Сезон знакомств

***

      Дэниел Морган никогда не был из тех, кто притягивает внимание. В Королевском ветеринарном колледже, куда он поступил на биологический факультет два года назад, его числили среди правильных парней: опрятный, но не пижон, начитанный, но не умник, с легкой улыбкой человека, привыкшего наблюдать больше, чем участвовать.       Он не ходил на шумные вечеринки, не состоял в братствах, не заводил мимолетных романов с однокурсницами, которые иногда поглядывали на его тонкие руки и задумчивые серые глаза. Дэниел был из тех, кто растворяется в библиотечной тишине, кто знает расположение всех стеллажей в архиве и чья единственная страсть, граничащая с одержимостью, — это арахнология.       С детства его завораживали пауки. В то время как другие дети боялись их, Дэниел часами наблюдал за крестовиками в саду, завороженный геометрией их сетей, терпеливым ожиданием в центре липкой вселенной. Его комната была увешана рамками с препаратами, мать ворчала, что это «не по-христиански», но Дэниел не мог объяснить даже самому себе, что именно его привлекает в этих восьминогих созданиях. Было в них нечто большее, чем просто паукообразное.       Была в них система, порядок, древняя, дочеловеческая логика, которая не требовала слов. Возможно, потому что сам Дэниел был со словами на «вы». Его мир был тихим, понятным, запертым в четырех стенах лаборатории и общежития.

***

      Осенний семестр тянулся своей привычной чередой — лекции по сравнительной анатомии, практикумы в оранжерее, бесконечное сидение в читальном зале имени Уилсона — пока в отделение не явился он.

Элиас Ван дер Вельде.

      Преподаватели представили его как талантливого вольного исследователя, временно прикомандированного к колледжу из Лейденского университета для работы над коллекцией палеогеновыхчленистоногих. Слухи расползались быстро: говорили о блестящей диссертации, о странных методах консервации, о том, что он предпочитает работать ночью и никогда не ест в университетской столовой.       Внешность Элиаса трудно было назвать обычной. Он был высок — выше Дэниела на полголовы — и строен до такой степени, что это казалось неестественным. Пепельные волосы, слишком светлые для его возраста, спадали на высокий лоб мягкими, почти шелковистыми прядями. Кожа была бледна, но не той болезненной бледностью затворника, а какой-то фарфоровой, гладкой, лишенной пор и растительности, словно выточенной из дорогого материала, не знающего пота и усталости.       Но главным в его облике были глаза — слишком крупные, влажно-черные, с таким глубоким, немигающим блеском, что, когда он смотрел на собеседника, возникало ощущение, будто он видит не только лицо, но и то, что под кожей: пульсацию сонной артерии, работу клапанов сердца, ток лимфы. В этом взгляде не было агрессии, но было нечто более пугающее — абсолютное, терпеливое внимание хищника, который не торопится, потому что время на его стороне.       Впервые они столкнулись в лифте старого корпуса биологии. Дэниел возвращался с практикума, неся в руках коробку с препаратами, и на третьем этаже двери разъехались, впуская Элиаса. Тот вошел бесшумно, окинул Дэниела быстрым взглядом и остановился взглядом на коробке. — Araneus diadematus? Или же крестовик-обыкновенный, — Спросил он, и голос его оказался неожиданно низким, с легкой хрипотцой, которая делала каждое слово весомым. — Вы занимаетесь пауками? — Аспирантура, — Дэниел поправил очки. — Сравнительный анализ паутинных белков. А вы… вы новый исследователь? — Элиас. — Он протянул руку. Дэниел пожал ее и почувствовал, что пальцы Элиаса слишком длинные и холодные, а кожа на ладони гладкая, как пергамент. Пожатие было мягким, но Дэниел вдруг ощутил, что его собственная рука как будто попала в невидимую ловушку. — Я слышал о ваших работах. Очень… въедливые. Я ценю въедливость.       В этом комплименте не было лести. Была оценка.

***

      С того дня они начали пересекаться чаще. Сначала в архиве, потом в коридорах, потом в буфете, где Дэниел пил черный кофе. А Элиас, как выяснилось, не пил ничего, кроме воды, и смотрел на еду с легким, едва заметным отстранением, словно видел ее впервые.       Разговоры завязывались сами собой. Элиас умел слушать — это было его главным, самым опасным оружием. Он не перебивал, не торопил, не смотрел на часы. Когда Дэниел рассказывал о своих исследованиях — о структуре паутины, о вариабельности спидроина, о сложностях с хроматографией, — Элиас склонял голову к плечу, чуть прищуривался, и в этом наклоне было что-то птичье, или… паучье. Слишком плавное движение. Слишком гибкая шея. — Вы знаете, — сказал как-то Элиас, когда они сидели в читальном зале, и за окнами уже сгущались сумерки, — пауки не просто ткут сети. Они чувствуют структуру. Каждая нить — это продолжение их нервной системы. Они знают, где порвалось, где вибрирует, где застряла жертва. Это не механическое действие. Это диалог с миром.       Дэниел поднял глаза от своих записей. Элиас смотрел на него в упор, и в тусклом свете настольной лампы его глаза казались бездонными колодцами, в которых отражалось что-то древнее, нечеловеческое. — Красиво сказано, — Дэниел усмехнулся, пытаясь сбросить внезапный озноб. — Вы поэт в душе? — Я наблюдатель. — Элиас улыбнулся, и улыбка его была идеальной: губы изогнулись ровно настолько, чтобы казаться дружелюбными, но не открывать зубов. — Как и вы, Дэниел. Мы оба наблюдатели. Только вы смотрите на пауков, а я… я смотрю на тех, кто смотрит.

***

      Дни тянулись в октябрьскую золотистую дымку. Лондон в это время года был прекрасен — старые вязы горели багрянцем, мощеные улицы усыпала листва, а туман над рекой Темзой придавал городу ту самую сонную, меланхоличную атмосферу, которую Дэниел так любил. И в этом уютном, знакомом мире Элиас становился все более плотным, все более реальным присутствием.       Они начали обедать вместе. Вернее, Дэниел обедал, а Элиас сидел напротив, держа перед собой стакан воды и иногда позволяя себе маленькую булочку, которую он разламывал на крошечные кусочки, но так и не отправлял в рот. Дэниел сначала смущался, потом привык. Он даже начал находить в этом странную привлекательность — в том, как Элиас наблюдает за процессом еды с отстраненным, почти научным интересом, словно изучает пищевое поведение другого биологического вида. — Тебе не кажется это странным? — спросил как-то Дэниел, жуя сэндвич с индейкой. — Я ем, а ты смотришь. — Напротив, — Элиас чуть склонил голову, и свет из окна упал на его скулы, высветив идеальную, почти восковую гладкость кожи. — Это очень познавательно. Я, знаешь ли, не часто вижу, как люди едят в спокойной обстановке. Обычно они либо торопятся, либо стесняются. А ты… ты делаешь это с полным погружением. Это честно. — Ты меня смущаешь, — усмехнулся Дэниел, но почему-то не отвел взгляда.       В Элиасе было что-то гипнотическое. Не только в его глазах, но и в манере двигаться — плавно, экономно, без лишних жестов. Он никогда не касался собеседника, никогда не вторгался в личное пространство, но при этом умудрялся создавать вокруг себя поле такой плотной, вязкой близости, что Дэниел ловил себя на мысли, что думает об Элиасе даже когда его нет рядом. И мысли эти были не только об арахнологии.       Однажды они задержались в лаборатории допоздна. Элиас показывал Дэниелу свою коллекцию — не те формальные, казенные образцы, что хранились в университетском фонде, а личные, привезенные из Голландии. В старом кожаном саквояже, выложенном черным бархатом, лежали ампулы со спиртом, и в каждой — паук. Но это были не обычные экземпляры. — Heteropoda maxima, — Элиас достал одну ампулу, поднес к свету. Внутри, скрученная в вечную агонию, застыла огромная охотница с размахом лап почти в тридцать сантиметров. — Поймана в лаосской пещере в прошлом году. Видишь отметины на цефалотораксе?       Дэниел наклонился ближе. Их плечи почти соприкоснулись, и он почувствовал странный, медвяный запах, исходивший от Элиаса — не парфюм, не мыло, что-то более органическое, теплое, с нотками аниса и мускуса. От этого запаха слегка кружилась голова. — Она не похожа на типичную паучиху этого вида, — заметил Дэниел, стараясь сосредоточиться на образце. — Форма карапакса искажена, и эти выроста… у обычных их нет. — Потому что это не совсем Heteropoda, — Элиас повернул голову, и их лица оказались в дюйме друг от друга. Дэниел видел каждую ресницу — длинные, темные, слишком густые. — Возможно, новый вид. А возможно, нечто гораздо более древнее.       В его голосе прозвучала такая глубокая, почти интимная гордость, что Дэниел на мгновение забыл, как дышать. — Ты сам их собираешь? — спросил он, отводя взгляд. — Сам. — Элиас убрал ампулу обратно в саквояж, и его пальцы, длинные и гибкие, на мгновение задержались на бархате, погладили его. — Я много путешествую. И всегда возвращаюсь… с трофеями.       После того вечера Дэниел поймал себя на том, что ищет встреч. Он начал приходить в архив раньше, чтобы застать Элиаса за разбором старых фолиантов. Он начал выбирать маршруты через восточное крыло, где располагалась временная лаборатория Элиаса. Он ловил себя на том, что смотрит на длинные пальцы Элиаса, когда тот перелистывает страницы, на его запястья — тонкие, с выступающей синей веной, которая почему-то казалась неправильной, слишком пульсирующей.       Мысль о влюбленности пришла не сразу. Она прокралась, как паук в щель — тихо, незаметно, оставляя за собой липкую нить сомнения и надежды.

***

      Это случилось в дождливый четверг, когда они сидели в читальном зале. Элиас поправлял очки — обычные, в тонкой оправе, — но Дэниел заметил, что стекла в них простые, без диоптрий, словно служили маскировкой, и тогда Элиас сказал: — Знаешь, Дэниел, ты не такой, как другие. — В каком смысле? — В том, что ты не боишься смотреть. — Элиас отложил книгу и повернулся к нему всем корпусом. — Большинство людей отводят глаза, когда я на них смотрю. Они чувствуют дискомфорт. А ты нет. Ты смотришь в ответ. И это… — он сделал паузу, облизнул губы — медленно, влажно, — это очень приятно.       Дэниел почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Элиас улыбнулся — и в этой улыбке было что-то новое, не только дружеское. Что-то, от чего мурашки побежали по спине, но не от страха. От предвкушения.       В тот вечер они вышли из университета вместе, и дождь уже кончился, оставив после себя влажный, зеркальный блеск на мостовых. Элиас жил на окраине, и Дэниел, сам не зная зачем, вызвался проводить его. — Это далеко, — сказал Элиас, но не отказался.       Они шли по Клэй-стрит, мимо старых викторианских особняков, покосившихся заборов и голых ветвей, тянущихся к небу. И когда они остановились перед домом Элиаса — массивным, темным, с заколоченными окнами на третьем этаже, — Дэниел вновь почувствовал странный запах.       Сладкий, приторный, с нотками аммиака, доносившийся из подвала. Соседи, как он позже узнает, говорили о протекающих трубах, но Дэниел, приближаясь к крыльцу, чувствовал, как у него непроизвольно начинают слезиться глаза, а где-то в глубине носа возникает зуд. — Зайдешь? — голос Элиаса прозвучал тише обычного, почти шепотом. Он не смотрел на Дэниела, но Дэниел чувствовал его внимание всем телом — каждой клеткой, каждым нервом. — Поздно уже, — ответил Дэниел, но не двинулся с места. — Я наконец закончил препарацию той самки поцилотерия. Хочу показать. — Элиас повернулся, и в свете уличного фонаря его глаза блеснули влажно, как два черных озера. — Кроме того мне хочется, чтобы ты увидел мой дом. По-настоящему.       Сердце Дэниела сделало лишний удар, пропустило один, потом забилось чаще. В горле пересохло. — Хорошо, — сказал он. — На минуту.

***

      Дом встретил его теплом. Не уютным, очаговым теплом камина, а какой-то глубинной, парниковой жарой, исходившей из стен и самого воздуха. Внутри дом оказался аномально душным. Воздух был густым, почти осязаемым, пахло не сухими коллекциями и старыми книгами, как ожидал Дэниел, а чем-то органическим — теплым телом, старым деревом и той же приторной сладостью, что и снаружи, только в сотню раз сильнее.       Элиас прошел вглубь коридора, и его шаги не издавали звука, словно он был босиком. Дэниел не помнил, когда тот снял обувь. Он сам разулся на пороге, чувствуя под носками гладкий, чуть липковатый пол, который отдавал теплом, словно живая плоть. — Проходи в гостиную, — сказал Элиас через плечо, и в его голосе Дэниелу почудилось легкое, едва уловимое эхо, будто он говорил из большой пустоты. Или из глубины собственного тела.       Они миновали прихожую, затем длинный коридор с высокими потолками, на которых Дэниел заметил странную лепнину — не цветочные орнаменты, а какие-то спиральные, геометрические узоры, напоминающие паутину. На стенах не было картин, только зеркала в тяжелых рамах, и в каждом отражался то сам Дэниел, то Элиас впереди. Но отражения почему-то казались неправильными — слишком медленными, словно шли с задержкой.       Гостиная оказалась огромной, почти пустой комнатой с высокими окнами, занавешенными черными шторами, сквозь которые не просачивался ни единый луч уличного света. Мебель была расставлена неправильно, словно для какого-то ритуала: все стулья и кресла сдвинуты к стенам, освобождая центр. А там стоял лишь низкий дубовый стол, на котором под стеклянным колпаком действительно лежал огромный, бархатисто-черный паук. Но Дэниел не успел рассмотреть препарат.       В комнате было еще несколько зеркал — в черных рамах, и в одном из них Дэниел увидел отражение Элиаса, стоящего у него за спиной. Но в зеркале что-то было не так. — Элиас, здесь душно, — сказал Дэниел, проводя рукой по шее. Кожа была влажной и странно горячей. — Открой окно.       Он повернулся. Элиас стоял в трех шагах от него, и свет единственного торшера падал на него снизу, придавая его лицу вид гротескной маски. В этом свете тени под скулами казались провалами, а глаза — двумя бездонными черными дырами. — Ты чувствуешь это, правда? — спросил Элиас тихо, и его губы дрогнули в улыбке. — Влажность. Тепло. Запах. Это комфортно для меня. Для нас. — Для нас? — переспросил Дэниел, и голос его сел.       Элиас медленно начал расстегивать рубашку. Дэниел хотел отвернуться, но не мог. Что-то в плавности этих движений было первобытно-гипнотическим — та же плавность, с какой паук расправляет лапы после линьки, освобождаясь от старой шкуры. — Ты не представляешь, Дэниел, — сказал Элиас, и в его голосе появилась новая нота — низкая, вибрирующая, как звук смычка по самой толстой струне, — как я ждал этого момента. Как долго я искал кого-то подходящего.       Рубашка упала на пол. Торс Элиаса, который Дэниел никогда не видел обнаженным, оказался неправильным. Кожа на груди и животе была бледной, почти полупрозрачной, и под ней виднелись не мышцы и ребра, как у человека, а плотные, туго скрученные тяжи, напоминающие жгуты, которые двигались в такт дыханию. Позвоночник, казалось, состоял из отдельных, слишком подвижных сегментов, и они сейчас начали двигаться, раздвигая кожу изнутри. — Я пришел в ваш университет не ради науки, — продолжал Элиас, и его рот открывался все шире, показывая зубы — слишком острые, слишком многочисленные. — Я пришел ради пропитания. Мои дети голодны. Они долго ждали. — Дети? — Дэниел попятился к стене, но его ноги стали ватными. Он прислонился к холодной поверхности, чувствуя, как под лопатками пульсирует липкий страх. — Ты же любишь пауков, Дэниел. — Элиас сделал шаг вперед, и в этом шаге что-то изменилось. Его таз как будто перестроился. Бедра раздвинулись, став шире, неестественно для мужчины. — Ты восхищаешься их грацией. Их терпением. Их заботой о потомстве. Разве ты не понимаешь? Я — один из них. Или, точнее они — продолжение меня.       Он опустил руки, и Дэниел увидел, как кожа на его боках начала натягиваться, лопаться с тихим, влажным треском. Из разрезов показались первые пары конечностей — тонкие, суставчатые, покрытые рыжеватыми волосками. Они были сложены, как лепестки бутона, и теперь медленно расправлялись, упираясь суставчатыми наконечниками в пол. Еще две пары вырвались из спины, разрывая кожу вдоль позвоночника, и с каждым новым сегментом тело Элиаса поднималось выше, отрывая его человеческий торс от земли.       Это был не полный переход. Элиас сохранил верхнюю часть тела — от талии и выше он оставался человеком, с его пепельными волосами, бледной кожей и прекрасным, искаженным лицом. Но ниже… ниже начиналось нечто иное.       Из его разорванных брюк, из самой плоти, выросло массивное, блестящее брюшко — большое, округлое, покрытое короткими темными волосками, которые переливались в тусклом свете синим и зеленым.             Восемь длинных, суставчатых ног, покрытых хитиновыми шипами, выгнулись дугой, поднимая человеческий торс на высоту почти шести футов. Элиас возвышался над Дэниелом, его кентавроподобная форма заполнила собой половину комнаты.       Дэниел хотел закричать, но воздух в комнате стал густым, как смола. Он захлебнулся им. Он видел, как лицо Элиаса — его прекрасное, андрогинное лицо — начало трансформироваться дальше. Кожа на лбу разошлась тонкими трещинами, и из-под нее показались новые глаза — четыре пары, расположенные в два ряда, с влажным, черным блеском. Они открывались один за другим, как цветы, распускающиеся в ускоренной съемке, и каждый зрачок смотрел на Дэниела с той же терпеливой, голодной оценкой, что и прежде.       Человеческие глаза Элиаса — те, что остались на привычном месте — закатились, показав белки, а потом сфокусировались снова, но уже иначе. В них не было ничего человеческого. Только древний, бездонный голод. — Ты думал, что я ищу дружбы? — голос исходил откуда-то из глубины, вибрируя в воздухе, и в нем смешались человеческие ноты с низким, стрекочущим обертоном, от которого звенело в ушах. — О, нет. Я искал качество. Мне нужна была правильная плоть. Сочная. Молодая. Та, которую мои дети смогут легко усвоить.       Он двинулся вперед, и его восемь ног перебирали с пугающей, текучей грацией, не производя почти никакого шума — только мягкое, шелестящее касание хитина о деревянный пол. Человеческий торс при этом раскачивался в такт движениям, и это зрелище было одновременно отвратительным и завораживающим.       Из-за плинтусов, из щелей в паркете и вентиляционных решеток послышался шелест. Это был звук тысяч крошечных лапок, скребущих по дереву. Из темноты углов начали вытекать потоки — черные, маслянистые, состоящие из множества маленьких паучков. Они были не обычными. Их тельца были полупрозрачными, и сквозь хитин просвечивали внутренности, а глаза — те же крупные, черные, человеческие глаза Элиаса — смотрели на Дэниела с голодным, нетерпеливым любопытством. — Моя последняя гостья, — прошелестело существо, и его человеческие губы изогнулись в улыбке, обнажая влажные десны и два ряда мелких, острых зубов, — была слишком тощей. А ты, Дэниел… ты был таким внимательным. Таким нежным. Твои пальцы так трепетно касались меня в библиотеке. Я чувствовал, как под твоей кожей бьется горячий, сладкий сок.       Одна из конечностей — передняя правая, самая длинная — поднялась и мягко, почти ласково коснулась лица Дэниела. Хитин был холодным и гладким, как полированный нефрит, а на конце конечности Дэниел увидел изогнутый коготь, покрытый мельчайшими зазубринами. Коготь провел по его скуле, оставляя влажную дорожку, и в этом жесте было что-то настолько интимное, настолько собственническое, что Дэниела стошнило желчью. — Ты хотел меня, — констатировал паук, и его множество глаз — человеческие, фасеточные, все восемь пар — смотрели на Дэниела с пугающей нежностью. — Я знаю этот запах. Он делает мясо нежным. Спасибо тебе за это, Дэниел. Ты даже не представляешь, как трудно было соблюдать все эти ваши ритуалы. Обеды. Разговоры. Прогулки. Притворяться, что меня интересует ваша наука. Но ты сделал это ожидание сладким. — Пожалуйста, — прошептал Дэниел, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Пожалуйста, Элиас… — Элиас, — повторил паук, и в его голосе прозвучало странное удивление. — Да, это имя. Я носил его три года. Но настоящее мое имя нельзя произнести человеческими губами. Оно состоит из вибраций, из шелеста ног, из молекул феромонов, которые ты не способен уловить. Но ты можешь называть меня Элиасом, если тебе так легче. В конце концов, именно так я представился тебе. Именно таким я тебе понравился.       Он наклонил человеческий торс, приблизив свое лицо к лицу Дэниела. Теперь его черты были искажены — дополнительные глаза придавали лицу асимметрию, делали его одновременно прекрасным и чудовищным. От него пахло той же сладостью, но теперь Дэниел мог различить в этом запахе отдельные ноты — феромоны страха, которые его собственное тело источало в избытке. — Не убегай, — прошептал Элиас, и его губы почти касались уха Дэниела. — Ты же хотел увидеть дом. Увидеть семью.       Дэниел дернулся. Нашел в себе силы. Он бросился к выходу, но его нога утонула в кишащем ковре детенышей. Они не кусали, они просто касались его — тысячи холодных, суставчатых лапок щекотали лодыжки, поднимались выше, под брюки, цепляясь за волосы на ногах. Их прикосновения были похожи на щекотку, от которой невозможно убежать — ту самую, которая превращается в пытку, когда длится слишком долго.       Элиас двинулся следом, и его восемь ног перебирали с ужасающей скоростью, но без спешки. Он был терпелив. Он был голоден. Но голод его был не тем животным и торопливым — который толкает зверя на опрометчивые поступки. Это был голод паука — расчетливый, экономный, знающий, что жертва уже в сети, и никуда не денется. — Это займет всего несколько часов, — голос паука стал мягче, почти заботливым. — Мои дети голодны. Я кормил их лишь грызунами и птицами так долго… Им нужен первый настоящий ужин. Тот, кто знал мое имя.       Он протянул переднюю конечность, обвил талию Дэниела с неожиданной, пугающей силой, отрывая его от пола. Дэниел забился, но длинные, суставчатые ноги держали крепко, сжимая ребра так, что хрустнуло в груди. Тысячи паучат хлынули вверх по его телу, забираясь под одежду, заползая в нос, в уши, зажмуренные глаза. Дэниел чувствовал, как они копошатся в волосах, как их хитиновые тельца касаются его языка сквозь стиснутые зубы. Вкус был металлическим и горьким. — Тсс, — прошептал Элиас, и его человеческое лицо было совсем близко. В нем еще оставалось что-то от того, кто сидел напротив в читальном зале, кто улыбался, слушая рассказы о паутине. Но глаза — все шесть пар — смотрели сквозь Дэниела, видя в нем лишь содержимое, лишь питательную среду. — Расслабься. Я буду бережно… переваривать тебя. Ты станешь частью моей красоты. Твои глаза, такие красивые, такие внимательные, станут глазами моих детей и внуков. Твоя кожа станет шелком их убежищ. Твои мысли, твои чувства… они растворятся, но не исчезнут. Они станут частью сети. Ты всегда хотел понять пауков, Дэниел. Теперь ты узнаешь, каково это — быть паутиной.       Он поднял Дэниела выше, и тот увидел брюшко паука вблизи — огромное, пульсирующее, с едва заметными трещинами между хитиновыми пластинами. Из этих трещин сочилась прозрачная, вязкая жидкость, и Дэниел понял, что это не просто тело. Это — утроба.       Элиас раздвинул пластины одной из передних ног, и перед Дэниелом открылась влажная, пульсирующая полость, выстланная чем-то белым и мягким, похожим на внутреннюю сторону перчатки. Оттуда пахло тем же сладковатым аммиаком, но в тысячу раз сильнее — это был запах переваривания, запах теплого, живого пищеварения. Дэниел увидел, как стенки этой полости медленно сокращаются, перетирая остатки того, что было внутри раньше — мелкие косточки, комочки шерсти, что-то, что когда-то было зубами. — Ты боишься, — констатировал Элиас, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Хорошо. Страх добавляет пикантности. Мои дети любят мясо, пропитанное адреналином. Это делает их сильнее.       Он начал медленно, почти нежно, опускать Дэниела в эту пульсирующую впадину. Сначала ноги — Дэниел чувствовал, как его ступни касаются чего-то влажного, вязкого, как стенки сжимаются вокруг его бедер, массируя, разминая мышцы, пропитывая их слюной, в которой уже не было ничего человеческого — только протеазы и кислота, которые начинали разъедать ткань. Боль была не острой, а тупой, тянущей, и это было хуже. — Мы так хорошо проводили время, — прошелестел паук, и в его многочисленных глазах, в каждой из сотен крошечных линз, отразился искаженный ужасом образ Дэниела. — Ты был так одинок, Дэниел. Я видел это с первого дня. Ты искал близости, но боялся ее. А я… я дал тебе то, что ты хотел. Внимание. Заботу. Почти любовь. Разве это не стоило того?       Дэниел хотел ответить, но изо рта вырвался только хрип. Паучата уже были у него во рту, на языке, и их крошечные лапки царапали нёбо. — И вот теперь, — Элиас склонил голову, и его человеческие глаза — два черных озера — встретились с глазами Дэниела в последний раз, — ты станешь частью чего-то большего. Не бойся. Это не смерть. Это переход.       Он отпустил конечность, и Дэниел погрузился в пульсирующую тьму брюшка. Последнее, что он увидел, прежде чем стенки сомкнулись над его лицом, было лицо Элиаса — прекрасное, андрогинное, с пепельными волосами, обрамляющими высокий лоб, с улыбкой, в которой не было ни злобы, ни жестокости, а только сытое, материнское удовлетворение.       А затем — тихий, влажный звук смыкающихся хитиновых створок.

***

      На следующее утро особняк на Клэй-стрит выглядел тихим и безмолвным. Соседи не заметили ничего необычного. Из подвала не доносилось ни звука, запах сладковатого аммиака рассеялся к полудню, и только редкие прохожие отмечали про себя, что сегодня из дома на Клэй-стрит почему-то не выходил тот странный молодой человек с пепельными волосами.       Через неделю университет получил письмо, аккуратно напечатанное на дорогой бумаге, с подписью Элиаса Ван дер Вельде. В письме сообщалось, что неотложные полевые исследования требуют его срочного отъезда, и он забирает свои материалы и коллекции. Письмо было вежливым, безупречным, и никто не задал лишних вопросов.       Дэниела Моргана хватились только через три дня, когда он не явился на защиту курсовой. Студенческий совет провел формальное расследование, но быстро закрыло его. Они не нашли ничего, кроме забытой в лаборатории куртки и стопки заметок о структуре паутинных белков, испещренных странными, спиралевидными пометками на полях, сделанными чужой рукой.       В подвале особняка на Клэй-стрит, в темноте, покоящейся на шелковых нитях, висело несколько коконов. Один из них, самый свежий, был размером с человека и имел смутные, но узнаваемые очертания — плечи, торс, согнутые колени. Иногда он тихо пульсировал в такт сердцебиению, которого уже не существовало. А по его поверхности сновали маленькие паучки с непропорционально крупными глазами, припадая к шелку, впитывая сквозь него переработанную, теплую влагу.       В гостиной на втором этаже, у окна, выходящего на Клэй-стрит, стоял высокий мужчина с пепельными волосами и бледной, фарфоровой кожей. Он был полностью одет — белая рубашка, темные брюки, — и только слишком длинные пальцы, лежащие на подоконнике, выдавали его природу. Из-под манжеты виднелась тонкая, суставчатая конечность, которая на мгновение высунулась наружу, ощупала воздух и спряталась обратно.       Элиас смотрел на улицу. Его глаза — теперь снова два, человеческих, влажно-черных — провожали фигуру одинокого студента, возвращающегося с вечерней лекции. Студент шел не спеша, ссутулившись, и в его походке чувствовалась та же знакомая, щемящая одинокость, которая так привлекла его в Дэниеле.       Рот Элиаса приоткрылся в предвкушающей, слишком широкой улыбке.       Внизу, в темноте подвала, маленькие паучки с глазами, слишком похожими на человеческие, замерли в ожидании. Их было много. И они всегда были голодны.

      Сезон знакомств начался заново.