kaboom.

***

Пьер заламывает руки последнему из шайки и придавливает его тело своим весом, пытаясь поймать дыхание. Повозка, которую они — почти старики, один толк идиоты, слова, кроме «шайка» и не подберешь — тащили совсем без лошадей, была прикрытыем, при чем глуповатым. Под покрывалом, скрывавшим товар, пряталось украденное у одной зазнобы имущество. — Дело же не в картинах и бусах, да? — он ищет внутри себя знакомое, но неподвластное тепло, — Вы не просто так унесли свитки. Что в них… — Ткань чужого плаша под его пальцами начинает потрескивать, и Пьер восхищенно смотрит, пока не чувствует обжигающее тепло своей кожей и не шипит. Он отскакивает, растерянный, и прижимается к стене переулка. Плащ вор скидывает, и тряпица затухает, но шансов на побег у него было маловато и без этой оказии. Пьер ему, все таки, ноги связал.   Брыкающееся тело подхватывает кто-то из ребят, и Пьер недовольно косится на Берхарда, окинувшего картину осуждающим взглядом. Шпрее тянется за тем, что раньше называлось плащом, но Пьер шлепает его руке и выхватывает ткань раньше. Это, может, и жалко — рытаться по чужим карманам, но вор, очевидно, был из Торгового совета, а деньги и визитки оттуда не бывают лишними.  — Этого я сам отлавливал, — Пьер довольно улыбается, злорадствуя, — Нечего тебе тут искать, здоровяк. Берхард отступает — никакой настойчивости — и Пьер вытряхивает себе на ладонь несколько монеток и записку. Бумага потрепанная, но привлекает внимание. Поднимающееся солнце озаряет переулок, и луч света падает на (как стало ясно) вырванный из блокнота лист. Тонкий почерк с сильным наклоном складывется в слова: «Темзенд У. Д. Хим. Бомб. Плат. же-ом.»                                    

***

— «Темзенд У. Д.»? Пьер выпаливает слова раньше, чем вообще осознает их суть. Лучиано выхватывает свой блокнот из его рук и закрывает с громким хлопком. — Я не разрешал тебе залезать в свои записи, — Пьер закатывает глаза, так, чтобы Лучиано не видел, — Да, Темзенд. Тебе знакомо это имя? — Да, — Сенье понимает, что сделал глупость. Тиберий спросит, где он слышал это имя, и Пьеру не останется ничего, кроме рассказать. Но, конечно, сдаваться было не в его стиле. Поэтому он пошел на опережение. — Знавал его… его друга, — Сенье сделал деланно безразличный вид (как-будто это не Лучиано учил его врать) и поспешил сменить тему, — В любом случае. Зачем он тебе? — Это важно? Есть одна деталь, качество в характере Лучиано, которое бессменно раздражало Пьера: он никогда не выдаст и крупицу, долю бесполезнейшей во всём свете информации просто так. Вообще-то, эта черта была лишь стеклышком во всей этой мозаике, называвшейся «недоверие», но все остальное, сопутствующее этому качеству, не вызывало и половину его злости.  — Это интересно. — Я сообщу тебе, если это будет касаться твоей работы. А до того, не могу понять причину твоего, как ты выразился, интереса. Пьер цыкнул. Он считался — ну, как минимум он сам так считал — правой рукой Лучиано, доверенным лицом. А узнавал обо всем, кажется, последним. Пора бы привыкнуть, но Тиберий был его первым и, долгое время, единственным… другом. Пьер знал, что у него есть Лучиано, и ему хотелось, чтобы Лучиано знал, что у него есть Пьер. Тиберий после молчания, продлившегося с десяток секунд, хлопнул дверью и вышел. Пьер собирался крикнуть ему что-то вслед, но если это услышат на улице, могут появиться проблемы. Вместо этого он сломал карандаш, который крутил в руках.  Снова.                                      

***

— Уильям? — Вот что означала буква «У» в инициалах. Пьер поднял глаза и недоверчиво  усмехнулся. Не то, чтобы перед ним предстало нечто невообразимое, нет. Просто… — Хочешь сказать, что ты… подрывник? Нет, наемник? Просто Уильям не выглядел, как… Как что угодно из того, чем он был. — В некотором роде. Однако…  Пьер не слушает. У него есть дела поинтереснее: дело, то есть. Он разглядывает Уильяма. Лицо мальчишечье, зато глаза какие-то умные и такие расстроенные, словно не видели ни одного спокойного дня. Тонкими пальцами закатывает рукава и мнет манжеты.  — Ты разве не должен, ну, не знаю, колледж заканчивать? Речь — если это бурчание можно было так назвать — со стороны Уильяма прекратилась, и он достаточно громко и показательно вздохнул. Уильям уже почти открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лучиано, о присутствии которого они почти забыли, вмешался: — Вы ровесники.  Пьер почти поперхнулся негодованием. Уильям, осматривая их сверху вниз, — и откуда такая самооценка у этой бледноватого вида поганки? — спросил безразличным тоном: — У вас это общее, не так ли?  Пьер с Лучиано переглянулись и, перебивая друг друга, ответили: — Что бы ты не имел в виду, нет. — Что это у нас «общее»? Уильям поморщился, и в том, как дернулись его руки, Пьер почти различил желание закрыть ладонями уши. — Перебивать людей, разумеется.  Выражение лица Уильяма и совсем небольшая кроха эмпатии подсказали Пьеру: они друг другу не понравились.

***

— Ты вообще знаешь, что делаешь?  Пьер потянул Уильяма на себя за рукав порядком потрепанного плаща. Уильям, закономерно, встрепенулся и отскочил к стене переулка, чуть не оставив у Пьера в ладони кусок ткани. За углом прозвучал взрыв, и до них долетело несколько обломков.  Это было частью архитектуры Портевилля. Город больше напоминал лабиринт, где некоторые переулки не вели никуда, а некоторые предлагали развилки. При чем лабиринт круглый, очерченный пристанями, реками и морем. Почти все улицы вели к центру — Дворцу Юстиций, где заседал Купеческий совет: Портевилль жил торговлей, что делало здешних купцов политической элитой. Чем дальше от центра, тем ближе к порту. Закономерно, чем ближе к порту, тем ближе к Аллее. А уж здесь, в районе отбросов и бандитов, ни одна карта не могла подсказать исхода маршрута. — Знаю, — Пьеру на секунду показалось, что он наступил на хвост кому-нибудь из семейства кошачьих: так звучал голос Уильяма, — У меня, в отличии от некоторых, руки без ожогов. Хорошее качество для, как ты выразился в прошлый раз, зажигалки. Пьер открыл рот, чтобы возразить, но в итоге присвистнул.  — Надо было позволить тебе подорваться на собственной бомбе. Не то, чтобы Уильям достаточно раздражал его, чтобы Пьер разбрасывался такими словами. Нет, конечно нет. Просто они знакомы три дня, а Пьер уже получил эту двусмысленную фразу про ожоги. И откуда в нем такая проницательность? Не мог же он увидеть, как Пьер… — Но Лучиано потребовал вернуть тебя живым. Чушь. Наверняка Темзенд страдает паранойей, которую в Аллее принято называть чутьем и единственным способом протянуть здесь пару часов без ножевого. Он просто часто смотрит на руки окружающих... — Живым, а не целым. Убери руки. …делает не самые осмотрительные комментарии… Ох. Пьер отпускает рукав его плаща, и Уильям закатывает глаза. Придурок.                                    

***

Сенье притащил в комнату, которую они признали кабинетом Лучиано, кресло из того, что они признали гостиной.  Из того — потому что «гостиная» не была комнатой. Она начиналась на лестнице с вечно холодными ступеньками, продолжалась в затоптанном ковре и заканчивалась лампой, освещающей дверь, ведущую на балкон. Тоже, кстати, очень импровизированный.  В коридоре было вечно темно, — но это вообще являлось характерной особенностью Аллеи — вечно холодно — Пьер это уже упоминал? — и вечно царил бардак. Берхард возмущался: если уж не внутреннее чувство прекрасного, то хотя бы практичность должна заставить кого-то убраться. В таком свинарке легко потерять бумаги. — И деньги, — добавила Амелия, цыкнув, когда Берхард похлопал себя по карманам, проверяя их наличие.  Впрочем, если откинуть — или хотя бы носком смести в сторону — в сторону последствия неряшливости, выглядела их лачуга вполне сносно и прилично.  Сухая и теплая, она совсем не походила на ту трухлявую разруху, где они с Лучиано и и шайкой оборванцев коротали детские годы. Если забраться по трубе на крышу — Амелия вечно так делала, пока Пьер не застал её за этим и не потребовал научить так же — можно было увидеть весь Портевилль. Маленькие кирпичные крыши почти прятали под собой дома, и создавалось впечатление, что все они — одна ровная поверхность. Когда туман отступал достаточно далеко, Пьеру казалось, что он видел реку, знаменовавшую противоположную границу города. Тяжело было поверить, что все метаморфозы, произошедшие тут — их рук дело. Их, хотя Тиберий вечно присваивал эту заслугу себе… Да, Лучиано и кресло. Вот, зачем Пьер его — кресло, не Тиберия — сюда тащил. Чтобы быть с Лучиано на одном уровне. Потому что у него была дурная — скорее, приобретенная на работе — привычка: уступить заходящему в его кабинет кресло, а затем кружить возле него, как хищная птица. — Нас теперь что, шестеро? Вот так, сразу. Лучиано сложно смутить, но Пьер очень постарается. — «Нас»? — Нас. Я не могу выразиться иначе. У нас даже названия нет. Тоскливо, правда? — Тебя сюда привела обеспокоенность нашим имиджем? — Лучиано оторвался от бумаги в руках и поднял на Пьера глаза. Это он нервничает или пистолет в шкафчике ищет? — О, нет. Вернее, обеспокоенность, но коллективом.  Глаза у Тиберия красивые, Пьер давно приметил. Тем неправильнее выглядит поселившаяся в них усталость и тяжелый взгляд. Жизнь в Аллее Лучиано совсем не к лицу. Сейчас, когда он тяжело вздыхает и потирает переносицу, это особенно заметно. — Серьезно? И когда ты собирался сообщить? Когда это, как ты сказал, «станет касаться моей работы»? — Пьер… — О, я знаю, что ты нас ни во что не ставишь, но о Изабелле ты хотя бы предупредил. Или Амелия… У Пьера было одно (помимо, позвольте, не самого контролируемого навыка вызывать огонь) качество, жутко усложнявшее ему жизнь. Вернее, отсутствие этого качества.  Умение вовремя закрыть рот, конечно.    В полной мере это ощутила щека Пьера, упершаяся в колючий, полный ворсинок ковер.  — Полегче, приятель, — Лучиано вжал его лицом в ковер, и у Пьера промелькнула мысль умолкнуть. Ключевое слово - промелькнула, — Сдаюсь. Глупо было бы умереть в результате удушения тяжелым товарищем, решившим присесть на тебя. Это не была их первая такая перессора-недодрака. Откровенно говоря, складывалось ощущение, что бодались они чаще, чем разговаривали. По мнению Пьера, это была вина Лучиано. По мнению Лучиано, кто-то должен научить Пьера выбирать выражения, прежде чем это сделает отброс Аллеи своей заточкой. Затея была бессмысленной: Пьер боялся Лучиано так же, как Лучиано боялся его. То есть никак. Тиберий сполз с Пьера и поднялся на ноги, стряхивая пыль с брюк. Он закатил глаза, когда Сенье протянул руку, но встать помог. — Да, нас теперь шестеро, — Лучиано крепче сжал его ладонь: протянутая рука помощи превратилась в рукопожатие, — Ты же знаешь, как это бывает в Аллее. Я принял решение совсем недавно, не успел тебе сказать.  — Принял решение, — Пьер повторил, крутя слова на языке. Ему хотелось продолжить: «принял решение ты, а миримся мы», но у Лучиано был бескомпромиссный ответ: «планы придумываю тоже я», — Вот как. — Вот так. Мальчишка не так уж и плох, правда. Я не вижу причин для недовольства. — «Мальчишка»? Мы же ровесники. — Ему шестнадцать. Я сказал это, чтобы ты перестал портить его первое впечатление своими шутками… Пьер присвистнул, чувствуя, как губы сводит от желания улыбнуться. Ему исполнилось семнадцать летом, а в Аллее, где любой прожитый день — победа, этот их год разницы ощущался. Что дальше говорил Лучиано, он пропускал мимо ушей. Ну и дурость. Огромная дурость и нелепая радость. — …И только попробуй с ним флиртовать, Пьер, — Сенье машинально цыкнул, не до конца осознав, кого от него берегут, чем заставил Лучиано вопросительно поднять брови, — Так и знал, что ты на него что-то метишь. — Я? — Пьер воскликнул, хотя прозвучало как визг. Он вытащил руку из хватки Лучиано и глупо на него уставился. — Здесь много людей, к которым я могу обратиться? Конечно, ты.  — Не неси чушь. — Тебе всегда нравились блондинки. — Лучиано. — Я серьезно, и смотреть на него не думай. На кону миллионы, и вы оба нужны мне собранными. Особенно он. — Особенно он? А как же, — у Пьера в голове было столько возмущения, что он перебивал себя, — Мне не- Мне не нравятся блондинки!  — То есть ты просто так вокруг него вертишься? И обеспокоен тем, остается ли он с нами? — Я бы обеспокоился, даже будь на его месте кто-то другой. — О, крошка Белла с нами уже восьмой месяц, а ты предъявил мне это только сейчас. — Я не предъявлял! — Пьер не понял, когда перешел на крик, но Лучиано кинул на него взгляд достаточный, чтобы он понизил тон. — Но ты признаешь, что дело в нем? — Да подери Святые тебя и женщину, тебя родившую, Тиберий, дело не в нем! — О, стал бы ты так заводиться, если бы это был рядовой новичок?  Пьер спрятал лицо в ладонях и простонал под пакостный, сухой, как осенняя листва под ногами, смех Лучиано. — Просто дай мне обещание: не пудри мальчику мозги. И не целуйся с ним. — Не целоваться - единственное условие? Лучи, я могу затащить его в кровать и без… — Твои слова абсолютно подтверждают твое безучастное и непредвзятое к нему отношение. Пьер бросил на Тиберия взгляд, обещающий крохотный пожар в его документации. Ему хотелось огрызнуться даже на эту глупую, своенравную — как большинство шуток Лучиано — шутку, хотя бы из принципа. Но этот диалог его утомил, а с Тиберием никогда не было толку спорить. Да и, как Лучиано сказал, поцелуи - единственное условие.                                 

***

Берхард в очередной раз ругался с Изабеллой.  Вернее, Берхард ругался, а Изабелла рассматривала ногти, судя по всему рассчитывая, под каким углом их вогнать Берхарду в глазницы. Глупо спорить с человеком, который сращивал их кости и лечил сочащиеся раны. Не то, чтобы Пьер отказывал себе в таком удовольствии. С его точки зрения, это совершенно другое: одаренным, или, как их называли тут, в Портевилле, гифам, друг с другом ругаться позволительно. Тиберий вытянул у них из под носа план фамильного особняка одного из купцов, входящих в Совет Портевилля.  В игровом зале было душно и пахло выпивкой. Из-за близости к воде и морскому воздуху, запах никогда не выветривался до конца. И все равно, они собирались тут раз за разом, чтобы обсудить планы. Планы, конечно. Чем они занимаются? «Крадут», — подсказала карта на столе. Тиберий недавно трепался про порошок… Где это Амелия? Если Лучиано снова отправил ее с поручением, а потом отдельно, лично объяснил их планы, Пьер заревнует.  Голос Берхарда стал больше напоминать фальцет молоденькой жрицы на её первом жертвоприношении, и Пьер заметил, как зажмурился в неприязни Уильям. Это показалось ему всяко интереснее порядком приевшейся сцены перед глазами. — И что заставило тебя так скривиться? Аргументы или человек, их произносящий? Темзенд перевел на Пьера невпечатленный взгляд.    — Не люблю, когда у глупых людей громкий голос, — Уильям пожал плечами. Пьер просиял.  Недолюбливать кого-то вместе, как он выяснил за свою очень короткую и очень насыщенную жизнь — это преодолеть две трети работы на пути к единодушию. А ненавидеть — так и вовсе сделаться близкими товарищами. Особенно в Аллее.  Недолюбливать Берхарда ему было откровенно не с кем. Что Амелия, что Элизабет, при намеках Пьера, уходили от темы или отвечали что-то вроде: «Он замечательно стреляет и готов положить жизнь за Лучиано, что ещё с него может статься?». А тут, эта посредственная душонка с чудного вида волосами и глазами, которые, казалось, находились в закатанном положении чаще, чем в обычном, заявляет, что Берхард - идиот, да ещё и шумный! У Пьера в душе расцвело славное настроение и желание нарушить обещание Лучиано прямо здесь, и все это за те несколько секунд, по прошествию которых Уильям добавил: — Это относится преимущественно к тебе. — Глупцы в Аллее долго не держатся. — У Шпрее, однако, получилось. — Он стрелок. — А ты? Вопрос звучал так, будто Уильям просто озвучил мысль вслух, не успев оформить. Так оно, пожалуй, и было, но у Темзенда на лице ни одна мышца не дрогнула в смятении. Ну, наверное. Он все таки отвернулся. — А я не глупец. И, ох, может ему только показалось, но Уильям усмехнулся. В груди разлилось чувство, отдаленно напоминающее то, что Пьер чувствовал, слыша щелчок взломанного замкá.                                  

***

— Ты идиот. — Вовсе нет. — Вовсе да. Откровенно говоря, Уильям выглядел взволнованным. Пьер был без понятия, с каких пор вид Уильяма волновал его больше, чем собственные едва не оторванные пальцы.  — На что ты рассчитывал? — На себя, — Пьер ответил легко, потому что это была правда. Он ринулся из укрытия первее, чем Уильям закончил вести шепотом счет. Ему казалось, что он успеет перебежать, прежде чем громыхнет взрыв. Если бы он успел, можно было бы избежать дурацкой потасовки со сторожевыми порта. В итоге драка случилась, а Пьер действовал в ней с поврежденной ладонью. — И слава Шехе… Слава Святым, что ты отделался ладонью, — Уильям пробормотал с запинкой. Пьер растерялся и на долю минуты позабыл о ране, над которой колдовала — в буквальном смысле — Изабелла. Ладонь жутко зудела, впрочем, как и каждый раз, когда раны залечивал кто-то из Гифов. Шехе? Слово было знакомо. Маленькая девочка в посольстве беспрестанно шептала его, стоя над больной матерью, не способной держать себя на ногах даже перед стражей. Святая. Девочка просила помощи, когда её мать болела, а Уильям вспомнил теперь, когда Пьер поранился. Богиня? Пьер маловато знал о чужестранных религиях: он и к своим-то Святым обращался только с подачи товарищей. Дело совсем не в этом. Шех - не их Святая, а Уильям ни разу не рассказывал что-то о доме. — Откуда ты? Пьер задал вопрос топорно и прямо. Он оттягивал кончик бинта, повязанного на его руке, засовывал его под узелок, которым кончалась ткань, и снова оттягивал. Теперь, когда все кончилось, а они сидели в темном углу только что отбитой в их пользу пристани, обсуждая, кто из них виноват. — То есть? — Уильям к нему не повернулся. Их колени и без того касались друг друга: смотреть в глаза Пьеру он не посчитал нужным.  — Ты не из Портевилля… То есть, не из Дотикоса вовсе.  Пальцы Уильяма сжали ряхлую древесину ящика, на котором они сидели. Пьер этого не почувствовал, но услышал.  — Наблюдательно, — только и сказал Темзенд. — Это не ответ, — Пьер заполз на ящик с ногами и оперся на стену переулка. Кирпич, неожиданно мокрый и холодный, заставил его выпрямиться.  — Это не вопрос, на который я хочу отвечать. Сенье вздохнул. Конечно. А чего он ожидал? Никто не выдает близкого к сердцу просто так. Особенно в Аллее.                                     

***

Рука не болела, а на пальцах даже не осталось шрамов: впрочем, Пьер не снимал бинты, чтобы Лучиано избавил его от бумаг на денек-другой. Была ли повязка причиной того, как Уильям покосился на его протянутую руку, или что-то сложнее, Пьер решил не гадать. За спиной Темзенда пробежала повозка с товаром, и он, держась за поданную Пьером руку, спрыгнул с высокой части площади в то место, где её уровень резко понижался.  — Ты сказал, что нам надо обсудить дело. Пьер усмехнулся, роясь по карманам. — Нам надо. А ещё мне надо скурить пару сигарет, перед тем как обсуждать дело.  Несмотря на полтора метра высоты, отделявшей их от рыночной площади, ее шум все еще звучал на периферии. Сенье протянул Уильяму сигарету. — Я сегодня сама щедрость. — Скорее показушность. — Сейчас заберу обратно. Уильям закатил глаза и зажал сигарету двумя пальцами. Получилось неловко, но не слишком — значит, пробовал, но до привычки не дошел. Ну или просто не имеет под рукой зажигалки. Какое совпадение, что Пьер всегда имеет козырь в рукаве. Главный секрет — сделать это с безразличным видом и непринужденно (что, вообще-то, было двумя третьими от сложности задачи). То есть так, как он делал так каждый раз, когда знакомился с кем-то в Аллее, пока Лучиано не оттаскал его за уши. И за дело, в общем-то. Таких, как он, в Портевилле не ненавидели, вовсе нет. Все куда хуже: их здесь любили. В лучших традициях того, что люди называли любовью. Их покупали богачи, приставляя к ним охрану, как к дорогому имуществу, заставляли работать сутками в своих особняках. Их ловили, чтобы изучать, и отстреливали, когда они сопротивлялись. Их держали в закрытых школах и оставляли еду под дверьми, словно кормя опасных хищников. В Аллее не было иначе, нет. Просто Пьер был сильнее большинства здешних обитателей, которые, в виду деятельности, редко могли обратиться к властям за помощью. Хотя, на него один раз открывали охоту… — Показать тебе чудо? Пьер щелкнул пальцами — что, конечно, вообще не было необходимостью, но выглядело так эффектно — и сигарета Уильяма загорелась. Маленькое пламя отразилось в его светлых зеленых глазах, и Пьер на мгновение застыл, рассматривая. Это свет так играл с его зрачками, или они всегда были такими зелеными? — Это… — Уильям умолк, не договоря. Наверное хотел спросить, не цирковой ли это трюк. Пьер чувствовал, как уголки губ растянулись в улыбке, как бы он не старался её спрятать. — Так ты… Мне стоило догадаться раньше, — смущение Уильяма больше похоже на расстройство. Или это все таки растерянность. Он рассматривает сигарету и иногда поглядывает на пальцы Пьера с почти научным интересом. — Что тебе правда стоит сделать, это угостить меня огоньком, — Сенье ждет, пока Уильям сосредоточит свой взгляд на нем и подмигивает. Следующий миг Пьер совершенно не может предугадать. Уильям смеётся.  Вернее, прыскает, и с его губ срывается такой дрожащий тёплый вздох, и он улыбается, так красиво улыбается, и прячет глаза, отворачиваясь, и Пьер подозревает, что его собственное лицо горит ярче, чем эта самая сигарета и… И Пьер перепробовал много алкоголя. Напитков, которые растекаются теплом и оставляют этот приятный туман в голове, прячущий все, что неприглядно в дневном свете. Смех Уильяма — это как целая такая бутылка, разбавленная соком какого-нибудь заморского фрукта. Только в 10 раз лучше. Святые, Пьер бы закупорил этот звук, улыбку, момент, и носил бы с собой, поднося к уху, чтобы послушать хотя бы сквозь стеклышко… Уильям протягивает свою сигарету, и Пьер поджигает собственную от неё, и тоже смеётся, и солнце, которое не заглядывало сюда из-за всей архитектуры улицы, светит ярче, чем светило кому-либо на этой земле. — Думаешь, выгорит? — Пьер все еще улыбается, когда спрашивает. В его венах горит это чувство облегчения от того, как непосредственно легко Уильям принял признание. От того, что Пьер не встретился с этим напуганным, или, что хуже, отвращенным взглядом… Уильям затягивается, но не закашливается.  — Что? Дело? — Да. Вся эта чушь с порошком. С рецептом, то есть. В ту ночь, которая в голове Пьера ассоциируется только с одним вопросом, — «Откуда ты?» — они перехватили поставку такого порошка. Справедливо решив, что это одна из разновидностей дряни, которую везут из жарких стран с экзотическими растениями, они успокоились. Пока Уильям не сказал, что оно совсем не похоже на обычную дурь из какого-нибудь Давлема. И пока Лучиано не узнал, как высоко оно нынче ценится на рынке из-за того, что рецепт известен только шайке смельчаков, вечно мотавшихся по кораблям, домам и бандам, и одному пленному. Пленному Торгового союза, то есть.  — Если все пойдет по плану, то шанс успеха высок. А шанс того, что охота теперь начнется не на рецепт, а на них — еще выше. Уильям, когда услышал курс их действий, спросил у Лучиано, как они обойдутся с этим рецептом, кому он будет известен, и как они собираются распоряжаться этим. Но Пьеру не нужен был рецепт. Ему нужна была доля.  — Пусть так, — Пьер стряхнул с сигареты пепел, — Что ты сделаешь с нажитым? Уильям окинул глазами переулок, в конце которого они все это время стояли. — Не знаю. — Врешь. Но врет он не просто так, понял Пьер. Наверное, ответ бы не ему не понравился. Или Уильям все еще думал, как этим может воспользоваться Пьер. Расскажет ли он Лучиано… — Впрочем, не отвечай. Сейчас это совсем не важно.                                  

***

У мальчишки, отдавшего им две кружки посредственного чая, были черные, как кирпич на пристани, которой кончалась Аллея, волосы. О том, что напиток «посредственный», Пьер судил из того, как Уильям крутил чашку в руке, видимо, пытаясь разглядеть дно сквозь мутную жидкость. — Брось. Мальчишке наверняка и тринадцати нет, — в этом нет ничего нового. Аллея была жестокой, но, в общем-то, терпимой хозяйкой. Любой рукастый или сообразительный малый мог бы найти здесь место. Пьер подумал о двенадцатилетнем себе. Лучиано, тогда ещё долговязый и тощий, четырнадцати лет от роду, выбил ему место потеплее: в игровом зале их тогдашней шайки. Пьер так же разносил чай и лазал по карманам.  Уильям обхватил чашку двумя ладонями, грея пальцы. Это был первый раз, когда они делили пищу или питье. Что, вообще-то, тоже про доверие. Мальчишки сбиваются в кучи, чтобы разделить край лепешки. Взрослые — ну, по мере Аллеи взрослые — едят с теми, от кого не ждут яда… — Амелия заваривает лучше? Уильям издал что-то очень похожее на цоканье. — Что заставило тебя спросить это? — Вы с ней вечно в гостиной и вечно со стеклом в руках. — Это не стекло. Пьер уставился на него, и Уильям ответил таким же взглядом. — Нет, правда, чаще чем с тобой ее видят только с Лучиано, — при упоминании себя и Тиберия в одном предложении, Темзенд поморщился.  — Досадно, что здесь только два стоящих собеседника. — Ты считаешь Лучиано стоящим собеседником? Уильям закатил глаза, и Пьер почувствовал, как озорство, желание сделать что-нибудь такое, чтобы Уильям повторил это, зашевелилось в груди. — Амелия считает. — Амелия? Что случилось с «леди Медиолани»? — Ты случился.    Пьер не удерживается и хихикает. Это ближе к восторгу, чем к веселью, и он задевает бедро Уильяма своим, и их плечи соприкасаются оттого, как Сенье облокотился на стол, который они подпирали.   Уильям замер, но это было обычной реакцией. Пьер всегда был тем, кто распускает руки, и не вздрагивали обычно только громилы-великаны, думающие, что он не представляет угрозы. Ду-ра-ки. Уильям замер, но не расслабился, как Пьер надеялся. Он поежился — от холода ли? — и, оставив кружку на столе, исчез где-то на лестничном проеме, бросив Пьеру что-то безразлично сухое. Сенье не то, чтобы расстроился. Это все случилось как-то быстро и Пьеру казалось, что если он сейчас зажмет ладонью плечо, то холод, исходящий от одежды Уильяма, останется там навсегда. Он не стал проверять.                                      

***

Окна в Аллее низкие. Что, конечно, кажется ироничным, когда в первый раз вертишь мысль в голове, и очень глупым во все остальные. Впрочем, здесь и потолки низкие — Берхард пару раз задевал откос двери своим лбом, и все взрывались смехом. Беды высоких людей — совсем не главное в этом вопросе. В Аллее каждый третий — вор, а каждый второй — латентный вор, что мешало открывать окна всякому, боящемуся за свое имущество или жизнь. Впрочем, не то, чтобы тут часто было жарко для проветривания. Суть, вообще-то, совсем не в этом. Окна в Аллее были низкие. Оттого Пьер облокотился на деревянную раму окна мастерской Уильяма — Темзенд не был единственным её трудящимся, конечно, но мозг Пьера условился называть её так. Локтем, приземлившимся возле бедра Темзенда, он подпер голову, а ноги скрестил.  Сам Уильям сидел лицом к Пьеру, но ноги его остались в мастерской. В общем, сидел он в глупейшей позе. — Картина с изображением кокетничающей пастушки? — О, ты просто не был в Телоне. Та картина — лучшее, что могло выйти из под руки его уроженца. «Хотя пастушке на ней и в половину не идет румянец так, как тебя», — хотелось сказать Пьеру, — «Хотя глаза у неё, верно, мышиные и, пусть и зеленые, совсем не твои зеленые глаза.» Он прикусил щеку изнутри, когда поймал себя на этой мысли. С другой стороны, чего в этом такого страшного? Уильям был красивым, побери Лучиано Тиберия Святые. Красивым, а ещё — немудрено — непохожим на уроженцев их серо-влажного на юге и испепеляюще красного на севере Дотикоса. Амелия тоже была не отсюда, Пьер знал, однако она тянула на северянку. В отличие от Уильяма. Его волосы выделялись на фоне темных тяжелых локонов не только их банды, но и большинства жителей Портевилля. Манера держать себя, закалывать одежду — в Уильяме не было ни одной черты, которую Пьер видел в других.  Вернее, не видел, а замечал. Не было ничего пугающего в том, чтобы любоваться им. Чтобы иногда смотреть на его губы, вместо глаз. Чтобы провожать взглядом выглядывающую из под воротника шею. О, пусть Лучиано и сказал ему не целоваться с Уильямом — это была такая формальность… — Я был в Телоне, — Уильям произнес это тихо и мягко. Так, что Пьер почти уверился, будто с минуты на минуту на его лице появится улыбка. Сенье завалился на раму обеими руками, готовясь спрашивать и слушать. Ни одна история, даже интереснейшая из всех существовавших, не могла и подумать состязаться за интерес Пьера с двумя предложениями о прошлом Уильяма.  Что, конечно, было куда более смущающее, чем обычное влечение. И решалось куда сложнее. — Но это была обычная рабочая поездка. Если Темзенд и врал, у Пьера не было ничего, что подтвердило бы это. Он огорченно вздохнул, и Уильям виском прижался к оконной раме, облокачиваясь на неё. — Рабочая поездка?  — Улаживал одно дело. — Не там ли тебя подцепил Лучиано? — Лучиано был родом из Телона. И, на удивление, он почти страдал патриотизмом: Талон был крохотной страной под протекторатом Дотикоса, но Тиберий не преминал возможностью напомнить о её формальной независимости. Не то, чтобы это мешало ему выкупать тамошний лес и продавать Купеческому совету дешевле официального.  Уильям улыбнулся предположению одними уголками губ. Интересно, он вообще осознавал, что это — в смысле, его улыбка — делает с Пьером? Потому что делала она ужасные, в самом деле ужасные, вещи. Заставляла его говорить громче, ярче, заставляла тянуться, как редкие в их климате цветы тянутся к не более частому солнцу. Мог ли быть Уильям одним из Гифов и не знать этого? Некоторые из них умели влиять на человеческое тело: выпускать нужные вещества из мозга, чтобы заставить горевать или наоборот, позабыть о мучениях. Даже это звучало надежнее чем мысль, что один вздох со стороны безоружного Темзенда делает с Пьером… вещи. — Что с того? — Ничего такого. Я подозревал, что Тиберий выбрал тебя не за эту химию, а за… — Пьер покрутил кистью в воздухе. Уильям не отодвинулся, хотя Сенье мог нечаянно и коснуться его рукава, — Жилку. Торговую жилку. Уильям покачал головой и подобрался, кладя свою сумку к себе на колени. В ней перекатилось что-то стеклянное. — Ты горел желанием меня проводить.  Пьер на секунду растерялся.  Это, между прочим, была правда. Но Уильяму-то этого знать неоткуда! Сенье пришел сюда с приличным предлогом и новостями. Выглядело так, словно он просто задержался, а не хотел побродить с Уильямом по извилистым переулкам Аллеи. Если у Пьера на лице не написано, конечно.  Судя по довольному виду Уильяма, было. — Правда? Ты снова совершенно по-своему трактуешь мои действия, — Сенье не был уверен, хотел ли он, чтобы Темзенд услышал в его голосе возмущение прошлого раза, когда Уильям оставил его один на один со своими доводами и руками. — Правда, — Уильям помотал головой, прежде чем задержать взгляд на небе, — Впрочем, через несколько минут, верно, будет дождь. Будь у Пьера хвост, он бы им завилял. Но хвоста у него не наблюдалось, зато чувства собственного достоинства — хоть отбавляй, так что он беззаботным тоном поинтересовался: — И ты, верно, не можешь оставить меня мокнуть здесь, на улице? Сенье похлопал ресницами, и через несколько секунд уже сидел на подоконнике рядом с Уильямом. Может этого ему не хватило в прошлый раз? Собственного желания? Настроения?  Почему Пьер об этом думает? — А тебя? — его растерянные глаза встретились с Уильямом. Смутное чувство дежавю заискрилось на периферии. Когда-то они так уже беседовали. — Что «меня»? — Как Тиберий подцепил тебя?  — Ох, — Пьер покачал ногами, едва заметно (как он надеялся) ерзая, — Это славная история. — Вот как? — Да. Мне стоило рассказать.  Сенье вздохнул и, несмотря на выжидающий взгляд, помолчал ещё немного. Первые капли забарабанили по серой кладке улицы, но никто из них не подумал полностью уйти в мастерскую. Пьер собирался отдать Уильяму кусочек своей души. Руки от этой мысли задрожали, хотя это был не первый раз, когда он рассказывал это.  — Я вырос в Центральном Дворе. Так в Портевилле называли место, где содержались Гифы. Содержались — потому что в одной части здания воспитывались дети с предполагаемыми способностями, а в другой — держались в заключении взрослые Гифы. Из-за дождя было неясно, задержал ли Уильям дыхание или просто напрягся. В Центральный Двор попадали либо сироты, либо те, от кого семьи добровольно отказались.  — Недурное местечко, не смотри, что про него говорят. Нас кормили и ласкали в меру сил. А драки и у обычных детей случаются, — Пьер врал. Вернее, придумывал. Ничего из этого он не помнил. В его памяти остались только чьи-то тонкие руки и холодные стены.  Уильям с небольшой задержкой кивнул. Может, Пьеру показалось, но его ладонь скользнула по подоконнику. Ближе к нему. — На мой одиннадцатый День Рождения, во Двор явился… — Пьер поморщился от предстоящего слова, — Один ублюдок из Совета. Предложил работу. Сто шег в неделю. Сенье замялся. Он ненавидел вспоминать, каким наивным дураком он тогда был. Будто только и ждал, что на нем поживятся. — Сейчас, конечно, чушь. А тогда… — Не оправдывайся, — Уильям перебил его почти шепотом. Пьер надеялся, что его взгляд не был слишком благодарным. — Я согласился. Он привел меня домой. В его мастерской и без того жило несколько Грифов. Ну вот. Осталось одно короткое, но очень и очень тяжелое предложение. Пьер не со всеми доходил до него. И не всем рассказывал правду. Что он только делает?.. — И один из них… В общем, он повозился с моими мозгами и стер мне память. Купец приказал ему, чтобы я не… не сбежал. Слова выскользнули первее, чем Пьер успел бы передумать, и Уильям шумно вздохнул. Кажется, дождь вздохнул вместе с ним, потому что капли стали биться о землю гораздо тише. А может это у Пьера в ушах так громко стучало. — И… И как?.. — Уильям не договорил. Наверное, не мог выбрать слов, чтобы сформулировать все вопросы. Ничего страшного. Пьер и сам не знает, как задать их все.  — Лучиано заприметил меня. Святые знают, как он увидел меня сквозь забор, но у него… Ты знаешь, — Уильям снова кивнул, — Он убедил главаря… Пытался убедить меня пойти за ним.   — Это не… Ты согласился?   — Нет, конечно нет. Лучиано выкрал мое досье. А вместе со ним и все знания о моем… О моей жизни. Как Пьер был зол, не передать словами. Единственное, почему он не сжег Лучиано на месте — знание, что вся его жизнь была бы мертва вместе с Тиберием. Эта детская ярость была едва ли тише ненависти, горя, воющего у него под сердцем. Ему было некому мстить. Некуда идти. Лучиано просто взял и присвоил себе то, что никто и никогда не должен был отнимать у Пьера. И взамен протянул «билетик» сюда, в Аллею. Сюда, где началась его новая, и, по совместительству, первая жизнь. Привязал к себе, шантажируя его сначала листами, потом долгом, который Пьер был бы вынужден отдать банде, если бы пожелал уйти… А потом шантаж перестал быть нужен. Пьер убеждал себя, что это его место, его выбор. Что, если бы не Лучиано, он все равно остался бы здесь. Что Аллея заменила ему и мать, и отца, и братьев с сестрами. Заменила любовь.  Он не собирался разубеждать себя в этом. Аллея — его хлеб и молельня, его… — И при каких условиях он… он рассказал тебе? Его. Аллея была его, а он был Аллеи. Пьер не претендовал ни на кого, и никто не мог претендовать на него. Потому что его сердце принадлежало разбою. Тайнам. Смерти. Но когда Уильям так искренне и настороженно смотрел на него этими глазами — непохожими на глаза-фонарики улицы, или глаза-звездочки любого, кого Пьер когда-либо встречал — ему было сложнее и сложнее убеждать себя в этом.  — Он не рассказал.  «И не расскажет» повисло в воздухе. Пьер иногда задумывался, не блефовал ли Лучиано. Были ли у него бумаги? Разумеется, Сенье по дурости и малолетству пытался их выкрасть, но провалился, так и не найдя их. Лучиано пообещал сжечь их, если попытка повторится. Хотел ли Пьер знать? Что бы это изменило? Окажись его семья кем-нибудь из Торгового совета, Пьер бы оставил свою жизнь? Да и, раз уж он оказался во Дворе, его родители сами отказались от прав на него.  А был ли Двор?.. — Это жестоко. — Вовсе нет. — Вовсе да.  — Нам ли говорить о жестокости? Уильям осекся, и Пьер почувствовал, что сказал что-то лишнее. Как правда может быть лишней? Вдали громыхнула молния. Небо Катервиля начинало ржаветь закатными лучами. — Да и, знаешь… наше прошлое нас не определяет.  Уильям вскинул голову. Губы у него были приоткрыты, словно он собирался что-то сказать. Темзенд судорожно вздохнул. — Да. Да, это правда.  Его слова звучали твердо, как-будто он убеждал Пьера в этом. Или убеждал себя.                                  

***

Пьер запнулся о чье-то бессознательное тело. Так оно и случается, наверное. Вчерашним вечером они сидели за игрой в Кости в каком-то клубе Аллеи, а сегодня перехватили корабль с их целью.  Он качнулся, но не остановил движение. Ноги, казались, сами несли его вперед, вперед, внутренний голос почти визжал: вперед, потому что он может не успеть. Любая мысль исчезла из его головы, вытесненная громким «подождите, подождите, ещё немного, я просто не могу—» Дрожь в руках сменилась железной хваткой ровно в тот момент, когда он вцепился в руку ублюдка, державшего Уильяма. Пьер не понял, как вывернул ему запястье, и как Уильям освободившейся рукой кинул что-то очень болючее и шипящее в глаза второму. Третий бросился на Пьера, но он шустро ошпарил тому ладонь. Трое, — пронеслось на самом краюшке хладнокровной части его сознания, — его держали трое. Уильям вырывался так сильно, что его удерживали трое не хилых, — он только что сам почувствовал, — солдат.  Пьер не помнит, как заканчивается драка. Он просто знает, что все неприятели без сознания, и даже не удосуживается проверить, кто из них жив.  Это не было важно. Даже то, что они только что, возможно, выиграли одну из крупнейших ставок за свои карьеры, и теперь жутко богаты — ничего не было важно.  Пьер смотрел только на Уильяма. В его воображении, он держал Темзенда, а не шеги.  Уильям выглядел… выпавшим. Он смотрел на свои запястья и будто уносился далеко-далеко. Да, выпавшим. И очень, очень шестнадцатилетним. С чего бы троим бросаться на не самого внушительного вида подрывника? Их что-то связывало? Они решили поквитаться? Пьер перевел взгляд на — теперь — неопасных солдат. Вблизи они таковыми не казались: в ободранных, крепко приталенных к телу одеждах, они выглядели… работниками порта. Загорелые и с большими носами, они выглядели, как работники Сахимского порта. Одного из крупнейших портов, где процветала работорговля. Работорговля. Они грабили маленькие деревни и города соседних государств, вывозили их жителей в свои порты и пускали кораблями по всему свету… Прежде чем пазл в голове Пьера успел сложиться, Уильям выдохнул: — Я из Акелии.  И площадь, кажется, взрывается.  Теперь Пьер видит и слышит: видит его зеленые глаза и бледную кожу, то, как терпелив Уильям к задувающим ветрам, видит Акелию: крошечную страну, окруженную морем, реками да скалами. Слышит говор Уильяма — манеру говорить тише, чем все в комнате и проглатывать половину звуков. Пьер успевает взглянуть на запястья Уильяма за секунду до того, как тот их спрячет. Красные следы чужих пальцев собираются расцвести синяками.  — Меня… Я вырос в деревне под Мелом. Обычно так близко к столице они не подходили… Но в тот раз они… — Темзенд кивает на тела под их ногами. Его красивые зеленые глаза помутнены этой пленкой, и Пьеру ничего в целом мире не хочется сильнее, чем взять его за руку, встряхнуть, оставить у себя под грудью, выпить каждое слово. Он не двигается с места. — … Они поймали и сопровождали меня до… до порта в Сахиме. Там-то и… передали. Уильям умолкает и безразлично обводит взглядом улицу. Пьер знает это чувство. Он не верит в то, где оказался. — Но между Дотикосом и Сахимом… Там горы. И тайга. И… — Три недели лошадями и две недели пешком.  У Пьера сперло дыхание. Уильям сказал это с такой щепетильной точностью. Он часто думал об этом? Считал мили или шаги?.. Единственный пеший путь лежал через Телон. Рабочая поездка, или как там выразился Уильям?  Да и… Уильяму было шестнадцать. Пьер не знал, когда его День Рождения, но знал, что он знаком с улицами Аллеи не меньше полугода, раз Лучиано оказал ему что-то вроде доверия.  Им было нечего сказать.  Пьер раскрыл рот и тут же закрыл, беспомощный. Все, нежность, злость, сочувствие, интерес — все смешалось в нем и не знало выхода.  Лучиано окликнул их, и Уильям отвернулся. Пьер на секунду подумал, что вполне мог перепутать Уильяма с луной. Ночь продолжалась.                                 

***

В мастерскую Пьер вваливается. Совершенно не в переносном значении: обычно он ловчее управляется с проникновением через окна, но сегодня ноги подкашивались при одном намеке на цель, с которой он сюда явился.  Уильям косится на него с другой стороны комнаты. Он порывается подойти ближе, однако Пьер видит, как он осекается. Неловкое молчание — как и всегда — прерывает Пьер. — В следующий раз я зайду через дверь. Третий раз — всегда счастливый, — он поднимается с колен, отряхивая штаны: выглядит грациозно, но Уильям прыскает и, кажется, немного оттаивает. Пьер вырывает его взгляд и пристально ищет ту дымку, напугавшую его в злополучную ночь. Спустя неделю, в его глазах блестит только усталость. Но теперь ещё и искорки веселья.  — Следующий раз? — Да, — Пьер ведет рукой в воздухе и покачивается с пяток на носки. Уильям улыбается себе в ладонь, и он очень буднично добавляет, — Позови меня на свидание. Странная вещь, чтобы сказать человеку спустя четыре преложения (и семь суток взаимного избегания, да, но это условности) после его признания в том, что он — жертва системы людского рынка. Но Уильям и не был обычным случаем.  Пьер знал это с самого начала. Он убеждался в этом, когда Уильям раз за разом оказывался сам по себе. Когда он возражал Лучано. Когда он задерживал взгляд на каждом ребенке Аллеи. Когда он слушал, как химия человеческого организма ощущается в руках Изабеллы, хотя объяснение было до того образным, что даже Пьер ничего не уловил. Когда Уильям замечал, как Сенье мухлюет за картами, но молчал. Когда он не отшатнулся, не сдвинул свою стратегию поведения ни на миллиметр, после того как узнал, что Пьер может быть перманентной угрозой его жизни. Что может выжечь его сердце, найдя в себе достаточно злости для этого. Злости, грусти. Любви.  Пьер знал это и сейчас, когда Уильям замер, а затем сделал шаг вперед. Теперь они оба стояли в полосе света, падающей через распахнутое окно. Пьер стоял спиной ко всему остальному миру и лицом к Уильяму. Если бы сейчас кто-то решил направить ружье на его спину — Уильям бы бы единственным, кто это увидел.    — Свидание в мастерской?  — Мне считать это за согласие?  Темзенд скрестил руки и повел плечами. Он закусил щеку с внутренней стороны. «Зачем?» — подумал Пьер, — «Я ведь и так вижу, что он улыбается.» — Я ничего не говорил про согласие. — Ты не отказался.  Сенье облегченно выдохнул. С его плеч свалился груз, о котором он и не знал.  Пьер вытащил из-за стола стул и забрался на него, животом прислоняясь к спинке и кладя голову на руки.  Уильям отошел к шкафам, перекладывая с места на место папки. Как давно он с ними, раз несколько полок успели схорониться под его записями? — Мы теперь богаты.  Ладонь Уильяма, державшая одну из сшитых тетрадок, готовая втиснуть её в небольшое расстояние между блокнотом и книгой, замерла. — Пожалуй, — бумага проскользнула дальше, но Уильям не повернулся к Пьеру. — И что ты собираешься делать? Это был ожидаемый вопрос. Темзенд выглядел так, словно готовился к нему. — Отдать Лучиано долг. Пьер вздохнул. Конечно. Тиберию всегда нужны были гарантии, что его новое приобретение останется с ним хотя бы до тех пор, пока не окупит потраченных на него средств. Пьер признавал, что Лучиано Тиберий был сволочью и ублюдком. Он не был таким с ним — большую часть времени — а после жизни в Аллеи этого было достаточно. Но сейчас одна мысль о том, что Уильям стоял там, и Лучиано сбивал цену, поступал как бандит, которым он и был, но в отношении Темзенда, разозлила его.  Разве он не поступил так же с Пьером? — А потом? — Ты спрашиваешь, останусь ли я здесь? Вот они и подошли к краю обрыва. Или кораблю на Портевиллькой пристани. Вернется ли Уильям домой теперь, когда его долг отдан? Что его держит здесь? А что держит здесь Пьера? — Я не знаю. — Не верю. — Я тоже не верю, — Темзенд оперся бедрами о стол и потер переносицу. — Из тебя вышел бы славный купец, — фраза перестала казаться Пьеру уместной и разумной ровно в тот момент, как вылетела из его рта. Потому что звучала как насмешка. Над талантом и отсутствием родовитости. — Я догадываюсь. — Ты вообще знаешь слово «спасибо»? Уильям вздохнул и отвернулся. Солнечные лучи осели на его рубашке.  — И что на счет тебя? — О, я знаком с правилами этикета, будь уверен.  Уильям стреляет в его недовольным взглядом, так и кричащим «несмешно», и Пьер поднимает руки в примирительном жесте. — Ты поверишь, если я скажу, что мой ответ зависит от твоего? — Не поверю. Пьер закатил глаза. Зачем Лучиано вообще брал с него обещание, если с Уильямом невозможно флиртовать? — Это правда. Я имею в виду, у нас, — слово не естественное, как того ожидает Пьер. Ему приходится выдавить его из себя, и от этого оно весит только больше, — теперь точно есть месяц другой, чтобы… Обдумать всё это. «Позови меня с собой в кругосветное путешествие», — думает Пьер. «Я сожгу любого человека, который заставит тебя потеряться, как ты сделал это неделю назад. Или вообще перестану пользоваться своим… этим, этим огнем как-либо, кроме как чтобы поджигать твои сигареты. Греть тебе руки.» Уильям улыбается. Печаль, которая никогда не уходила из его глаз, сейчас блестит каплей росы на редких розах, способных пережить Портевилльский климат. — Я — совсем не то, что ты обо мне думаешь. — Это ты — не то, что думаешь о себе, — Пьер хочет поймать его за руку, потом что видит, что он хочет уйти, но тут же одергивает себя. Уильям поддается запястьем вперед так, чтобы Пьер был вынужден поймать его. — Я не… Я не смогу… держать тебя. Не смогу построить дом с тобой. Или… Или забыть это всё. Не смогу принадлежать только тебе. Они целуются. Уильям обмякает в его руках, и Пьер на секунду пугается, сам не зная, чего, он гладит его бока, спину, везде, где может дотянуться, и Уильям внезапно оживает, пытается перехватить инициативу, и в итоге это больше напоминает драку и лучший поцелуй в его, Пьера, жизни. Вряд ли какая-нибудь девчонка или мальчишка из Квартала Лодочников, принявший или принявшая бы предложение от Пьера за то, что тот запомнил их любимые цветы, кусался бы во время поцелуя. Уильям — не обычный случай.  Когда они отлипают друг от друга, они оба задыхаются и прислоняются к двери. — А я… — Пьер смеётся и утирает уголки губ рукавом, прежде чем поймать дыхание, чтоб продолжить, — А я вряд ли смогу жить в приличном районе большого города.  — Ты можешь поступить в Латону. Они учат гифов. — И ты бы согласился на профессора с факультета Стихий? — О, я бы долго думал между профессором с факультета Стихий и с факультета целителей, — Уильям берет его щеки своими тонкими пальцами, и Пьер чувствует каждую шероховатость, — Но, вообще-то, остановился бы на ком-то счастливом. И живом. И… И они снова целуются. На этот раз не так голодно, но оттого только дольше. — И не преследуемым гвардейцами? — Я не могу требовать того, чего не имею сам. Пьер хохочет. Уильям случайно прижал его к двери, но если это — плата за то, чтобы он чувствовал себя комфортно, касаясь его, Сенье готов потерпеть. — А ты? Почему бы тебе не поступить на какую-нибудь скучную кафедру? Уильям улыбается, и Пьер чувствует себя дураком.  — Если мы сложим наши доли, сможем купить корабль. — Только рыболовный.  — Зануда. Пьер согласился бы на рыболовный. Он знает, что держит его в Аллее — люди. Люди, его собственная злость, не знавшая выхода. Неумение жить иначе: не оглядываясь и не пригибаясь, чтобы спрятаться от пуль. Он научится ради Уильяма. У них, все таки, целых несколько миллионов шег, чтобы обдумать это.