The Hills

04:44. Готье уткнулся в подушку – она пахла свежестью и хлопком, запах орхидей въелся в ткань из-за духов. Наушники разметались по кровати, провода спутались, и оттуда всё ещё играла музыка. Ужасно хотелось то ли закрыть глаза и урвать ещё несколько минут тревожного сна, то ли вскочить с кровати, сбрасывая с себя кошмары ночи. Даже засыпая с музыкой, прямо как в юношестве, во снах он слышал визг шин и бешеный рев двигателя. В Соединённых Штатах, таких далёких от Октавии, Готье так и не нашел свой покой: ощущение пустоты внутри превратилось в терпеливое «когда-нибудь станет легче». До звонка будильника было ещё шестнадцать минут – уже неделю подряд он просыпался раньше времени. Тело давно отвыкло от здорового сна и привыкло к коротким, рваным погружениям в темноту, из которых оно выныривало таким же уставшим, каким ныряло; но светало неумолимо, жаркий Лос-Анджелес приносил с собой запах жасмина и апельсиновых деревьев, сквозь тонкие шторы пробивался сероватый, водянистый свет – еще не утро, но уже не ночь. Борясь с накатившим нежеланием вставать, Готье заставил себя подняться, сделал кофе и залез на подоконник, рассматривая просыпающийся город сквозь приоткрытое окно. Чем ближе был рассвет, тем больше было звуков: далекий ровный гул старых трасс, по которым в час, когда нормальные люди еще спят, уже тянутся фуры с апельсинами из долины Сан-Хоакин. Наверняка где-то потом подтягиваются вертолеты новостных станций – они кружат над центром, над Вест-сайдом, над бульваром Уилшир, высматривая пожары, погони и чью-нибудь испорченную жизнь, которую можно упаковать в тридцатисекундный сюжет. Он всматривался, как за стеклом медленно розовели фасады соседних зданий: бежевые, терракотовые, иногда – ярко-синие, как будто их владельцы всерьез рассчитывали затмить калифорнийское небо. И всё-таки Готье прижился в этом месте. Телефон на столе завибрировал три раза подряд, отрывисто, как будто кто-то барабанил пальцами по столу в нетерпении. Готье отставил остывший кофе в сторону, взял телефон и открыл сообщения. 04:58 от: Гедеон : Киллиан. : Отец спрашивает, как ты. Уже не спишь перед читкой? 04:59 от: Готье : Не сплю. Как он? Гедеон – легенда в мире кино, которому пророчили «Оскар» в будущем. Он начинал в октавианских детективах, мелькал в гонконгских боевиках, неоднократно покорял США, однако потом вернулся в родную Октавию. Восхищаясь им и решив следовать по его пятам в шестнадцать лет, Готье решил игнорировать чужие ожидания и шепотки о том, что под чужим крылом он легко попадет на главные роли даже с мизерными навыками. Годы обучения, трудов и бессонных ночей все же не прошли зря: он получил свою первую главную роль в «Холмах». Несмотря на безусловное влияние фамилии, он приложил немало усилий и времени, чтобы добиться этого, и теперь это оказалось в руках двадцатидвухлетнего Готье. И теперь, перед стартом большого проекта, он, конечно, не мог сомкнуть глаз. 05:03 от: Гедеон : Всё будет в порядке. Сосредоточься на работе и не переживай. : До меня дошли слухи, что на роль второго главного героя взяли какого-то парня из ниоткуда. Тебе ещё не сообщили, кто он? 05:05 от: Готье : Нет : Держат в секрете до читки : Но спасибо за поддержку, Гедеон : У тебя есть какая-то информация о нем? Я знаю, куча ртов доносит тебе все отсюда Гедеон ответил не сразу – видимо, с самого утра он уже был на ногах и погружен в дела. Невзирая на его отчужденный на первый взгляд тон, после подросткового периода отношения между братьями наладились: несколько долгих и эмоциональных разговоров помогли им найти понимание и сблизиться, честно обсудив события прошлого. Готье с детства знал о том, что он – Киллиан Парис Бёрко, однако после попадания в семью Хитклиф принял новое имя на бумагах, а Гедеон искренне беспокоился и защищал Готье с самого детства – и продолжал делать это сейчас. Вздохнув, Киллиан поднялся и вернулся на кухню, выливая кофе в раковину. На столе, где царил полный бардак, лежал распечатанный сценарий первых двух эпизодов. Готье знал его почти наизусть – беспрерывные часы подготовки, бесконечные созвоны с режиссером дали о себе знать: он так погрузился в свою роль, что иногда она даже снилась ему вместо истощающих кошмаров. Не удержавшись, он вновь пробежался глазами по первым строчкам, перечитывая первую сцену: его герой бежит по парковке, задыхаясь, тяжело раненый. Второй главный герой преследует его, намереваясь поймать. Они заходят в тупик... Телефон вновь коротко завибрировал. 05:19 от: Гедеон : В общем, он из Октавии. : Учился на актёра там же, где и ты. : Может быть, вы даже виделись раньше или были знакомы. Готье отшатнулся от экрана, как от огня. Конечно, это очень ироничное стечение обстоятельств, но оно ведь не будет реальностью. Не будет же, да? Это просто уморительно. Скэриэл. Киллиан почти видел, как гонщик в черном шлеме с рожками слезает со своего байка и шепчет ему: «Эй, Ангел...» Слишком много его было в Готье. Он предпочел бы больше никогда не иметь кого-то близкого, чем испытать эту боль ещё раз. Что Скэриэл Лоу, что Октавия – оба были прошлым, которое он оставил, сев в самолёт в один конец с едва восстановившимся телом и обещанием Уильяму Хитклифу больше никогда так не рисковать ради «проклятой скорости». И пока что Готье успешно это обещание сдерживал. В общем, это было на редкость паршивое утро – к такому выводу пришел Киллиан, судорожно метаясь по комнате, как зверь в клетке. Даже сама мысль о том, что может быть... заставляла все органы внутри скрутиться. Они бросили друг друга в черный список три года назад и с тех пор слышали один о другом только по новостям о зарождающихся звёздах – оба благополучно влились в мир шоу-бизнеса, и Скэриэл так же впечатляюще проявил себя в вышедшем полгода назад фильме. Две восходящие звезды, частые соперники на место под солнцем... Может ли быть... Готье вздрогнул, услышав вибрацию, и вынырнул из мыслей. Подрагивающими пальцами он коротко поблагодарил Гедеона за информацию. Сегодня всё выяснится, его коллегой окажется совершенно точно не Скэриэл Лоу, и Киллиан вновь окунется в хаос жизни Лос-Анджелеса, а воспоминания о ночных гонках и оглушительном рычании байков останутся в прошлом.

***

Готье вышел из душа, когда солнце наконец-то пробило туманную дымку, повисшую над городом, и свет упал на его плечи полосами через жалюзи. На раковине остались капли воды, зеркало запотело, и в молочном мареве его отражение казалось размытым, нечетким, как спонтанный снимок на мыльницу – жутко хотелось спать, но его ждал слишком ответственный день для того, чтобы найти силы сомкнуть глаза хоть на минутку. Телефон зазвонил. Готье поднял его – Люмьер Уолдин, его менеджер, вечно неугомонный и непостижимый человек, вопреки угрозам Гедеона согласившийся помогать Киллиану, звучал в восемь утра бодро и непринужденно: – Ты выехал? – спросил Люмьер без приветствия. – Я еще даже не оделся, – ответил Готье, вытирая волосы полотенцем, которое уже через минуту стало мокрым насквозь. – Я уже на студии, они тут кофеварку сломали, представляешь? Придётся пить из автомата, я в бешенстве. А, и ещё – режиссер хочет поговорить с тобой до читки, наедине. Что-то про сценарий. Я сказал, что ты будешь через полчаса. И, Готье, будь сегодня предельно вежлив, ладно? Там будет пара человек из инвестиционного фонда, они финансируют второй сезон. Словом, ты понимаешь, что это значит. Захвати сценарий, у тебя вчера был, я проверял. «И когда это я был невежливым?» – промелькнуло в голове у Готье. – Понял, – сказал Киллиан, хотя не был уверен, что понял что-то помимо того, что кофеварка сломана, – я буду к половине десятого, не беспокойся. – Буду ждать тебя. И да, – Уолдин чуть понизил голос, – там будет кое-кто, кто тебя удивит. Нет, спасибо. Люмьер повесил трубку, даже не попрощавшись.

***

Желто-оранжевый рассвет разлился по небу над Лос-Анджелесом. Готье приоткрыл окно белого мустанга, наслаждаясь неспешно нагревающимся воздухом Калифорнии. Город к девяти утра уже кипел, переливался и задыхался в собственном соку. Готье выехал из Западного Голливуда за час до читки, но пробка на бульваре Санта-Моника оказалась плотнее, чем он предполагал, и теперь они с Чарли стояли в веренице машин, наблюдая, как стрелка температуры на приборной панели медленно ползет вверх. Воздух за окном пах нагретым асфальтом и выхлопными газами, и даже включенный на полную мощность кондиционер не спасал от ощущения, что они сидит внутри гигантской печки. Чарли барабанил пальцами по рулю, подпевая песне Бритни Спирс – надо было признать, что они с Готье прекрасно сработались и легко нашли общий язык с самого начала сотрудничества, превратившись в нечто между добрыми приятелями и друзьями. С Чарли было комфортно и легко, и взять его на роль личного водителя после переезда в Штаты было одним из лучших решений Киллиана. Чарли вырулил на Сансет, и город за окном наконец-то начал просыпаться по-настоящему: начали зажигаться неоновые вывески, первые серферы на крышах минивэнов везли доски к океану, а какой-то парень в выцветшей футболке перебегал дорогу в неположенном месте, рискуя жизнью ради двух сэкономленных минут. Чарли проводил его взглядом, покачал головой и нажал на газ, оставляя нарушителя позади. – Малыш, – сказал он, перестраиваясь в левый ряд, – ты хоть раз завтракал нормально? Выглядишь так, будто не спал всю ночь и скоро упадешь в обморок. Готье потер переносицу, раздумывая, сказать правду или отделаться обычным «всё нормально». – Все в порядке, – вздохнул Готье, щуря глаза из-за солнца. – Первая читка у меня сегодня. Вся команда соберется. – А-а, – Чарли понимающе кивнул. – Ты поэтому такой задумчивый? Я думал, девушка бросила или опять спорил с мистером Хитклифом. – Нет, просто... Наверное, у меня просто повысилась тревожность, в голову лезут всякие глупости. И какая вообще девушка? Чарли печально улыбнулся – он помогал Уильяму и знал о Лоу ещё с тех пор, когда Готье подвозили сначала в лицей, а потом и в Академию Искусств, и поэтому все же решил оставить тему с девушкой. – У тебя вообще есть хоть маломальский режим? – Конечно, – с сарказмом кивнул Киллиан. – Кофе в семь утра, паника в восемь, сожаление о сделанном выборе в девять. – Ты долго шёл к тому моменту, когда получишь главную роль. Я просто рад, что хотя бы одна из твоих мечт сбылась. Коллеги будут разные, но ты в конце концов там, где давно мечтал оказаться, правда? Готье вздохнул, вслушиваясь в спокойный и наставляющий голос Чарли – он всегда знал, что сказать и как успокоить. Иногда Киллиан отчаянно нуждался в его совете, даже если не всегда это осознавал. – Ты прав. Спасибо, Чарли. – Кстати, милый брелок. Брат подарил? – он кивнул на серебряного медвежонка в связке ключей, которого Готье судорожно теребил последние десять минут. Киллиан взял ключи, поднес мишку к глазам и вгляделся в выцарапанную букву «S», которая почти стерлась, но еще угадывалась под определенным углом. – Нет, не брат. Чарли по тону сразу понял, что тема личная и всё ещё болезненная, а потому сделал музыку погромче и сосредоточился на дороге, позволяя Готье окунуться в свои мысли. Он подумал о том, что когда-то в другой стране, в другой жизни, где не было Лос-Анджелеса и бесконечных пробок, ему подарили эту безделушку со словами «ты будешь ее носить, и каждый раз, когда посмотришь, будешь вспоминать меня». Готье тогда не понял, зачем ему вспоминать того, кто всегда рядом. Телефон зазвонил – на экране высветилось имя Люмьера. В который раз Уолдин, сам того не замечая, вытягивал Готье из тяжелых мыслей. – Ты где? – В пробке, уже на Сансете. Буду через десять минут. – Читка начинается ровно в десять, Фрэн не любит ждать. – Я знаю. Скажи ей, что я уже в здании. – Соврать, Хитклиф? – Приукрасить, – поправил Готье. Люмьер усмехнулся. – Ладно, я придержу для тебя кофе. Ты знаешь, где конференц-зал? – Угу, восьмой этаж, в конце коридора. – Точно. Давай, поторапливайся, иначе я нажалуюсь Гедеону, что его младший брат опаздывает на читку своей первой главной роли. – Зануда, – закатил глаза Готье и бросил трубку. 09:55 от: Гедеон : Габи передает тебе привет. Удачи на читке. Готье следовал за Уолдином по запутанным коридорам офиса Shrike Pictures, спешно отвечая на непрочитанные сообщения. Ключи с серебряным мишкой он сунул в карман джинсов, и металл холодил бедро через тонкую ткань – напоминание о том, чего он не хотел забывать, но и не хотел помнить. На полпути к ним присоединился Винсент Романо, коллега по съемочной площадке и по совместительству старый друг Готье – во время обучения в Академии, к удивлению окружающих, они нашли общий язык – и путь до конференц-зала продолжился бурным обсуждением актерского состава и спором с Люмьером о том, кто после читки уедет отмечать это в лучший бар Калифорнии. – Ты слышал, кто играет Эвана? – спросил Винсент, когда лифт остановился на восьмом этаже. – Не-а. Люмьер сказал, что я удивлюсь. – Мой сказал то же самое. Держу пари на двадцать баксов, что это какой-нибудь британский выскочка с десятилетним стажем, который будет смотреть на нас свысока. – Я не спорю на деньги, – хмыкнул Готье, выходя из лифта. – Потому что знаешь, что проиграешь. – Потому что у меня нет с собой двадцати баксов. Винсент хмыкнул и хлопнул Готье по плечу. – Жаль, Хитклиф, а ведь ты мог озолотить меня. Дальше они двинулись молча, каждый был погружен в свои мысли – для Винсента это был уже третий крупный проект. Благодаря матери, чье имя вышло за пределы Октавии, им и Теодором заинтересовались уже давно, а вот для Готье все обстояло иначе, и он чувствовал себя куда менее расслабленно. Одновременно он ощущал и уверенную готовность вместе с напряженностью, и свалившуюся как снег на голову пустоту – не хватало еще провалиться в апатию в финальный период препродакшена. К конференц-залу вела широкая лестница с перилами из матовой стали, на которых чья-то рука оставила разводы. Все здание вызывало восхищение – от темных стен до потолка, так и крича об эксклюзивности этого места. Готье поднимался медленно, слыша, как за спиной Люмьер переговаривается с кем-то по телефону – Готье был почти уверен, что, судя по тону, это был Гедеон. У входа вся троица переменилась в лицах, приняв собранные, холодные, но вежливые выражения. Винсент выпрямился, прежде лениво сгорбленный, Готье коротко вздохнул, глядя на спину Уолдина, превратившегося из сосредоточенного и жёсткого агента в обаятельного весельчака за полсекунды после открытия двери. Внутри было просторно: длинный стол из темного дерева занимал почти половину зала, а вокруг него, как планеты вокруг невидимого солнца, вращались стулья с высокими спинками, на которых уже сидели люди. Свет лился из люминесцентных ламп, спрятанных за матовым пластиком потолка, на стенах висели большие мониторы, пока еще черные, и пробковая доска с распечаткой календаря съемок, испещренная разноцветными заметками, будто карта военных действий. Бутылки с водой, папки с логотипом студии, ноутбуки с погасшими экранами, ждущими своего часа – всё это выглядело как декорация к фильму о том, как делаются фильмы. Как только Люмьер громко поздоровался с Фрэн, режиссером-постановщицей, шутливо целуя ей руку, десятки пар глаз повернулись к вошедшим. Развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, Оливия Брум лениво потягивала кофе, одновременно с Оливером помахав Готье – тот едва не вскочил с места, задев локтем Дарсериана. Котийяр брезгливо отряхнул руку, которой его задели, и проигнорировал Киллиана, кивнув только Винсенту. Это ничуть не удивило Готье: с Котийяром они не ладили ещё с Академии – как и с близнецами Брум, все они учились в Октавии. Для них не было новостью совместное участие в проекте, и ещё неделю назад они успели отпраздновать это. В то же время двое юношей, судя по табличкам у их мест, Роберт и Уильям, заинтересованно глянули на Романо и Хитклифа и подошли, чтобы поздороваться и представиться, а затем Готье сосредоточил всё свое внимание на освободившейся от Люмьера режиссере-постановщице Фрэн. Спустя десять минут разговора, когда девушка, улыбаясь, предложила Готье познакомиться с актером второй главной роли, Киллиан ощутил, как мурашки табуном бегут по коже от ощущения взгляда темного силуэта, наблюдающего за ним всё это время. Ну да, ну да, конечно. Не следовало надеяться. Он встал из кресла, откуда всё это время наблюдал за Готье – высокий, на голову выше него, как и раньше. На фоне черных волос горели карие глаза, нечитаемое выражение и пугало, и манило собой: – Привет, Готье, – сказал Скэриэл. Пришлось приложить нечеловеческое усилие, чтобы сохранить нейтральный тон и сдержанное выражение лица. – Скэриэл, – ответил Киллиан, чувствуя, как все внутри переворачивается от шока, – рад лично познакомиться с тобой. Винсент сзади встал, как вкопанный. Неподалеку послышался громкий вздох Оливера – Оливия шикнула на него, чувствуя странные и внимательные взгляды остальной команды, ловящей каждое слово и движение: они уже поняли, что что-то тут не так. А Готье вообще никого не замечал, не в силах осознать происходящее. Скэриэл смотрел прямо на него, ни на что больше не обращая внимания – когда он протянул руку для рукопожатия, Киллиан ощутил запах мяты и аромат впечатавшегося в разум парфюма, отчего внутренности болезненно скрутились. Он одновременно испытывал шок и ужас, радость и ступор, перетекающие в холодную злобу. Скэриэл улыбнулся, когда Готье медленно, будто его рука весила тонну, протянул свою. Кожа Лоу была теплой, почти горячей. Пальцы сомкнулись с механической точностью, которая бывает у людей, десятки раз делавших одно и то же движение, но они делали это впервые за три года. Впервые после аварии, после больницы, после молчания, которое никто не решался нарушить. У Готье сердце билось в горле от ощущения нереальности происходящего. Казалось, что он сейчас моргнет и откроет глаза, а там пустая постель и упавшие на пол наушники со спутавшимися проводами, а Скэриэл лишь останется частью очередного сна, как бы Киллиан ни желал его не видеть. Пусть Лоу и выглядел непринуждённым и дружелюбным ко всем, Готье знал, что за этим стоит обратное. Скэриэл всегда пытался понравиться ради выгоды. Просто у него был свой способ – делать вид, что он добрейший человек, не замечающий своей доброты. Он был и остался опытным манипулятором и человеком, прекрасно знающим и понимающим, как произвести впечатление, привлечь внимание и заслужить всеобщую любовь, и это восхитительно сыграло ему на руку в актерском деле – он действительно был прекрасным, умелым актером с завидным талантом. Вот и сейчас он играл, пудря мозги неожиданной публике. Лжец. Готье чувствовал биение пульса на запястье Скэриэла – частого, неровного, бегущего вскачь, и знал, что Скэриэл чувствует его пульс – такой же сбитый, панический, такой же живой. От всех этих мыслей другой рукой Готье до боли сжал серебряного мишку в кармане. – Ну что, коллега, – сказал Скэриэл, и в его голосе звучала ироничная, легкая интонация, как будто они виделись вчера, а не три года назад, – поработаем? Он не отпускал руку. Готье не отпускал тоже. – Поработаем.