверенный, — шипит Юнги, но в его шипении нет силы. Голос дрожит. — Нет. Я наблюдательный. — Чонгук наклоняется ещё ближе, и теперь Юнги чувствует его дыхание на своей щеке — горячее, с нотками мяты после зубной пасты. — Ты пахнешь, когда смотришь. Сладко. Я знаю этот запах, кошечка.       Юнги замирает. Всё его тело цепенеет, уши прижаты, хвост прижат, сердце колотится где-то в горле. — Не называй меня так. — Как? — Только Тэхён меня так называет. И… — он замолкает, понимая, что чуть не сказал «и ты». — И что? — Чонгук касается пальцами его подбородка, поворачивая лицо к себе. Прикосновение обжигает, кончики пальцев горячие, чуть шершавые. — И кто ещё?       Юнги смотрит в его глаза — чёрные, блестящие от лампы, с расширенными зрачками. И отвечает честно. — Никто. Только если ты.       Чонгук выдыхает. Шумно, с рыком, и этот рык вибрацией проходит сквозь воздух, касается кожи Юнги, заставляет его мурашки бежать по позвоночнику. — Скажи «нет», — шепчет альфа. — Скажи, и я уйду. Юнги закрывает глаза.       В темноте под веками он видит свои руки, свои ночи, свои стоны в подушку. И видит Чонгука — такого, какой он есть. Наглого, много места занимающего, пахнущего кедром и грейпфрутом. Своего. — Не уходи, — шепчет он.       А потом Чонгук целует его, и мир вокруг перестаёт существовать. Чонгук целует его так, будто ждал всю жизнь.       Губы на губы — сначала мягко, почти невесомо. Но этого хватает, чтобы Юнги выдохнул в его рот дрожащий, прерывистый, полный желания звук. Чонгук ловит этот выдох, втягивает в себя, и второй поцелуй становится глубже.       Он придвигается ближе, упираясь коленом в диван между ног Юнги, и его бедро касается внутренней поверхности омежьего бедра. Даже через ткань Юнги чувствует жар. Его хвост сам собой обвивает запястье Чонгука, притягивая, не давая отстраниться.       Язык Чонгука скользит по его нижней губе, пробуя на вкус — ромашка и мёд от недавнего чая, и что-то ещё, только Юнги принадлежащее. Проникает внутрь, встречается с чужим языком, и они сплетаются, медленно, грязно, со вкусом. Юнги стонет в поцелуй, и от этого стона у Чонгука темнеет в глазах.       Он подхватывает Юнги под бёдра одной рукой, легко, будто тот весит не больше котёнка, и омега вскрикивает от неожиданности, вцепляясь когтями ему в плечи. Тонкие иголки проходят сквозь ткань, оставляя красные полосы. — Царапайся, — рычит Чонгук, неся его в спальню. — Я хочу ходить с твоими метками. — Ты больной, — шипит Юнги, но в его шипении нет злости — только возбуждение, густое, как патока.       Комната Юнги встречает их запахом вишнёвого чая и кленовой ваты — насыщенным, пряным, почти осязаемым. Здесь темно, только свет фонарей пробивается сквозь шторы, рисуя на стенах причудливые тени. Чонгук укладывает омегу на кровать, и та пружинит под их весом, принимая, обнимая.       Он нависает сверху, опираясь на руки, и смотрит вниз. Юнги растрёпанный, раскрасневшийся, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом — выглядит как грех, который хочется совершать снова и снова. — Красивый, — шепчет Чонгук, и в этом шепоте столько благоговения, что у Юнги перехватывает дыхание. — Докажи, — отвечает омега, и в его голосе появляется привычная дерзость, но она дрожит на грани, готовая рассыпаться от первого же прикосновения. Чонгук не заставляет себя ждать.       Он стягивает с него футболку — рывком, через голову, и Юнги остаётся в одних шортах. Бледная кожа в лунном свете кажется фарфоровой, такая гладкая, мягкая, с розоватыми сосками, которые уже затвердели от холода или от возбуждения.       Чонгук наклоняется и берёт один сосок в рот — влажно, горячо, с языком и лёгким с прикусыванием.       Юнги выгибается, вцепляясь в его волосы. — Мм.- стон, почти жалобный. — Ещё.       Чонгук втягивает сосок глубже, обводит языком, прикусывает чуть сильнее, и омега всхлипывает, сжимая бёдра, трётся ими об альфу.       Вторая грудь не остаётся без внимания. Чонгук проводит по ней пальцами — от плеча к соску, круговыми движениями, дразня, щипая. Юнги извивается под ним, кончик хвоста дёргается по простыне, уши прижаты к голове, глаза закатились. — Чонгук, — шепчет он. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — альфа отрывается от покрасневших сосков, и его губы блестят. — Скажи, что ты хочешь, кошечка. — Ты знаешь. — Хочу услышать.       Юнги кусает губу, красную, припухшую. Его хвост щекочет бедро Чонгука, оставляя на коже мурашки. — Хочу, чтобы ты трахнул меня, — выдыхает он, не глядя в глаза. — Чтобы вошёл в меня своим большим членом и не выходил, пока я не кончу.       Чонгук рычит — низко, довольно, и этот рык вибрацией проходит сквозь грудную клетку Юнги, отзываясь в животе, в паху, в каждой клетке тела. Он стягивает с него шорты — резко, вместе с трусиками, и Юнги остаётся полностью обнажённым. Ткань летит на пол, и лунный свет заливает его тело — бёдра, мягкий живот, розовую промежность с нежными складками, уже блестящими от влаги. — Боже, — выдыхает Чонгук, глядя между его ног. — Ты весь течёшь.       Он проводит пальцем по влажной щели, собирая смазку, и подносит к губам. Облизывает медленно, со вкусом, не отрывая глаз от Юнги. — Сладкий, — шепчет он. — Как мёд.       Юнги закрывает лицо руками — от стыда, от желания, от того, что его сейчас разорвёт на части. — Не смотри так. — Как? — Как будто я — твоё. — Потому что и есть моё, — Чонгук разводит его бёдра шире, укладываясь между ними. Его спортивные штаны уже спущены — он стянул их одной рукой, не вставая с колен. Член выскакивает, тяжёлый, длинный, с блестящей головкой, уже мокрой от предэякулята. — И я хочу, чтобы ты это почувствовал.       Он проводит головкой по влажным складкам — от клитора до входа и обратно, дразня, не давая войти. Юнги стонет, выгибая бёдра навстречу. — Хватит дразнить. — Ты уверен? — Чонгук нажимает чуть сильнее, и головка входит ровно на сантиметр. Юнги вскрикивает — от напряжения, от ожидания, от того, что его киска уже сжимается, требуя большего. — Да, — выдыхает омега. — Да, да, да.       Чонгук входит. Медленно. Дюйм за дюймом. Он чувствует, как узкое влагалище принимает его — туго, жадно, будто больше никогда не отпустит. Каждый миллиметр даётся с трудом — стенки плотно обхватывают член, пульсируют, облизывают. Юнги стонет — протяжно, на одной ноте, вцепляясь в простыни. — Терпи, — шепчет Чонгук, и его голос севший, хриплый. — Ты же растянут, детка. Я знаю, что ты совсем недавно себя ласкал. — Ты… слишком большой, — всхлипывает омега, но его бёдра уже двигаются навстречу, принимая глубже. — Но я хочу…       Чонгук входит до конца. Головка упирается в шейку матки, и Юнги выгибается дугой, вскрикивая — тягуче, по-кошачьи, и из его глаз текут слёзы — не от боли, от переполнения. — Всё, — шепчет альфа, замирая. — Я весь внутри. Чувствуешь? — Чувствую, — выдыхает Юнги, прикусывая губу. — Двигайся.       И Чонгук двигается. Сначала плавно — выходит почти до конца и снова погружается, растягивая, разогревая. Стенки влагалища привыкают к нему, становятся податливее, выделяют больше смазки. Хлюпающие звуки наполняют комнату — грязные, ритмичные, сопровождающие каждый толчок. — Быстрее, — просит Юнги, и Чонгук подчиняется.       Теперь это уже не любовная игра — это звериный ритм, первобытный, безжалостный. Чонгук вбивается в него с такой силой, что кровать скрипит, отодвигаясь от стены. Головка бьёт в шейку матки при каждом толчке, и Юнги кричит — не сдерживаясь, не стыдясь. Его хвост обвил бедро Чонгука, уши прижаты, когти впиваются в его спину, оставляя борозды. — Там, — всхлипывает он. — Ещё, ещё, ещё! О, боже, там!       Чонгук находит нужную точку на передней стенке и долбит именно в неё, не сбиваясь с ритма. Юнги кончает с громким криком, содрогаясь всем телом, заливая член альфы горячей смазкой.       Стенки вагины сжимаются вокруг него с такой силой, что Чонгук рычит, замедляясь, давая омеге пережить оргазм. Но Юнги, ещё не отдышавшись, дёргает бёдрами. — Не останавливайся, — шепчет он, открывая мокрые глаза. — Я хочу ещё. — Ты убьёшь меня, — усмехается Чонгук, но послушно начинает двигаться снова — медленнее, глубже, ощущая каждый сантиметр.       Он наклоняется, целует его в губы, в уголок рта, в щеку, в мокрые ресницы. Языком собирает солёные слёзы. — Такой вкусный, — шепчет, двигая бёдрами. — Везде.       Юнги обхватывает его лицо руками, притягивает к себе, целует в ответ с языком, с укусами, с постанываниями. Их языки сплетаются, дразнят друг друга, соревнуются — чей напор сильнее.       Чонгук ускоряется снова. Его член пульсирует внутри — верный признак того, что узел скоро начнёт формироваться. — Я сейчас повяжу тебя, — предупреждает он, тяжело дыша. — Твой узел. — Да, — выдыхает Юнги, царапая его спину. — Хочу чувствовать тебя внутри. Всю ночь.       Узел входит с трудом, раздутое основание члена растягивает узкую киску до предела. Юнги вскрикивает, выгибается, хватает ртом воздух, но не отталкивает. Принимает со слезами, с ногтями, впившимися в плечи Чонгука.       Альфа чувствует, как стенки смыкаются, фиксируя его внутри. И тогда он кончает — глубокими, сильными толчками, наполняя омегу горячей спермой. Раз за разом, волна за волной. Юнги чувствует, как его наполняют. Как живот становится тяжелее. Как член пульсирует внутри, выплёскивая последние капли.       Они замирают, переплетённые, мокрые, дрожащие. Узел не даёт Чонгуку выйти, и это правильно. Так и должно быть. Им так нужно.       Юнги утыкается носом в его шею, вдыхает запах кедра и грейпфрута, смешанный с потом и сексом. Его хвост медленно гладит бедро Чонгука. Уши расслаблены. Шерсть на загривке гладкая. — Будешь со мной встречаться? , — шепчет Чонгук в его влажные волосы. Юнги кусает его за плечо — не больно, любовно. — Ты уже мой, пёс. — Как скажешь, кошечка.       Юнги улыбается и закрывает глаза. Сквозь дремоту он слышит, как Чонгук шепчет: — Я люблю тебя. Знаешь?       Юнги не отвечает. Но его хвост сжимается на бедре альфы чуть сильнее, а сам он придвигается ближе к шее альфы, прикусывает ключицу и мягко проходится языком.

***

      Утром Тэхён возвращается с ночной смены, тихо открывает дверь, чтобы не разбудить, и слышит сквозь закрытую дверь комнаты Юнги влажные шлепки, прерывистое дыхание и приглушённые стоны.       Он замирает в коридоре, его пушистый хвост опускается, уши висят. Принюхивается. Запах спермы и возбуждения пропитал всю квартиру. — Ну наконец-то, — тихо говорит Тэхен, качая головой, и уходит к себе, затыкая уши наушниками.       А в комнате Юнги Чонгук снова входит в него — узел уже спал, а желание нет, и омега мяучит так громко, что, наверное, слышат соседи. Но им всё равно. Они хотят принадлежать друг другу. И это только начало их любви.