Ч+Т

      Комната была наполнена густой тишиной. Двое обсуждали правила ролевой игры. Доминант - дрессировщик и непослушный саб.       — Раздевайся и вставай коленями на подушку. Руки за спину, — голос Чонгука звучал негромко, но с той властной, тягучей интонацией, которая не оставляла места для вопросов. Это был приказ – игра началась.       Тэхён, встретив его взгляд и медленно, почти ритуально, начал снимать с себя одежду. Каждое движение было небрежным, наполненным ленью и нежеланием подчинятся. Ткань мягко шуршала, падая на пол. Когда он опустился коленями на мягкую подушку, его кожа ощутила прохладу воздуха и тепло собственного возбуждения. Он скрестил запястья на пояснице, приняв нужную позу — позу ожидания.       Чонгук подошел не сразу. Он дал Тэхёну время собраться с мыслями, прочувствовать свою наготу и положение. Затем его шаги раздались позади. Первым делом в сложенные ладони Тэхёна легла прохладная гладкая кнопка. Она была вместо стоп слова. Как только Тэхён захочет закончить игру ему нужно щелкнуть переключателем, раздастся сигнал и они остановятся.       Затем Чонгук взял наручники. Кожаные, широкие, с мягкой внутренней поверхностью, чтобы не натирали. Металлическая фурнитура тихо щелкнула, когда он застегнул первый манжет на левом запястье Тэхёна, а затем — на правом. Короткая цепь мягко звякнула между ними, фиксируя руки в выбранном положении. Это было первое ограничение.       Чонгук опустился на одно колено. Его пальцы, уверенные и теплые, обхватили щиколотку Тэхёна. Щелчок кожаного кандала прозвучал чуть глуше, отдаваясь эхом в тишине. То же самое — со второй ногой. Еще одно тихое позвякивание цепи, теперь между лодыжками. Свободы стало еще меньше.       Затем Чонгук взял третью цепь, более длинную. Он провел ею от соединения наручников на спине вниз, к цепи между кандалами, и защелкнул карабин. Теперь паутина цепей стала идеальной. С каждым щелчком Тэхён физически ощущал как отрезается свобода. Он не мог выпрямиться, не мог шире расставить колени, не мог высвободить руки. Он был зафиксирован в этой покорной позе — сидя на коленях, с заведенными назад руками. Он сглотнул от превкушения и его дыхание стало чуть более глубоким.       Чонгук встал и сделал шаг назад, оценивая свою работу. Его взгляд был холодным и анализирующим, как у скульптора, ищущего изъяны в своей работе. Но затем на мгновение маска строгого доминанта дрогнула. Он снова присел на корточки рядом с Тэхёном, и его голос утратил металлический оттенок, став просто заботливым:       — Удобно? Ничего не давит? Не немеет? – Тэхён, удивленный тем, что его так внезапно вывели из роли, покачал головой. Его собственный голос прозвучал немного приглушенно: — Все нормуль. Не беспокойся. Если что — я нажму на кнопку.       Чонгук удовлетворенно кивнул. И в тот же миг его лицо снова стало непроницаемым, а взгляд — темным и сосредоточенным. Игра возобновилась.       Он взял ошейник. Широкий, из мягкой, но плотной кожи, с массивной металлической пряжкой. Придвинувшись вплотную, Чонгук обхватил им шею Тэхёна. Медленно, ощутимо натягивая ремень, он застегнул ошейник. Давление было несильным, но достаточным напоминание, что сейчас Тэхён просто саб, подчиняющийся господину. Тэхён сглотнул, чувствуя, как ошейник слегка давит на горло.       Затем Чонгук ушел к напольному зеркалу в раме. Он с тихим скрипом передвинул его, установив под таким углом, чтобы Тэхён, сидя на коленях, мог полностью видеть свое отражение.       И вот он увидел себя. Увидел свое тело, лишенное защиты в виде одежды и свободы движений. Увидел бледную кожу, контрастирующую с темной кожей наручников, кандалов и ошейника. Увидел, как цепи, соединяющие запястья и лодыжки, создают картину полного подчинения. От этого зрелища — от того, каким он себя увидел, — кровь прилила к щекам, а сердце забилось чаще. Это были смущение, стыд и невероятное возбуждение, слившиеся воедино.       В зеркале он видел и Чонгука. Видел, как тот подходит сзади, как его взгляд скользит по отражению Тэхёна с безграничным восхищением. Чонгук наклонился. Его теплые и мягкие губы коснулись обнаженного плеча Тэхёна в нежном, почти целомудренном поцелуе, который резко контрастировал с окружающей обстановкой.       — Смотри, — прошептал Чонгук прямо ему в ухо, и его вязкий, тягучий голос стал обволакивать его, — смотри, какой ты прекрасный, совершенно открытый любым моим прикосновениям, любым моим желаниям.       Его руки легли Тэхёну на плечи, пальцы начали медленно, гипнотически вырисовывать узоры на напряженной коже. В зеркале Тэхён видел, как его собственное тело отзывается на эти прикосновения легкой дрожью, как расширяются его зрачки. Он был одновременно и наблюдателем, и участником. Он видел свою беспомощность и видел, как эта беспомощность разжигает темный огонь в глазах человека позади него. Это была самая интимная и властная демонстрация — показать самому себе, что он полностью принадлежит этому человеку.       Приказ прозвучал как удар хлыста по натянутым нервам: «Смотри. Ты должен видеть, кому принадлежишь».       Но вместо покорности в мыслях Тэхёна вспыхнул порыв сопротивления. Он резко мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжесть этого взгляда — и своего собственного отражения. Веки сомкнулись, отрезая его от внешнего мира, оставив только тактильные ощущения: холод пола под коленями, плотное давление ошейника на горле, тугое стягивание наручников на запястьях и тянущее ощущение цепей, соединяющих все его тело в единую несвободную конструкцию. В темноте за веками он чувствовал себя чуть более защищенным, чуть менее уязвимым.       — Нет, не хочу, — вырвалось у него сдавленным, но упрямым голосом. Он замотал головой, и звон цепей, соединяющих кандалы, эхом разнесся по комнате.       Чонгук видел в зеркале: сомкнутые веки, напряженные скулы – такой очевидный вызов. Ритуал неповиновения, которого они оба ждали. Губы Чонгука чуть дрогнули в едва заметном движении, выражающем удовлетворение. Он наклонился ближе, и его следующая фраза прозвучал тихо, но с ледяной четкостью, от которой у Тэхёна по спине побежали мурашки:       — Я же могу и уйти, если ты не начнешь слушаться.       Угроза заключалась в своеобразном наказании, в лишении внимания. В исчезновении того самого источника боли, и удовольствия. Это было более тонкой пыткой.       — Ну и уходи, — бросил Тэхён, и в его голосе зазвучала та самая, желанная для Чонгука, провокационная нотка. Вызов был брошен.       — Хорошо, — просто ответил Чонгук, и его шаги удалились за спину. Звук был медленным, неторопливым. Тэхён, всё ещё с закрытыми глазами, слушал. Слушал, как затихают шаги, как открывается и закрывается дверца шкафа. Напряжение в его связанном теле нарастало с каждой секундой тишины.       Затем шаги раздались снова. Ближе. Тэхён почувствовал, как Чонгук снова опускается на колени позади него. Он ощутил как прохладная, скользкая струйка смазки заскользила между ягодиц, отчего по его коже пробежали мурашки. Затем — теплое, уверенное прикосновение пальцев Чонгука, таких же скользких. Пальцы не спеша, почти ласково, обвели напряженное кольцо мышц. После чего один из них с ощутимым давлением начал входить внутрь, растягивая тугие мышцы и даря чувство заполненности. Тэхён шумно выдохнул, не заметив, что задержал дыхание, когда его стали растягивать.       Пальцы Чонгука методично двигались внутри него. Они разминали, растягивали, искали. А потом — нашли. Острый, схожий с электрическим, разряд удовольствия прошелся по телу, когда подушечка пальца наткнулась на маленький, скрытый от глаз нервный узелок. Тэхён не смог сдержать низкий, сдавленный стон. Его тело непроизвольно потянулось навстречу этому прикосновению, но цепи тут же напомнили о себе, не дав отодвинуть ноги. Эта борьба между желанием податься назад и физической невозможностью сделать это невероятно возбуждала.       Чонгук начал ритмично надавливать на простату, и с каждым толчком по телу Тэхёна прокатывались горячие пульсирующие волны. Стоны становились громче и менее контролируемыми. Всё его существо сосредоточилось на этом единственном источнике наслаждения, которым управляли чужие пальцы.       Затем пальцы выскользнули, оставив после себя ощущение пустоты и влажности. Но почти сразу ее заполнило что-то другое — гладкое, прохладное, чуть более объемное. Вибратор? Он вошел глубже, чем пальцы, с тем же неумолимым напором. Тэхён замер в ожидании.       Едва различимый щелчок и низкое монотонное гудение наполнило его изнутри. Это была не резкая вибрация, а глубокая, рассеянная пульсация, которая, казалось, резонировала с каждым напряженным мускулом. Она не концентрировалась в одной точке, а разливалась по всему тазу, смешиваясь с остаточными ощущениями от стимуляции простаты и создавая невыносимо приятный, туманный гул внизу живота. Тэхён выдохнул долгим дрожащим стоном, и его голова бессильно упала на грудь. Сопротивление таяло, растворяясь в этом навязанном удовольствии.       Но Чонгук не закончил. Его рука, все еще влажная от смазки, обхватила член Тэхёна, который, несмотря на напряжение и сложность ситуации, уже был наполовину возбужден предыдущими манипуляциями. Большой палец начал медленно, с нежностью, массировать чувствительную головку, описывая круги по ее нижней части, прямо под крайней плотью. От такого двойного воздействия — внутренней вибрации и внешней стимуляции — член Тэхёна окончательно напрягся, став твердым и тяжелым в руке Чонгука.       И тут же это новое, полное наслаждения ощущение было заключено в ловушку. Кольцо плотное, упругое силиконовое Чонгук медленно, миллиметр за миллиметром, надевал на основание члена. Ощущения были сложными: пульсирующее, распирающее напряжение, которое теперь не могло найти выхода. Оргазм был физически заблокирован, отодвинут в неопределенную даль, оставляя лишь нарастающее, мучительное возбуждение, которому теперь некуда было деваться.       Чонгук встал. Его тень упала на Тэхёна.       — Думаю, так тебе не будет скучно, — произнёс он тем же спокойным, властным тоном. И его шаги снова зазвучали, удаляясь. На этот раз — к двери в соседнюю комнату. Прозвучал хлопок закрытой двери.       Тэхён остался один. Один в центре комнаты, на коленях, скованный цепями, с гудящим внутри вибратором, с членом, туго перетянутым кольцом, и с ошейником на горле. Волны вынужденного удовольствия накатывали на него с неумолимой регулярностью, не давая сосредоточиться ни на чем другом. Тэхён наконец открыл глаза. И увидел в зеркале свое отражение: раскрасневшееся лицо, приоткрытый рот, стеклянный взгляд и все то же прекрасное и унизительное доказательство его полной принадлежности другому. Теперь даже его оргазм принадлежал другому. ***       Тишина за дверью была обманчивой. Чонгук знал это. Он приоткрыл дверь и прошёл в соседнюю комнату — кабинет с мягким ковром и глубоким кожаным диваном у стены. Здесь было прохладнее и тише. Он сел, откинувшись на спинку дивана, и положил телефон на столик рядом. Подумав он установил таймер на один час. Приложение мягко щёлкнуло, и на экране появился интерфейс дистанционного управления — простой ползунок регулировки скорости и кнопка включения/выключения.       Он взял в руки книгу — старый томик в твёрдом переплёте, но слова плыли перед глазами, не задерживаясь в сознании. Его мысли были там, за стеной. Он представлял Тэхёна: тот самый образ в зеркале, застывший в позе полной уязвимости. Чонгук мысленно добавлял детали: как дрожат бёдра от внутренней вибрации, как капелька пота скатывается по позвоночнику, как он до крови прикусывает губы, пытаясь заглушить стоны.       Его пальцы сами потянулись к телефону. Он коснулся экрана и сдвинул ползунок вверх. Не сильно, чу-чуть.       И почти сразу из-за двери донесся приглушенный протяжный стон. Не крик, а именно стон — смесь удивления, протеста и неконтролируемого наслаждения. Уголки губ Чонгука дрогнули в едва заметной улыбке. Работает.       Он убавил скорость до минимума, снова погрузив Тэхёна в томительное, монотонное гудение. Сам же вернулся к книге, но снова не прочитал и строчки, он обдумывал следующий шаг. Порка: он мысленно представлял, как кожа на ягодицах Тэхёна сначала белеет от напряжения, а затем краснеет от ударов. Он слышал, как каждый шлепок будет вызывать у Тэхёна тот самый сдавленный, хриплый звук, который рождается на грани боли и удовольствия. Интересно, — думал Чонгук, перебирая в уме инструменты, — будет ли он ещё сопротивляться? Стоит ли дать ему ещё один повод? Сама мысль о том, что он спровоцирует своё наказание, была сладка. Это была бы прекрасная дрессировка.       Время от времени его взгляд возвращался к телефону. Он играл с управлением, как дирижер с оркестром из одного инструмента. Резкий скачок скорости на несколько секунд — и за дверью раздавался судорожный вздох и позвякивание цепей. Полное отключение — и наступала напряженная, гнетущая тишина, в которой, казалось, можно было услышать бешеный стук сердца Тэхёна. Пауза длилась десять, двадцать, тридцать секунд — ровно столько, чтобы надежда начала угасать, — и тогда вибратор снова оживал, начиная с низкой частоты и неумолимо наращивая ее. Чонгуку казалось, что он буквально видит сквозь стену: как Тэхён запрокидывает голову, обнажая шею в ошейнике, как впивается зубами в нижнюю губу, как его бедра совершают мелкие непроизвольные толчки, тщетно пытаясь усилить контакт с игрушкой, которую он не мог контролировать. ***       Для Тэхёна мир сузился до камеры пыток, сотканной из его собственных ощущений. Сначала было терпимо. Низкое монотонное гудение внутри было скорее фоновым, навязчивым, но терпимым. Но потом волна накрыла его с головой.       Без всякого предупреждения тихое гудение переросло в яростную, концентрированную пульсацию, обрущивщуюся на самую чувствительную точку. Острая, почти болезненная волна удовольствия растекалась горячими спазмами по животу, приливая к основанию члена. Он резко согнулся пополам, цепи звякнули, натянувшись. Из горла вырвался дикий, неконтролируемый стон. Оргазм был так близок, что он уже чувствовал его сладкую, сжимающую волну где-то глубоко внутри… но тут же наткнулся на тугое, неумолимое сопротивление кольца у основания. Наслаждение, достигнув пика, не смогло вырваться наружу. Оно ударилось о барьер и откатилось назад, разливаясь мучительной, болезненной пульсацией. Он понял – дистанционное управление. Чонгук играл с ним. От этой мысли стало одновременно жарко и волнительно.       И начался ад неопределённости. Вибратор то включался на бешеной частоте, заставляя его тело биться в конвульсиях тщетного желания, то затихал до едва уловимого дрожания, то выключался совсем. Эти паузы были хуже всего. В тишине и неподвижности его сознание обостряло все остальные ощущения: тугое кольцо, которое теперь казалось раскалённым обручем, глубокую ноющую пустоту, которую оставлял неработающий вибратор, жгучий стыд от собственного отражения в зеркале.       Его взгляд снова и снова приковывался к зеркалу. Он видел себя — существо на коленях, опутанное кожей и металлом, с раздувающимися от тяжелого дыхания ноздрями, с блестящими от слюны губами. Видел свой член, темный, напряженный до боли, перетянутый у основания темным кольцом. Его смущала эта картина, этот выставленный напоказ (пусть и только для него и Чонгука) позор. Но еще сильнее, чем смущение, его возбуждала собственная беспомощность. Каждый след от засоса на плече, оставленный Чонгуком, теперь был не меткой боли, а печатью принадлежности. Он был вещью. Прекрасной, желанной, мучительной вещью. И от этого осознания по телу пробегали новые волны возбуждения, смешиваясь с вибрацией от игрушки.       Мысли путались. Время потеряло смысл. Минуты растягивались в часы, секунды пауз казались вечностью. Он уже не думал о том, сможет ли кончить. Он хотел кончить. Отчаянно, по-животному. Но больше, чем оргазма, ему хотелось одного — чтобы дверь открылась. Чтобы вошел Чонгук. Чтобы эти игры с пультом закончились и началось что-то настоящее. Чтобы его взяли, использовали, оттрахали грубо и без церемоний — лишь бы положить конец этому сладкому, невыносимому подвешенному состоянию. Он представлял себе это так ярко, что снова застонал, на этот раз от тоски и нетерпения. ***       Тихий, но настойчивый звон таймера разрезал тишину кабинета. Час. Ровно час. Чонгук отложил книгу, в которой не прочитал и страницы. Все его мысли, все планы и фантазии теперь сосредоточились в одной четкой, холодной точке. Он встал, поправил рукав рубашки — простой, почти ритуальный жест, отделяющий время ожидания от времени действия. Его шаги в коридоре были бесшумными, но полными решимости.       Дверь в спальню открылась бесшумно.       Картина, открывшаяся его взору, превосходила все его представления. Тэхён всё еще на коленях, в той же конструкции из кожи и цепей, но теперь — другой. Его тело покрылось легкой испариной, блестящей в мягком свете. Грудь тяжело и неровно вздымалась. Голова была запрокинута набок, обнажая напряженную линию горла в ошейнике, а полуприкрытые глаза смотрели в зеркало мутным, невидящим взглядом, полным внутренней борьбы и накопившегося возбуждения. Он был так поглощен бурей собственных ощущений, что не заметил ни открывшейся двери, ни приближающихся шагов.       Чонгук подошёл вплотную, его тень упала на Тэхёна. Тот вздрогнул, лишь когда услышал низкий властный голос, пробившийся сквозь туман в его сознании:       — Стал ли ты более сговорчивым?       В тот же миг глубокое навязчивое гудение внутри Тэхёна прекратилось. Исчезло. Осталась только оглушительная, давящая тишина и ощущение отсутствия, резко контрастирующие с тем, что было секунду назад. Тэхён моргнул, пытаясь собраться с мыслями.       — Что? — его голос звучал хрипло, заторможенно, словно он только что проснулся.       Чонгук присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. На его губах играла легкая холодная усмешка.       — Хочешь меня о чем-то попросить?       Сознание Тэхён прояснилось от резкого прилива сил. Желание, терзавшее его весь этот бесконечный час, вырвалось наружу, грубо и прямо, без намека на покорность:       — Трахни меня.       Чонгук медленно покачал головой, выражение его лица стало строже.       — Дальше… — он протянул слово, давая возможность исправиться.       Нетерпение, смешанное с болью от сдавленного возбуждения, заставило Тэхёна выпалить:       — Прямо сейчас.       — Неправильный ответ, — констатировал Чонгук, и в его голосе впервые за вечер зазвучала настоящая сталь.       Он поднялся и медленными, размеренными шагами направился к стенду, на котором в строгом порядке висели различные предметы. Он снял многохвостую плеть — не болезненную, но звонкую, такую, что оставляет не глубокие синяки, а жгучие, яркие полосы.       Вернувшись, он встал позади Тэхён, вне поля его зрения. Его голос прозвучал прямо над ухом, тихо и серьезно:       — Даю последний шанс. Как ты должен просить?       Вызов, тлевший в Тэхёне, вспыхнул с новой силой от близости наказания. Он процедил сквозь зубы, полный упрямства:       — Я сам тебя трахну, когда освобожусь.       На секунду повисла тишина. Затем Чонгук тихо, почти с сожалением вздохнул.       — Придется заново учить тебя манерам.       Он взял телефон, и едва уловимое низкое гудение снова зазвучало внутри Тэхёна — на этот раз на минимальной, дразнящей скорости, просто как напоминание, как фон для урока.       Первый удар плетью пришёлся в верхнюю часть лопаток. Это был не столько болезненный, сколько шокирующий удар. Резкий, звонкий щелчок рассек воздух, и по коже Тэхёна мгновенно разлилось жгучее тепло. Он судорожно выдохнул, тело инстинктивно дернулось вперёд, но цепи не дали согнутся.       Голос Чонгука зазвучал размеренно, в такт ударам, каждый из которых был чётким, точным и обжигающе ярким:       — Когда… – Удар приходится чуть ниже первого, оставляя параллельную полосу. — Ты… – ещё один удар, задающий ритм. — О чем-то… – кожа начинает гореть ровным, нарастающим огнем. — Меня… – Тэхён стискивает зубы, чтобы не застонать, но прерывистый выдох выдает его. — Просишь… – жар спускается к пояснице. — Ты… – удар приходится по самой чувствительной, выпуклой части ягодиц, заставляя Тэхёна вздрогнуть всем телом. — Должен… – тело разрывает от смеси боли, унижения и странного, извращенного возбуждения, которое лишь усиливается от вибратора. — Обращаться… – его дыхание становится тяжелее, но он молчит, кусая губы. — Ко мне… – Чонгук делает небольшую паузу, давая ощутить всю полноту жжения. — Как… – последний удар перед кульминацией звучит особенно звонко. — К господину, – финальный, акцентирующий удар приходится точно между лопаток на уже пылающую кожу.       После этих слов воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым прерывистым дыханием Тэхёна и тихим гулом игрушки. Спина и ягодицы горели ровным, жгучим пламенем. Каждый удар нес в себе не боль в привычном понимании, а был уроком. Эта боль не калечила, а очищала, смывая дерзость и оставляя на её месте понимание границ – дозволенного, желаемого.       Чонгук отложил плеть в сторону. Он снова присел перед Тэхёном, его лицо было спокойным, но непреклонным. На спине Тэхёна проступали ровные алые полосы — напоминание об уроке.       — Ну что? — тихо, почти ласково спросил Чонгук, проводя пальцем по неповрежденной коже на плече. — Готов просить по-хорошему? Или тебе нужен еще один урок?       По губам Тэхёна скользнула кривая вызывающая усмешка. Жгучая боль в спине и ягодицах смешивалась с низким гулом вибратора, создавая пьянящую, головокружительную смесь. Он поднял взгляд, полный дерзкого вызова.       — Как только вы меня развяжете, я вас трахну, господин, — произнес он, нарочито четко выговаривая титул, но вкладывая в него столько неуважения, что он прозвучал как оскорбление.       Чонгук на мгновение замер, его глаза сузились. В них вспыхнула холодное удовлетворение, скрытое за напускной злостью. А, так ты в эту игру играешь. Хочешь большего? Получишь.       — О, ты запомнил обращение, — его голос стал опасно-мягким. — Теперь нужно научиться уважительному тону. Господину не угрожают. Его просят.       Он снова взял в руки многохвостку и встал перед Тэхёном, закрывая ему обзор в зеркало. Его движения были медленными, театральными.       — Ты всегда должен проявлять уважение к господину.       Первый удар пришёлся не по спине, а по левому соску. Тонкие кожаные ленты с резким щелчком обвились вокруг чувствительного бугорка. Боль была острой, жгучей, и Тэхён зарычал, его тело дёрнулось, но цепи снова удержали его на месте. Сосок пылал, превратившись в эпицентр пульсирующего огня.       — Не надо мне грубить.       Второй удар — по правому соску. Симметричная, пронзительная агония. Тэхён до крови закусил губу, чтобы снова не застонать, но из его горла вырвался сдавленный хрип. Его грудь вздымалась, а все его внимание было приковано к двум пылающим островам боли.       — Ты не имеешь права мне угрожать.       Третий удар был другим. Чонгук опустил плеть ниже. Ленты со звонким шлепком обхватили головку его члена, все еще тугого и стянутого кольцом. Это была не просто боль. Это была агония, смешанная с диким, извращенным возбуждением. Тэхён закричал — коротко, хрипло, его тело выгнулось в немой мольбе. Боль пронзила самую чувствительную точку, смешавшись с пульсацией от вибратора в невыносимый коктейль ощущений.       Чонгук сделал паузу, давая боли утихнуть и превратиться в глубокое ноющее жжение. Затем он снова присел на корточки, его лицо было бесстрастным. Он приподнял подбородок Тэхёна холодным, гладким кончиком плети, заставляя его встретиться с ним взглядом.       — Что теперь скажешь?       Глаза Тэхёна были влажными, но в их глубине все еще тлел тот самый непогашенный огонь сопротивления. Боль не сломила его — она подпитала его. Она была тем самым топливом, которого он так жаждал.              — Какой же вы хреновый учитель, — выдохнул он хриплым голосом, — если думаете, что это научит меня вежливости.       В его тоне не было страха. Была насмешка. И вызов. Он хотел, чтобы это продолжалось. Хотел, чтобы жжение в сосках и на члене не утихало, чтобы оно боролось с глухим возбуждением внизу живота. Он бросал вызов, чтобы получить больше.       Чонгук медленно кивнул, как будто получил важную информацию. Его губы тронула усмешка.       — Надо было сразу сказать, что тебе этого мало.       Он вернул многохвостку на подставку. Теперь он выбрал другой девайс. Он взял хлыст короткий, гибкий, с тонким упругим кончиком. Инструмент для точечной, пронзительной боли.       — Повторим наш урок, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучало нечто похожее на мрачный, разделяемый азарт.       Он повторил фразу. И с каждым словом хлыст свистел в воздухе, обрушиваясь на цель с хирургической точностью.       — Ты всегда должен проявлять уважение к господину, – тонкий кончик хлыста со свистом рассекает воздух и обжигает левый сосок уже не широким пятном, а точечно, как жало осы. Тэхён протяжно застонал, его голос был полон настоящей, непритворной агонии, в которой, однако, ухо Чонгука уловило низкую ноту экстаза. — Ты не должен мне грубить, – удар по правому соску. Боль была такой острой и пронзительной, что на секунду перекрыла все остальные ощущения, включая вибрацию. Тэхён задохнулся, его глаза закатились. — Ты не имеешь права мне угрожать, – хлыст опустился. Точный, сокрушительный удар пришелся точно по уздечке члена. Это было похоже на удар током, на чистый, ослепительный взрыв боли в самом эпицентре его возбуждения. Стон, вырвавшийся из его груди, был долгим, вибрирующим, в нём не было ни капли сопротивления, только животная, необузданная реакция на невыносимое ощущение.       Стоны Тэхёна теперь звучали по-другому. Они были громче, отчаяннее, в них слышалось приближение к пределу. Но опытному уху Чонгука в этих звуках, в том, как они смешивались с прерывистым дыханием, слышалось нечто иное: глубокая, извращенная связь между болью и наслаждением. Тэхён не просто терпел. Он впитывал это. Каждый удар хлыста был для него не наказанием, а желанной грубой лаской, доводящей его и без того взвинченное состояние до новых, головокружительных высот.       Чонгук опустил хлыст. Тишина снова наполнила комнату, пропитанную запахом кожи, пота и напряжения. Он подошел вплотную, его дыхание коснулось мокрого от слез и слюны лица Тэхёна.       — Теперь ты усвоил урок? — его голос был ледяным, но в глубине глаз мерцало удовлетворение от их игры. Неповиновение было тем, чего он ждал.       Тэхён, с трудом подняв веки, встретился с ним взглядом. В его глазах бушевала буря — боль, унижение, неугасшее возбуждение и та самая упрямая искра. Он собрал остатки сил, остатки дерзости и выплюнул:       — Иди на хуй.       Ответ последовал мгновенно и был безжалостным.       Хлыст просвистел еще несколько раз. Точечно, методично. По внутренней стороне бедер, где кожа особенно нежная. По низу живота, чуть выше лобка. Каждый удар был коротким, яростным взрывом агонии, заставлявшим тело Тэхёна биться в конвульсиях, которые сдерживали только цепи.       Когда Чонгук остановился, его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, неоспоримой властностью:       — Нахуй пойдешь только ты. А если будешь дерзить, то это случится далеко не скоро.       Он отступил на шаг, окинув взглядом свою работу: трепещущее тело, покрытое алыми метками, лицо, искаженное смесью страдания и экстаза, и глаза, в которых наконец сквозь пелену боли начало проступать осознание того, что его сопротивление лишь отдаляет желанный финал. И что единственный путь к нему — полная капитуляция.       Внутри Тэхёна бушевала последние остатки, отчаянной бури. Его разум, затуманенный болью и возбуждением, метался между двумя полюсами: жгучим, унизительным желанием сдаться, упасть ниц и вымолить пощаду (или, скорее, желанное завершение) — и тлеющими углями дерзости, которые так сладко разгорались с каждым новым ударом. Он понимал, что Чонгук видит его насквозь. Понимал, что сопротивление теперь — лишь игра на публику, последний акт перед капитуляцией. И он решил отыграть этот акт до конца.       Собрав остатки сил, он выдавил из себя хриплый, срывающийся смешок.       — Ха-ха-ха… Ваши угрозы так смешны, — прозвучало неубедительно, почти жалко. В его голосе не было силы, только измученная бравада.       Чонгук смотрел на него, и в его взгляде не было гнева. Было понимание. Он видел дрожащие губы, стеклянный взгляд, тело, напряженное до предела, но уже не от сопротивления, а от ожидания. Сил сопротивляться не осталось. Осталось только желание, чтобы все закончилось определенным образом.       — Если ты хочешь что-то получить от господина, — медленно и снисходительно произнёс Чонгук, как взрослый, объясняющий ребёнку простую истину, — то должен умолять его об этом.       И в подтверждение своих слов он снова взмахнул хлыстом. Но на этот раз удар был не яростным, а демонстративным. Он провел хлыстом по внутренней стороне бедер Тэхёна, уже покрытых алыми полосами, — не сильно, словно напоминая о возможности настоящей боли. Затем — легкое жгучее прикосновение к соскам. Это было последнее предупреждение, напоминание о том, кто здесь главный.       А потом — финальный аккорд.       Хлыст свистнул в воздухе и со всей силы, с коротким сухим щелчком, вновь обрушился на самую чувствительную точку — головку члена, все еще темную, перетянутую и невероятно болезненную после предыдущих ударов.       Эффект был мгновенным и сокрушительным. Острая, невыносимая, ослепляющая боль пронзила Тэхёна насквозь. В этот раз он не закричал. Воздух вырвался из его легких беззвучным стоном. Глаза закатились, тело дернулось в последней бессильной судороге. Это была боль за гранью терпения, боль, которая стерла все мысли, ощущение реальности и времени.       И когда транс немного спал. Вернулось ощущение пульсирующего, невыносимого жжения, и из его груди вырвалось то, что он так долго сдерживал:       — Господин… прошу… — голос был сдавленным, хриплым, ослабщим, — прошу, позвольте мне кончить.       Теперь обращение прозвучало не как насмешка, а как мольба. Настоящая, искренняя мольба сломленного человека.       На лице Чонгука расцвела тёплая одобрительная улыбка. Он отбросил хлыст в сторону.       — Вот так, хороший мальчик, — его голос смягчился и стал почти бархатным. Он протянул руку и ласково, как после долгого испытания, провел пальцами по влажным от пота волосам Тэхёна. — Можешь просить, когда захочешь. В качестве награды — позволяю.       Его движения были быстрыми и уверенными. Он наклонился, и его пальцы нащупали тугой силиконовый обруч у основания члена Тэхёна. Медленно, преодолевая лёгкое сопротивление набухшей плоти, он снял кольцо. Ощущение внезапного освобождения, притока крови было почти болезненным, но невероятно облегчающим. Одновременно он взял телефон и сдвинул ползунок до упора.       Внутри Тэхёна тихое гудение превратилось в яростный, сокрушительный рев. Вибратор затрепетал с такой силой, что все тело Тэхёна отозвалось глухой внутренней дрожью.       Затем Чонгук положил ладонь между лопатками Тэхёна, а другую на грудь и с силой, но без жестокости, толкнул его вперед. Цепь между наручниками и кандалами натянулась, не давая ногам выпрямится. Грудь и живот прижимались к прохладному ковру, стопы, принянутые цепью, касались ягодиц, руки заведённые назад чуть приподнялись. Поза была абсолютно открытой и доступной.       Чонгук опустился на колени сзади. Он взялся за основание вибратора, который все еще работал на максимуме, и не стал медлить. Одним уверенным движением он вытащил его почти полностью и тут же с силой вставил обратно, целясь поглубже. И попал. Точное, глубокое проникновение пришлось прямо на простату. Тэхён уже не пытался скрыть свои стоны, полностью отдавая удовольствию.       Чонгук задал ритм: короткие, жёсткие, точные толчки, каждый из которых бил в одну и ту же точку наслаждения. Одной рукой он продолжал работать игрушкой, а другую запустил в волосы Тэхёна, сжал их в кулак и приподнял его голову, заставляя смотреть прямо перед собой — в зеркало.       — Не отводи взгляда, — прошептал он губами у самого уха Тэхёна, и его горячее дыхание коснулось влажной кожи.       Тэхён сквозь пелену накатывающего оргазма уставился на свое отражение. Он видел свое искаженное гримасой наслаждения лицо, блестящие глаза, открытый в беззвучном крике рот. Видел свое скованное тело, покрытое следами. Это зрелище, смесь абсолютного унижения и невероятного возбуждения, стало последней каплей.       Возбуждение, копившееся и сдерживаемое часами, вырвалось на свободу с неудержимой силой. Оргазм нахлынул взрывом. Его тело затряслось в немых конвульсиях, спина выгнулась, дыхание остановилось на долгий, головокружительный миг. Он кончил, даже не прикоснувшись к своему члену, — кончил только от глубокой, безжалостной стимуляции внутри и от жгучего стыда-наслаждения при виде своего отражения в зеркале.       Когда спазмы наконец утихли, он обмяк, безвольно опустив голову. Он лежал, прижавшись щекой к ковру, и смотрел в зеркало, но ничего не видел. Сознание медленно возвращалось, и первое, что пришло на смену блаженной пустоте, была волна жгучего, всепоглощающего стыда. Он только что... Он вот так кончил... На публике, безвольно, как животное, только потому, что его...       Чонгук, внимательно наблюдавший за ним, мгновенно уловил перемену в его настроении. Суровый доминант исчез. Его движения стали мягкими, заботливыми. Он выключил вибратор и аккуратно достал его, отложив в сторону. Затем его ладони легли на Тэхёна: одна — на затылок, нежно поглаживая, другая — на горячую полосатую кожу спины, совершая медленные успокаивающие поглаживающие движения.       — Молодец, — прошептал он, и в его голосе звучали неподдельная нежность и гордость. — Ты отлично постарался. Знаешь, ты такой способный. Не каждый может кончить вот так, без прикосновений. Это большая редкость и огромное достижение.       Он продолжал говорить тихим, убаюкивающим голосом, пока его пальцы нащупывали застежки. Сначала он расстегнул цепь, соединявшую кандалы с наручниками, затем освободил щиколотки от кандалов, и, наконец, освободил запястья. Кожа под манжетами была влажной и покрасневшей, но целой. Каждое прикосновение было бережным. Он снял всё, кроме ошейника. Широкий кожаный ошейник остался на шее Тэхёна — успокаивающее напоминание о их связи.       Затем Чонгук помог ему встать — ноги подкашивались, тело было слабым и разбитым. Он обнял его за плечи, поддерживая, и мягко, но уверенно повел к кровати. Где усадил Тэхёна на край широкой кровати — разбитого, дрожащего мелкой дрожью после пережитого, но уже не скованного цепями. Его тело было похоже на карту, испещренную алыми следами ударов и темными засосами.       Не говоря ни слова, Чонгук отошел. Он подошел к большому зеркалу в раме, которое до этого было лишь молчаливым свидетелем. С небольшим усилием он приподнял его, перенес и поставил напротив изголовья кровати под таким углом, чтобы сидящий на ней человек видел себя целиком. Теперь зеркало стало не орудием унижения, а частью ложа, продолжением интимного пространства.       Вернувшись на кровать, Чонгук сел рядом с Тэхёном. Его руки, еще несколько минут назад сжимавшие хлыст, теперь были полны заботы. Он начал с плеч, разминая напряженные, дрожащие мышцы твердыми, но бережными круговыми движениями. Его голос был тихим, как шелест листвы, и он продолжал осыпать Тэхёна нежностями, словами одобрения и гордости, стирая острые грани стыда.       Затем он сменил позу. Встал на колени на матрасе и мягко, но уверенно притянул Тэхёна к себе, усадив его между ног и прижав спиной к своей груди. Тэхён расслабился в этих объятиях, его голова откинулась на плечо Чонгука. И тогда Чонгук начал свой новый, нежный ритуал.       Его губы коснулись плеча Тэхёна — сначала просто прикосновение, затем теплый влажный поцелуй, а следом — легкий укус, оставивший новый свежий след. Он осыпал его плечи и шею поцелуями и засосами, а его руки скользили по груди, лаская, поглаживая, а затем — намеренно, но нежно — пощипывая воспаленные чувствительные соски. Тэхён вздрагивал и тихо постанывал, но не от боли, а от переизбытка ощущений.       — Ты так прекрасно выглядишь со следами моей власти, — прошептал Чонгук прямо ему в ухо, и в его голосе слышалось мрачное, безграничное восхищение. Он аккуратно взял Тэхёна за подбородок и повернул его голову к зеркалу. — Смотри.       И Тэхён смотрел. Смотрел на свое отражение: на человека, сидящего в объятиях другого, с кожей, раскрашенной любовью и болью, с глазами, в которых еще стояли слезы, но уже светилось что-то другое. И от этого зрелища, от нежных слов, от прикосновений рук, вырисовывающих новые узоры на его теле, от жгучих укусов по его телу снова пробежала знакомая волна. Член, успокоившийся после недавнего оргазма, снова начал наливаться кровью, медленно, но неумолимо поднимаясь.       Тэхён, смущенный этой немой реакцией собственного тела, инстинктивно прикрыл его ладонями. Чонгук заметил это движение. Он не сказал ни слова, лишь легкая понимающая улыбка тронула его губы. Он не стал ничего комментировать. Вместо этого его руки плавно скользнули вниз по животу Тэхёна. Он мягко, но настойчиво раздвинул его ладони в стороны, обнажив полувозбужденный член. Его пальцы обхватили член и начали медленно, лениво поглаживать его, в то время как другая рука ласкала мошонку. Тэхён зажмурился и отвернулся, но Чонгук снова повернул его голову к зеркалу.       — Смотри, — снова сказал он, уже не приказывая, а приглашая.       И Тэхён опять смотрел. Смотрел, как его собственное тело отзывается на прикосновения любимого человека. Смотрел, как его член наливается и твердеет в чужой, но такой знакомой руке. Чонгук поднес одну руку к его лицу и погладил по щеке большим пальцем. И Тэхён, уже не сдерживаясь, сам потерся об эту ладонь, как котенок, в поисках утешения и ласки.       Когда член окончательно встал, твердый и готовый к действию, Чонгук слегка надавил ему на плечи.       — Обопрись, — мягко приказал он.       Тэхён послушно наклонился вперед, упираясь локтями в матрас. Его спина выгнулась, а ягодицы приподнялись в немом, покорном приглашении.       — Не отводи взгляд, — снова напомнил Чонгук, его голос был низким и теплым, он звучал прямо у уха Тэхёна.       Сам же потянулся к тумбочке, где стояла бутылочка с прозрачной смазкой. Он выдавил немного на пальцы, тщательно растер по всей длине возбужденного члена, а затем, не торопясь, нанес остатки на колечко мышц Тэхёна, уже растянутое и податливое после долгой игры. Его движения были медленными, почти церемонными.       Затем он пристроился сзади, взял член в руку, направил его и без резких движений начал входить. Мышцы Тэхёна, хоть и растянутые, на мгновение напряглись, а потом приняли его, обхватив плотным, горячим, влажным кольцом. Чонгук вошел на всю длину и, почувствовав это идеальное, обволакивающее тепло, не смог сдержать низкий, глубокий стон удовольствия. Он наклонился вперед, прижавшись грудью к спине Тэхёна, и на секунду закрыл глаза, растворяясь в ощущениях.       Дав им обоим немного времени, чтобы привыкнуть, он снова открыл глаза и поднял взгляд на зеркало. Их взгляды встретились в отражении. И Чонгук начал двигаться. Медленно, глубоко, с нежностью, на которую только был способен после всех тягот предыдущих часов. Он следил за каждым изменением в лице Тэхёна, за каждой дрожью век, за тем, как тот прикусывает губу, пытаясь сохранять невозмутимость.       — Как же ты прекрасен, — прошептал Чонгук, касаясь губами кожи между лопатками Тэхёна. — Обожаю, когда ты смущаешься и пытаешься казаться невозмутимым. Это так… мило.       Он не торопился. Его толчки были размеренными, глубокими, он каждый раз старался попасть в ту самую точку, но без агрессии, только с желанием доставить удовольствие. Он осыпал его спину, плечи, шею легкими поцелуями, сочетая физическую близость с невербальной нежностью. Он помнил, что Тэхён уже кончил, что его тело может быть чувствительным и уязвимым.       Но Тэхён, глядя в зеркало и видя в отражении лицо Чонгук — лицо человека, полностью отдающегося моменту, наслаждающегося им, — не выдержал. Он хотел большего. Он начал двигаться сам, сначала медленно, а потом всё быстрее, подаваясь навстречу, насаживаясь на его член, задавая более быстрый, требовательный темп. Его собственное желание, подогретое всем, что было до этого, вспыхнуло с новой силой.       Чонгук, который долго сдерживал возбуждение, контролируя каждую секунду игры, почувствовал, что контроль ускользает. Волна нарастающего оргазма приближалась слишком быстро. Одной рукой он обнял Тэхёна за грудь, прижимая его к себе еще сильнее, а другой скользнул между его ног и обхватил твердый, жаждущий ласки член, начав дрочить в такт своим толчкам.       Он чувствовал, как тело Тэхёна под ним начинает содрогаться в знакомых судорогах, слышал его сдавленный хриплый стон, когда тот снова достиг пика, на этот раз от сочетания глубокой стимуляции внутри и трения снаружи. В тот самый миг, когда горячая влага растеклась по его пальцам, Чонгук впился зубами в кожу между шеей и плечом Тэхёна — не больно, но ощутимо, оставляя последнюю, финальную метку. И сам позволил волне накрыть себя с головой, изливаясь глубоко внутрь с долгим прерывистым стоном.       Он переждал последние спазмы оргазма, затем медленно, осторожно вышел из Тэхёна и, тяжело дыша, откинулся на подушки. Тэхён, полностью обессиленный, просто рухнул рядом, прижавшись боком к его бедру.       Так они и лежали в тишине, нарушаемой лишь постепенно затихающим дыханием. В зеркале напротив отражались они — два человека, сплетенные в сложном танце власти, подчинения, боли и нежности, обретшие покой в простой, животной близости после бури. Следы на коже Тэхёна еще долго будут напоминать об этом путешествии, но здесь и сейчас, в тишине и тепле постели, их это не заботило. Конец.