Разное

      Не сказать, что поход в церковь для Пети был чем-то особенным, необычным, в конце концов, его отец был священником, совершенно естественно, что он посещал церковь на регулярной основе, так что чувство новизны и необычности быстро у него притупилось. Часто к его отцу приходили совершенно разные и не похожие друг на друга люди. Единственное, что объединяло всех этих людей это то, что все они были полностью несчастны. Редко выпадали такие случаи, когда можно было встретить счастливых прихожан. Да и в целом, не нравились ему эти жуткие исповеди. Ему очень нравились утрени и вечерни — когда слушаешь истории о героях Писания, это почти как поучительная сказка, хотя и говорить так нельзя, зато честно. Но сами исповеди…Они ему с самого детства не нравились. Было что-то неприятное в том, как люди каялись в своих грехах просто потому, что они боялись попасть в ад. Нет, конечно, Петя тоже боялся попасть в ад. Кто ж нет. Но было что-то странное в этом. Просто Петя не понимал, как можно каяться в своих плохих делах фактически незнакомому человеку, а потом ничего с этим не делать. Например, когда Петя не захотел есть противный суп в гостях, в котором было так много противного жира, какое-то неконтролируемое количество лука, а рыба в супе была явно недоваренной, он втайне от всех скормил его кошке хозяев, которая, на его удивление, имела аллергию то ли на лук, то ли на саму рыбу, то ли на ещё что-то в этом дурацком супе, из-за чего её очень сильно рвало. Он так тогда перепугался, что сразу во всем сознался своим родителям, спросил, как помочь бедному животному. Так он и просидел в гостях, ухаживая за ней и делая всё, что было в его силах, чтобы ей стало лучше. В раскаянии он потом приносил ей в течении целого месяца её любимый корм, чтобы ну уж точно выздоровела. Так он и по сей день её навещает и кормит её различными вкусностями. Больше он никогда не отдавал свою еду ни в чем неповинным существам.       А на исповедях всё не так. Зачастую после них люди выходят и забывают обо всех своих прегрешениях, будто бы и не было их. Один раз он даже после исповеди слышал, как какой-то мужчина после того, как покаялся в том, что он слишком много пьет, сказал своему другу по телефону, что по этому поводу можно и «пропустить по стопочке». Разве это не странно? А ещё ему не нравятся отпевания. Ему от них жутко. Разве это не страшно, когда в центре комнаты лежит труп, который уже наверняка начал потихоньку разлагаться. Он-то точно про это знает, что мертвые тела разлагаются, в книжке прочитал. Да и не верит он, что все псалмы и молитвы для усопшего хоть как-то ему помогут в загробном мире, если в этом он вел себя отвратно. Там уже никакие слезы близких не помогут. Да и вся процедура какая-то уж слишком… напускная. Дале когда ее проводит его собственный отец, это всё равно ощущается неправильным. Он бы не хотел, чтобы его так отпевали после смерти, достаточно просто похоронить, большего и не надо. Он же умрёт, вряд ли он будет слышать все эти слова, как будто они нужны больше родственникам, чтобы себя успокоить, что они сделали достаточно. Но тогда это уже процедура не для усопшего, а для его близких. Ну и зачем тогда всё это?       Однажды он услышал очень странный разговор между каким-то прихожанами и его отцом.       — Прошу вас, пожалуйста, это очень для нас важно! Мы понимаем, что так нельзя, но как… нельзя же так, надо отпеть, обязательно надо, он же не виноват, что сбился с жизненного пути… — его отец горестно вздохнул.       — К сожалению, так нельзя. Самоубийство — это тяжкий грех, нарушение воли Божьей. Это противоречит всем церковным правилам, ведь он нарушил самый главный закон. Можно многое простить, но только не самоубийство. Единственное, что остается, лишь молиться о прощении Господа Бога на небесах.       — Да как же так?! Неужели вам ни капельки его не жалко?! Как можно быть таким бессердечным, вы же священник, в конце-то концов! — Из глаз бедной женщины текли горючие слезы, было видно, как она измучена, его же отец, отец Олег, смотрел на неё полными сочувствия глазами.       И Петя мог бы продолжить слушать их разговор, но, во-первых, подслушивать — нехорошо, а во-вторых, это было просто неприятно и даже как-то грустно. Почему нельзя? Неужели этот человек настолько плох? Но как можно быть настолько плохим? Даже убийц могут отпевать, а его нет? Это странно. Нет, конечно, в голове восьмилетнего жизнелюбивого мальчика не могло уложиться понимание того, как можно добровольно завершить собственную жизнь, но неужели это так плохо? Это всяко лучше чем убивать другого человека. По крайней мере, так думал сам Петя. И почему его тогда не остановили? Если это настолько ужасно. Неужели не было ни одного человека рядом, который мог бы это заметить и предотвратить?       Так и запечатлелся этот разговор у него на подкорке сознания. Симпатии к отпеваниям он явно не добавил. Да и не ходил он на них больше, зачем? На них присутствовать он явно не должен.       Как-то так и получилось, что хоть его отец и был священником, а учился он в православной гимназии, Петя привык все православные правила подвергать анализу. Хотя зачастую именно так и выходит, что дети сильно верующих относятся к этой самой вере более скептично, это обыкновенная закономерность. Возвращаясь к событиям реального времени, где Петя уже вырос, он и нарадоваться не мог, что главная его мечта осуществилась — побывать на Олимпиаде. Да, заняв лишь шестое место, но какая разница? Он сделал всё от него зависящее и это главное, временами обидно, но что поделать, таковы жизнь и нынешние реалии. Тому же Малинину сейчас куда больнее. Куда сложнее падать, когда ты уже был на пьедестале. Лучше и вправду сейчас думать о других, так проще. Так легче пережить его нынешний провал. Или победу. Пока он и сам до конца не мог решить, хотя и пытался убедить себя, что он сделал всё возможное. Его глаза невольно натыкаются на одинокую фигуру в конце коридора. Рядом с открытым нараспашку окном. Почему-то мысли о той «беседе» резко выплыли наружу. Петя не никогда не любил влезать в чужое личное пространство, но… иногда теперь и правда казалось, что люди могут покончить с жизнью, просто потому, что конкретно сейчас им тяжело, а не потому, что жить уже сил никаких нет. Прошло пятнадцать лет, а до сих пор всё также страшно.       Петя решил подойти просто спросить всё ли хорошо, это же так странно, в такой праздничный день стоять в одиночестве в огромной мятой толстовке возле открытого окна, откуда веет настоящим холодом. Подошел ближе, человек тот словно его и не слышал вовсе, лишь смотрел в окно, по крайней мере так казалось сзади, со стороны. Петя решил подать голос. Зачем долго с этим тянуть?       — Вы как? В порядке? Всё же кажется, что здесь не совсем то место, где можно наслаждаться одиночеством. Слишком холодно. — тот человек вздрогнул и повернулся в сторону голоса. Ну конечно, кто бы это мог быть, как не сам Илья Малинин, стоило и догадаться. Гуменник лишь горько улыбнулся. Малинин подозрительно сощурил глаза.       — Ты… — он чуть запнулся, было видно, что сейчас ему трудно давался переход с английского на русский, — что здесь делаешь?       — Да просто решил прогуляться. Сначала хотел на улице, но что-то ночь сегодня и вправду какая-то слишком уж промозглая и холодная, не такой погоды ожидаешь от яркой и солнечной Италии, на такую погоду я и дома посмотреть могу. Хоть каждый день. — Малинин устало от него отвернулся.       — Ну и гуляй дальше, зачем вообще разговор со мной начинать?       — Да так, подумал, что надо как-то тебя отвлечь, а то прыгнешь еще в окно после сегодняшнего, и что потом все будут делать? — невольно Петя озвучил свои мысли вслух, — это же страшно, вдруг случайно упадешь или простудиться, что более вероятно. — Илья словно бы вспыхнул от его слов.       — Да какая вообще разница, упаду я или не упаду, простужусь или нет, я — восьмой! Восьмой! Таких не то, что не запоминают, об их существовании даже не слышат, так какая разница, умру я или нет?! Ничего от этого не изменится! — У Малинина горько из глаз потекли слезы, которые он тут же остервенело начал вытирать рукой. Петя в то же время поражено замолк.       Ну как можно ставить так низко свою жизнь? Неужели остаться в памяти у совершенно незнакомых людей, которых ты никогда не увидишь, лучше, чем прожить счастливую жизнь рядом с любимыми? Да и с карьерной точки зрения самоубийство — самый бесперспективный вариант. Если ты умрешь, то уже точно ничего не добьешься. И вот тогда уже станешь и вправду жалким зрелищем. А так хотя бы, пока жив, есть шанс на успех. В конце концов, как бы Петя ни старался, он всё же остался тем простецом, для которого все было до банальности очевидно. Если Бог дает жизнь — значит надо жить, после трудностей всегда становится легче. И Илья обязательно с ними справится.       — Что, даже ничего не скажешь? Не пожалеешь? — голос Ильи выдернул Петю из его раздумий, Малинин выглядел до ужаса разбитым.       — А зачем жалеть-то? От моей жалости тебе точно лучше не станет. Но насчет твоих слов я не согласен, смысл жить есть всегда. То, что ты не получил Олимпийское золото, не значит, что ты можешь так разбрасывать свои слова на ветер. Вдруг что и действительно случиться? Думаешь, твои родители себя бы простили? — мысли о его родителях пришли внезапно, но от этого они не стали менее важными, Илья отвел от взгляд, поджав губы, видно, что и сам об этом до сего момента не задумывался.       — Уверен, что они забудут о моей смерти, так же, как и остальные. — мысли Ильи перескакивали с одной на другую, была заметно, что даже он сам сомневался в собственных словах.       — Но это ведь неправда. Они не забудут. Никогда. Они будут тебя всегда вспоминать. И винить. За то, что отправили тебя в спорт, который довел до смерти. — он тут вспыхнул, неприятно, когда малознакомые люди лезут в его голову со своими идеями. Особенно, когда эти идеи верны.       — Ой, да как будто бы тебе не всё равно, что там в итоге будут думать мои родители. Это вообще не твое дело! — Петя согласно кивнул.       — Не моё, но я хочу помочь.       — Помоги кому-нибудь другому, твоя помощь мне вообще не сдалась! — и Илья отошел от него на пару шагов, взмахнув в раздражении руками.       — Ладно, помогу, но только чуть позже. — и остался стоять там же, глядя в окно на ночную деревню.       Проходит некоторое время, может, минута, а может десять, а они всё также продолжали стоять, смотря куда-то вдаль. Но первый не выдерживает Малинин.       — И долго ты тут будешь стоять? — резко повернулся он к Гуменнику.       — А ты? — а тот смотрел на него так, словно знал все его мысли и чувства. От его взгляда Илья снова вспылил.       — Да какая разница? Я первый занял это место, оно моё! — на его детское обвинение Петя лишь улыбнулся.       — Да вроде табличка с твоим именем не висит. — и демонстративно повертел головой. Илья обиженно засопел и отвернулся от него.       — Ну хорошо… — чуть помедлив, он решил продолжить, — а что насчет тебя?       — Меня?       — Да, ты же занял шестое место, не сильно выше меня, как чувствуешь себя? После такого-то провала. Ты-то, в отличие от меня, смог приземлить пять четверных, да еще каких. — От его вопроса Петя запнулся. Он и сам не знал. Эмоции смешанные. Знал только, что продолжит бороться, только уже снова исключительно на Родине.       — Да какая теперь разница? Оценок уже не изменить. Да, обидно, но не умирать же из-за этого. — и показательно посмотрел на Малинина. Он лишь хмыкнул и закатил на его слова глаза. Спустя пару мгновений Гуменник продолжил, — Честно, сейчас вообще о фигурном катании и своих выступлениях говорить не хочется. Неужели это всё, что ты хочешь обсудить?       — Да нет… — Илья замялся, — просто… разве это не единственное, что мы можем обсуждать? — Петя в недоумении поднял бровь, — Я имею в виду, мы друг друга не знаем. Мы соперники. И всё. Нас ничего не связывает. — на это заявление Гуменник засмеялся.       — Как тогда, по-твоему, люди друзей заводят? Мы же все изначально друг другу приходимся незнакомцами. — заметив, что Малинин обиженно засопел, скрестив руки, он решил пойти на попятную. — Хорошо. Давай просто поговорим о чем-то более приятном. Помимо фигурного катания. Ты мне представляешься интересной личностью, с которой можно многое обсудить. — на последнее откровения у того глаза расширяются, наверное, всё же не стоило делать так рано подобных заявлений. Петя в смущении отвел взгляд.       — Ты странный — сказал Илья с нежностью в глазах, улыбаясь. Петя тихо усмехнулся.       — Явно не страннее тех, кто хочет умереть. — Малинин снова закатил глаза.       — Ну вот и весь момент испортил. — но окно закрывает.