На Периферии

Ральф чувствовал под ногами песок, но по его мнению ничего не было реальным. В этот момент ему мерещилось что море, звёзды и даже небо не были хоть сколько-нибудь реальны. Они не были пределом. Не могло ведь что-то столь абсурдное случиться с ними по-настоящему, верно? Может быть они всё это время спали в своих тёплых кроватях и видели до безумия страшный и глупый сон, который превратился в реальность — по их же глупости? Может, у него просто очень хорошая фантазия и очень длинный сон? Он поднял глаза к небу, на палящее солнце, резавшее глаза и улыбнулся. Это было не похоже на улыбку — больше похоже на оскал. Так «улыбаются» звери, глядя на охотника. Его губы растянулись до боли в щеках, а он всё смотрел и смотрел на это солнце. В какой-то момент ему показалось, что он видит чьё-то лицо, и почти сразу же услышал пение. Ральф на самом деле не думал, что кто-то и правда поёт. Он подумал о том, что может быть это одна из его галлюцинаций — сумасбродных идей, как и весь этот проклятый остров. Он мог бы и дальше так считать, пока не обернулся по сторонам и не увидел Саймона. Мальчик сложил руки в молитве и пел — пел так, будто он не были на острове, не были среди песка, запаха травы, крови убитых Джеком свиней и этих проклятых мух. Саймон был неподвижен и лишь его губы раскрывались, а голос расстилался по водной глади, касаясь кораллов и пальмовых листьев. Он не казался реальным — как и весь этот остров. Сайман пел закрыв глаза, и Ральфу на секунду показалось что сам он не здесь и что под ногами у него не сыпучий жёлтый песок, а гранитный пол церкви. От этого пения он сам невольно прикрыл глаза, воображая вокруг себя не пену и деревья, а высокие колонны собора и людей вокруг: его маму и отца, держащихся за руки, будто их кто-то разлучит, если они этого не сделают. Ральфу хотелось открыть глаза и почувствовать как его мама гладит его по голове, как говорит что он хорошо справился и что его рассказ про остров и мальчиков на нём — такая забавная, но не реалистичная история. Она бы широко улыбалась, и ямочки на щеках стали бы заметнее. Он хотел увидеть её именно такой, живой и счастливой. Он открывает глаза и перед ним только Саймон, раскрывший свои большие печальные глаза и смотрящий на него так, будто видел его и это место впервые. — Привет, — его губы чуть подрагивают, будто ему сложно говорить, хотя мгновение назад его голос — такой певучий и сладкий — был единственным звуком среди этих гор. Он опустил голову и его кудри упали ему на глаза. Волны бились о песок. Крабики ползали близко к воде. А он был сравним с солнцем — на него тоже иногда было больно смотреть. Поэтому Ральф смотрел. — Это было красиво, — сказал он, просто потому что ему нравилось, когда Саймон покачивался на месте, когда от него требовалось что-то сказать. Он всегда делал паузы, обдумывая свои слова, и Ральф иногда думал о том, что это полезный навык. Ну и потом — он просто хотел слушать этот голос — даже если он был тихим и неуверенным. Ему нравилось, когда другие решали что-то за него — и в разговоре с другим человеком всегда было плюсом то, что ему не нужно было думать или решать что ему должны сказать. Солёный запах ударял в ноздри, Ральфу казалось что все они покрылись этой белой коркой, превращаясь в кораллы, будто становясь частью этого места. Навсегда. — Спасибо, но я фальшивил так что… — Саймон запнулся, кривясь и отводя взгляд. — Что это было? — подал голос Ральф, когда понял что мальчик не продолжит. — Символ Веры, — быстро ответил Саймона, его голос не дрогнул, — знаешь, его читают во время Крещения и Венчания, нельзя сбиваться с такта, в хоре всегда заметно, когда кто-то фальшивит. Иногда мне не удаётся взять низкие ноты, но у Мориса это получается, так что меня не часто ругают за это, потому что он стоит близко… — Саймон прикрыл глаза, вдохновенно рассказывая о молитве, которую пел, а Ральф мог думать лишь о том каким живым и радостным он выглядит. Ральф редко видел, чтобы Саймон так искренне о чём-то рассказывал. Ему казалось, что Саймон ненавидит говорить, но, похоже, он был из тех людей, которые будут делиться своими знаниями до изнеможения если им что-то нравится. Он и сам любил говорит вот так, о каких-нибудь мелочах, о своём прошлом, о том что ему хочется сделать. Ральф не сразу заметил, что Саймон остановился, потому что голос мальчика отдавался в его голове эхом, напоминая ему о книгах, которые мама читала ему, когда он был младше и об отце, который рассказывал ему о Библии, когда он сам просил об этом. — Почему ты остановился? Я слушал, — Ральф не распознал в собственном голосе осуждения, только детское упрямство. Саймон сконфуженно опустил голову, щурясь. Можно было видеть, как его мысли шевелятся — прямо как эти мухи, летающие по всему острову, чтобы поживиться фруктами. Он уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но Саймон неловко поднял на него взгляд, заламывая руки. — Я подумал что тебе не интересно, вот я и прекратил, — в голосе слышалось отчаяние, Ральф почувствовал как его рёбра сдавливают тиски, — никому это не нравится, все думают что это скучно и глупо, — Саймон пожевал губу, но на этот раз взгляд его был нацелен на Ральфа. Он ждал, что он скажет, и на секунду Ральфу показалось что эти слова значат намного больше чем кажется. Он невольно улыбнулся при мысли, что Саймон может доверить ему что-то столь ценное, как своё доверие. На этом острове забываешь что когда-то был человеком. Что у вас есть секреты, прошлое и может быть даже мечты о будущем. Всё просто сливается в один бесконечный знойный день с непрекращающимся гулом мух. — Ну а вот мне интересно, продолжай, — сказал он непринуждённо и сам удивился каким спокойным звучал его голос. Он был отделён от своего тела, будто его дух парил где-то рядом и просто наблюдал. Внезапно ему захотелось протянуть ладонь Саймону и почувствовать что они оба существуют. Что этот остров — не выдумка и что голубая яркая вода позади него настоящая. Но он этого не сделал, лишь подошёл к Саймону вплотную. Просто чтобы чётче видеть его лицо. Губы мальчика дрогнули, когда Ральф встал рядом с ним, но почти сразу же улыбнулся. У него была мягкая доверчивая улыбка. Такая могла бы быть у дворовых щенков, которые всё ещё умели любить и вилять хвостом при виде незнакомцев, однако уже знали что мир может быть к ним жесток. И эти глаза тоже светились этой неуловимо неловкой верой в людей. Ральфу эти глаза казались слишком яркими. Может, они были единственной реальной вещью на этом острове. Над их головами пролетело несколько птиц, и Ральф пошёл вдоль пляжа, глядя на них. Когда он оглянулся, то понял, что Саймон всё так же стоит на месте. Единственное что изменилось в его фигурке были сжатые в кулаки ладони. Выражал ли он обиду, или был сконфужен? Ральф не знал, поэтому вместо этого просто протянул ему руку, подзывая к себе: — Пойдём, расскажешь мне ещё что-нибудь, — наверное, что-то было в Саймоне, что заставляло весь его облик светиться, когда он улыбался. Ральф сконфуженно опустил глаза, думая о том как глупо он звучит, думая о том, что у Саймона такая неловкая, но добрая улыбка. Это был просто мальчик, не ангел и уж точно никакой не Бог. Он был грязным и в его волосах застряли листья и маленькие палочки, он то и дело замолкал, стесняясь своих мыслей — и в то же время в нём было столько света, будто он был этим палящим солнцем, на которое Ральф смотрел время от времени для того чтобы забыть о шалашах или необходимости зажигать костёр. Теперь он смотрел на Саймона — на этого мальчика, который казался ему таким далёким и таким добрым. Может, Саймон научился чему-то, ходя в лес? Он ведь думает что его никто не видит. Не замечает его новых порезов на ладонях и заноз на плечах. Он, наверное, думает, что всем всё равно. Интересно, просил ли он Зверя дать ему способность заставлять людей вокруг считать его невинным и слабым, чтобы у всех было желание защитить и утешить его? Проси ли он об этом Бога? Было ли ему дано иметь такие добрые и большие глаза? А может только Ральф чувствовал это всеми своими жилами, обгоревшей на солнце кожей и своими костями, скрипящими от этих чувств? Что если он просто выдумал это? — Ладно, — голос Саймона казался всё таким же тихим, но Ральф мог думать лишь о его пении. О голосе, который был способен заставить его забыть хотя бы на мгновение о его страхе перед этим местом. И они пошли вдоль пляжа, Саймон рассказывал ему о правилах хора и ещё много о чём. С каждым новым словом его голос становился увереннее.

°⊙•`

Спустя время казалось, что этот остров прокрадывался во все части их тел. Он стал частью их лёгких своим бризом, въелся в кожу своей грязью и песком, их ладони стали похожи на корни деревьев, а глаза подражали солнечным лучам. Они были детьми с дикими глазами и были животными с испуганными взглядами. Не больше, не меньше. По ночам Ральфу чудилось, будто всё его тело не принадлежит ему — что он стал небом с россыпью звёзд и его плечи превращаются в лианы над его головой. В такие ночи он тихо уходил на пляж, зарывался пальцами в песок и думал. Сейчас была она из таких ночей. И когда он вот так смотрел вдаль, горизонт казался ему лишь нарисованной карандашом линией. В такие ночи он больше всего не хотел оставаться один, но всегда старался быть тихим, боясь кого-то разбудить. Потому что он — Вождь и он должен быть сильным. Ему нужно научиться быть сильным. Вождь должен знать свои обязанности, его голос должен быть твёрд и непоколебим, а слова иметь вес. Сейчас ему казалось, что он не умеет говорить, что его голос подобен прибою, а волосы лишь водоросли, погребённые под водой. Это было хорошее чувство. — Привет, — Ральф дёрнулся от резкого голоса Саймона. Мальчик медленно сел рядом с ним и его взгляд был прикован к морю. Ральф почти не видел его лица — ему и не нужно было. Он мог представить его очень отчётливо, эти поджатые губы, чумазое лицо и эти глаза. Эти глаза он не смог бы забыть — было в них что-то очень далёкое, что он не смог бы объяснить никому другому. От этих мыслей ему становилось тошно — он не должен был так думать, но вот они здесь, посреди ночи одни и думают о чём-то своём. Это неправильно хотя бы потому что теперь Ральф ни с кем не чувствует себя настоящим, но с Саймоном этого страха не существует. Рядом с Саймоном этот остров становится лишь сном, мечтой и игрой. Мир не реален, если Саймон усмехается, тихо и неловко глядит на него, а потом также незаметно уходит играть с младшими или гулять по лесу. Это неправильно, потому что Саймон даже не пытается понять его — кажется он знал его всегда. — Я тебя разбудил? — Ральф неуверенно провёл ладонью по волосам, чувствуя как краснеет. Ему не хотелось причинять неудобства Саймону. Ему всегда казалось что он спит хуже всех на этом острове. Хотя, может он просто зациклился на нём. — Конечно нет, я просто, — он запнулся, — ну, сам знаешь, сложно уснуть, — Саймон подвигал плечами, и на его губах засветилась улыбка. Ральф знал что он улыбается по этому наклону головы, по какому-то неуловимому движению подбородка, едва различимого в темноте. Он мог понять этого мальчика, даже если всё его лицо было закрыто тенью. Ральф нехотя отвёл взгляд, чувствуя что и сам начинает улыбаться. Песок врезался в ладони, он ещё не остыл после тёплого дня, но Ральф знал, что это ненадолго. — Ты снова ходил в лес? — спросил он, чувствуя что должен что-то сказать. Саймон рядом с ним вздрогнул, а его голова повернулась к нему. Ральф мог почувствовать кожей волнение этого мальчика. Оно было таким явным, неозвученным и живым. Теперь Ральфу казалось, что чокнутым всегда был он, а не Саймон. Его тело реагировало на малейшее движение, он зациклился на идее понимать Саймона. Как будто это игра — понять что чувствует этот мальчик с печальными глазами и нежным голосом. Он чувствовал себя таким глупым. Сейчас о представлял раскрасневшееся от жары лицо Саймона, когда они строили шалаши. Он был единственным, кто помогал ему делать их. Это было мило с его стороны и теперь Ральф искренне раскаивался, что когда-то называл Саймона чокнутым. Это не было правильным определением для этого мальчика. Саймон отличается, вот и всё. Это просто — так же просто как звёзды над головой и шелестящие ветви деревьев позади. Как его сжавшееся от волнения горло и сухость во рту. — Нет, не сегодня, — наконец ответил Саймон, придвигаясь ближе к Ральфу. — Я не имел ввиду ничего такого… — Ральф запнулся. Он не хотел врать Саймону. Его слова намекали на то, что Саймон ненормальный.Он сказал это почти напрямую. Многие старшие заметили каким отстранённым был Саймон и может быть лишь то, что он держался рядом с ним, спасало его от частых нападок. А может он просто научился приспосабливаться? Научился быть невидимым? Незамеченным? И даже если Ральф не мог объяснить своё желание защитить Саймона, он хотел помочь ему. В груди от этой мысли ныло, а глаза щурились, будто он был готов заплакать. Это было неправильно, но что он мог сделать с тем, что чувствовал? Что он мог противопоставить этим грустным добрым глазам? Саймон покачал головой. — Это нормально, в этом нет ничего… — он закусил губу, а Ральф рефлекторно пододвинулся ближе. Он желал услышать всё что хотел сказать ему Саймон, как жаждущий нуждается в любой капле влаги. — Это ведь не совсем не верно. Я и правда чокнутый, — в голосе мальчика слышалась тоска. Он был таким одиноким, таким искренним — и именно из-за этого таким слабым. Ральф мысленно ударил себя. Это не то, как он видит Саймона. Этот мальчик лучше, чем он. Лучше чем Джек, Роджер, Морис и он сам. А они все причиняют ему боль. Жестокие звери. Хуже зверей. — Это не так, — он схватил Саймона за руку прежде чем успел подумать как это выглядело. На самом деле это было не важно. Они здесь одни, на чёртовом острове вдали от цивилизации. Кто мог сказать им что это неправильно? Роджер? Может, Джек? К чёрту. Была ли разница между тем, чтобы держать окровавленное копьё над головой и держать Саймона за руку? Ральф хотел бы спросить Джека о том, что он чувствует — и насколько их чувства схожи. Насколько их эйфория в эти моменты совпадает. От его движения Саймон напрягся. Его голова опустилась, а рука дёрнулась. Но странно было — он совсем не убирал руку. Значит, он был не против? Ральф хотел выяснить это, наклоняясь ближе, так, чтобы наконец встретиться с этими глазами. — Ты не обязан притворяться что тебя не задевают эти слова, — сказал он. Лишь когда Саймон нервно выдохнул, Ральф наконец понял насколько близко он был. Дыхание Саймона коснулось его щеки, обжигая. В груди заныло, и Ральф мог лишь благодарить ночь за её тени. Только они могли скрыть его пылающие щёки. Соль на губах, страх в сердце, а рука чувствует кожу другого человека. Это единственное, что существует. — Это не имеет значения, Ральф, — голос Саймона срывается. Когда он пел, его голос был схож со стрёкотом насекомых — убаюкивающий и ровный. Сейчас он напоминал удары колокола, повторяющий удары их беспокойных сердец. — Мне правда жаль, — Ральф сжал его ладонь, вспоминая как мама гладила его по руке, когда хотела подбодрить. Он надеялся, что Саймон не посчитает это странным. Его пугала мысль, что Саймон мог не понять его. Когда Саймон сжал его ладонь в ответ, Ральф мог лишь судорожно выдохнуть. Он не заметил как задержал дыхание. — Всё в прошлом, — голова Саймона мягко опустилась Ральфу на плечо, и его сердце забилось так быстро и так сильно, как будто оно должно было разорваться на части. Ему было больно дышать, но лучше он ударит себя ножом, чем скажет Саймону отстраниться. Он не может позволить себе спугнуть его. Не сейчас, не когда это неземное создание так близко, позволяя им обоим просто существовать так близко. Волосы хориста щекотали ему нос, а его дыхание казалось призрачным отголоском прошлой спокойной жизни. Его тепло было таким правильным и в то же время болезненным, будто он что-то разрушает. Они опровергают догмы. Ральфу хотелось улыбнуться, но вместо этого его щёки обожгли слёзы, а нос Саймона уткнулся ему в ключицу. Он старался сосредоточиться на этом призрачном дыхании, на этой ладони, сжимающей его собственную. Вместо этого ему представлялся дом, его книги и игрушки. Ребёнок. Или уже недостаточно ребёнок? Он хотел знать насколько всё то что он чувствовал и что уже пережил вязалось с понятием «ребёнок». Он не был ребёнком — он был жалким подобием невинности. И он не был взрослым, который смог бы точно объяснить почему его сердце так болезненно сжималось от мысли, что Саймон чувствует себя одиноким и брошенным. Он Вождь. Было ли этого достаточно? — Ты хорошо справляешься, Ральф, — голос Саймона, устремлённый ему в шею, был мягким и нежным. Может, ласковым. Ральф смутно распознавал такие интонации. Казалось, что он оглушён, растоптан, вознесён. — Этого недостаточно, — хрипло отозвался он, смотря на море. Оно никогда не успокаивается — такова его природа и наверное, в нём самом была частица от него. Непостоянная и нервная боль в его сердце была этими волнами, бившимися об коралловый риф. Его сбившееся дыхание было пеной, достававшей им до ног. Он становится частью этого места. Морская соль теперь течёт по его венам вместе с кровью, а дыхание изредка напоминает шелест пальмовых листьев. Достаточно человек? Слишком одичавший для человека? Чтобы на это сказал Саймон? Понял бы он его? Ральф одёргивает себя. Конечно же, Саймон понял бы. Он всегда понимает. — Будет ли когда-нибудь достаточно, Ральф? — Саймон невесело ухмыльнулся. Ральф чувствовал эти губы своей кожей. Слова Саймона гудели у него в ушах, как жужжание мух в полдень и как его собственное дыхание, сбившееся с ритма. Он задыхается. Ему это кажется. Он сжал ладонь Саймона, представляя что всё это глупый сон, в котором лишь мальчик подле него реален. Когда его глаза начали закрываться, они легли на песок. Они не говорили и не нуждались в этом. Они нашли способ не говорить, но понимать друг друга. Может, это было частью правила пребывания здесь — в какой-то момент вы становитесь едины не только с этим песком, землёй и пеплом, но и с людьми здесь? Могло ли быть так? В какой-то момент их тела переплелись между собой, так что теперь было непонятно где начинается Ральф и где заканчивается Саймон. Их дыхание сплеталось воедино, подражая корням деревьев в чаще леса. Стук их сердец сливался с ударами волн о песок. Их чувства были для них далеки и непонятны как звёзды над их головами — яркие и неосязаемые. В конце концов они были детьми, которые уподобились животным, ища тепла, ласки и любви. Всё ещё слишком молоды, чтобы понять самих себя. Уже слишком стары, чтобы пытаться закрыть на это глаза.