Высшая справедливость

Жизнь в Херефорде — это тяжкое бремя власти. Столько тупых кожаных в камуфляже, и все они требуют присмотра. Если не держать их в ежовых рукавицах, эти приматы окончательно деградируют. Мой день расписан по минутам, и дисциплина здесь держится исключительно на мне. За час до общего подъема я устраиваю обязательный «тыгыдык» высшей категории сложности. Это стратегическая необходимость, плановая проверка боеготовности. Когда двуногие выскакивают из своих комнат с заспанными рожами и испуганным матом, я чувствую глубокое удовлетворение. Солдаты должны быть в тонусе. Убедившись, что все проснулись, я с чувством выполненного долга иду досыпать. Выспавшись к завтраку, я изволю явиться в столовую. Мои верные слуги хорошо знают протокол. Они суетятся, стараясь предоставить своему хозяину всё самое вкусное. Гэррик пододвигает блюдце, а Мактавиш сразу же начинает приговаривать, кто тут самый красивый котик. Джонни. Джонни. Джонни. Он так мило старается, бедняга. Выковыривает для меня лучшие кусочки куриной грудки, говорит комплименты и чешет за ухом. Но я не забыл. Я помню тот день, когда этот предатель коварно заманил меня в пластиковый ящик и отнес к красивой женщине в белом халате. Там со мной сотворили нечто неописуемое. Унизительное. За гранью добра и зла. Градусник в заднице — это клеймо на моей душе, которое не вывести ни курицей, ни самыми нежными почесываниями. Поэтому старайся, Джонни, старайся. Твои грехи несмываемы. После завтрака — инспекция псарни. Я сажусь прямо перед вольерами, вне досягаемости слюнявых пастей, и начинаю неспешно, с достоинством вылизывать свои яйца. Эти лопоухие дегенераты сходят с ума, брызжут пеной и кидаются на сетку, пока я демонстрирую им абсолютное превосходство духа над плотью. В течение дня у меня ещё много дел. Требовать открытия дверей и не входить в них. Принимать подношения. Позволять себя гладить. В коридоре мне встречается Прайс. Он вежливо приветствует меня, приподнимая панаму: — Доброе утро, сэр. Умный человек. Знает свое место. Именно поэтому я позволяю ему руководить остальными слугами. После обеда я планировал отдых в общей комнате, но день омрачается инцидентом. Какой-то сержантик сидит рядом и раздражающе постукивает пальцами по подлокотнику, мешая моей медитации. Я терплю ровно три секунды, после чего молниеносно атакую его руку. Он вопит от неожиданности, дёргается, чуть не падает с дивана. Я спрыгиваю. Интерес пропал. Тупой кожаный мешок, чего орёшь? И тут вижу её. Красная точка. Ну что за ерунда. Я взрослый кот. Я знаю, что это оптическая иллюзия. Я контролирую ситуацию… Проклятье, она на стене! Я прыгаю на стол, сбивая стаканы, несусь по диванам, впадая в ярость от того, что эта тварь ускользает из-под лап. Она издевается надо мной! Это война! — Ха-ха-ха, смотрите, как он бесится! Я замираю, тяжело дыша, и слышу их хохот. Все в комнате смеются. Надо мной! А красную точку запускает Джонни. Он улыбается во весь рот, этот предатель с масляными глазами. Я разворачиваюсь и ухожу, высоко подняв хвост. Достоинство надо сохранять, даже когда оно растоптано. Удаляюсь в свою секретную резиденцию — кладовку в конце северного крыла. Там, среди мягкой ветоши и запаха оружейного масла, я сворачиваюсь клубком, пряча нос в хвост, и засыпаю. Мне снится, как я наконец перегрызаю горло этой красной дряни. Просыпаюсь от шума. Дверь кладовки распахивается, и внутрь вваливаются двое. Джонни и этот, в маске. Гоуст. К Саймону Райли я испытываю крупицу уважения — он молчалив, пахнет смертью и никогда не сует ко мне свои руки. Они начинают лизаться. Фу, как негигиенично. У них даже нет шершавых языков для нормального груминга. Зрелище не заслуживает моего внимания, и я уже собираюсь отвернуться и спать дальше, но тут Гоуст резко разворачивает Джонни лицом к стене. Один рывок — и штаны Мактавиша оказываются на лодыжках, обнажая его смуглую задницу. О. Это становится интересным. Гоуст достает свой инструмент. Мое почтение, лейтенант, размер внушительный. Если бы у меня был такой калибр, я бы держал в страхе не только Херефорд, но и соседний город. Райли пристраивается сзади, я вижу, как он сует этот агрегат между ягодиц Мактавиша и… вставляет внутрь по самое основание! С размаху! Я не верю своим глазам. Это же акт высочайшей справедливости! Месть за мое попранное достоинство, свершающаяся прямо здесь, среди коробок с сухпайками! Мактавиш стонет. О да, я знаю этот звук — так стонал я в кабинете ветеринара. Что, Джонни, каково это? Нравится, когда в задницу суют что-то без спроса? Гоуст двигает бедрами, то почти выходя, то загоняя свой «градусник» до упора. Джон скулит, его пальцы скребут по стене, он пытается податься вперед, но Райли крепко держит его за бедра, не давая сбежать от возмездия. Сладкая, сладкая месть. В какой-то момент Гоуст вскидывает голову и замечает меня. Его глаза из-под маски смотрят в упор. Холодный, спокойный прищур хищника, который видит другого хищника. — Твой блядский кот здесь, Мактавиш, — хрипит он, не сбавляя темпа. Джонни пытается обернуться, ловит мой взгляд — тяжелый, пристальный, полный торжества. Да, Джонни, я здесь. Я всё вижу. Я фиксирую твое унижение. — О… привет, приятель… надеюсь, ты не… настучишь… Прайсу… ах! — очередной резкий выпад Гоуста вышибает из него остатки слов. Джонни вскрикивает, забывая о своих глупых шутках, и начинает мелко дрожать. Я удовлетворенно прикрываю глаза. Справедливость восторжествовала. Засыпая под звуки возмездия, я решаю, что нужно будет принести Гоусту дохлую мышь. Он заслужил.