Нечужое чужое

— Мо-о-о-о-одди! — Пугод появляется за спиной, жмётся к уху и довольно сообщает: — А ты красивый. — Ага, — Модди хмыкает и щёлкает мышкой, — продолжай, я как раз пасту хотел. — То есть ты хочешь сказать, что я… Я! Тебе вру?! Возмущается Пугод живо и громко; его ладони танцуют по плечам, а голос звенит почти под кожей. Модди улыбается. — Ну, может, и не врёшь, но лапшу мне на уши всё равно вешаешь. — Дурак ты, Модди. Красивый, но дурак. Губы щекотно тычутся в висок, и Пугод привычно пускает в ход все свои кошачьи уловки: трётся, едва ли не мурлычет, метит территорию и заодно ощупывает границы. — Двигайся, — командует он, ныряя под руку, — к тебе хочу. Модди вздыхает и чуть отъезжает на кресле, позволяя Пугоду оккупировать его колени. Вместо того, чтобы сесть, как подобие нормального человека, и уткнуться в монитор, Пугод смотрит на Модди. — Ну правда же красивый, — шепчет он. Модди не выдерживает, молча отворачивает его макушку от себя. — Хорошо-хорошо. — Ты соглашаешься из-под палки! — Пугод откидывается на его грудь. — Ну вот чего ты мне не веришь! Я тебе когда-то врал? — Ну ты хитрил. — Модди старается снова вникнуть в строчки кода, но Пугод слишком отвлекает. Он не делает ничего особенного — просто дышит, ластится, едва ли о своих действиях задумываясь. Желая намеренно подразнить, Пугод себя ведёт иначе — куда изощрённее. — Разве я могу хитрить?! — Он снова усаживается, загораживает собой монитор. — Ты посмотри в эти честные глаза! Модди старается прогнать с лица улыбку, выглядеть хоть чуть-чуть суровее, но не может. Не тогда, когда щёки ошпаривает прохлада чужой кожи, а Пугод нависает над ним, медленно приближаясь. — Смотрю, и? — Разве не видишь, какой ты красивый в моих глазах? — тихо спрашивает он. Модди сглатывает, медленно и шумно втягивает воздух через нос. В тёмных, поплывших к краю радужки зрачках его образ действительно отражается, но смотреть на себя так странно и неправильно, что взгляд опускается ниже. — Ты не туда смотришь. — Поцеловать тебя хочу потому что, — объясняет он. Пугод хмыкает. — А я хочу, чтобы ты перестал себя принижать! — Я себя даже возвышаю. — Ну Модди! — Тон Пугода становится таким обиженным, как будто утверждение реальности хоть как-то может его задевать. — Ты оскорбляешь мой вкус. — Ну и вкусы у тебя, дружище, — хохочет Модди. Пугод ударяет его кулаком в плечо, почти не прикладывая силы. Модди усмехается. — Хочешь подраться? — А это поможет тебя переубедить? — Ну ты можешь попробовать. Пугод вздыхает и закатывает глаза с экспрессией актёра провинциального театра, играющего подстреленную куропатку так, будто это главная роль всей его жизни. Модди про себя кричит ему «Браво», а вслух только усмехается, обнимая крепче. Волосы Пугод после душа недосушил — теперь они чуть влажные, по-смешному пушистые и приятно пахнут шампунем, — а ещё он тычется холодным кончиком носа в шею и щекотно дышит. От каждого нового выдоха по коже пробегает новый импульс; этих импульсов становится больше и больше, они растут и копятся, стекают в желудок, обосновываясь там ёкающим теплом, далёким от возбуждения. Это тепло до сих пор непривычное, и едва ли Модди однажды подберёт слова, чтобы своё состояние описать. Пугод смешно и глухо вопит — издаёт непонятный звук, вероятнее всего, означавший усталость. Модди думает, что это даже ненормально — с каждым днём настолько сильно влюбляться в человека, даже когда он чудит. Чудила. И чудо тоже, но чуднóе. — Модди, я бы не стал встречаться с уродом. — Какой ты мнительный. — Вот и неправда! — Пугод даже выпрямляется, загораживает собой экран. — И, вообще-то, я твой фанат, Модди. Самый главный! Модди красноречиво приподнимает бровь. Пугод скрипит зубами, но его реакция только смешит. — Льстец. — А ты упрямый козёл! — в сердцах бросает он. — Модди, не слушай свою дурость в голове, слушай меня! — Пугод обхватывает его лицо ладонями, тянет на себя, соприкасает кончики их носов и трётся, преданно заглядывая в глаза. — Повторяй за мной: я красивый. — Ты красивый. — Да ну Модди! Искреннее возмущение на лице Пугода веселит: Модди целует его родинку на щеке и улыбается в ответ на растерянный взгляд. — Ты красивый, — повторяет он. — Ну и что это такое! — недовольно восклицает Пугод, морща нос. — Я пытаюсь его комплиментами обсыпать, а он ни в какую! — Ну извини, что у меня остались мозги. — Нет их, не ври, — ворчит он, — а то ты бы не утверждал всякую ерунду! Просто невозможно, Модди, чтобы ты в упор не замечал, какой прекрасный. Да вокруг толпы людей, которые мечтают с тобой познакомиться! — Очень за них рад, — кивает Модди, — но мне толпа не особо нужна, у меня в приоритете ты. — Пугод расцветает от этих слов почти неприлично ярко, и им так трудно не любоваться, что Модди всерьёз начинает ревновать. Ко всем, кто только может такого Пугода увидеть, и к себе самому в том числе. — Ладно, ты красивый, я красивый, давай спать уже? — Ты ради галочки соглашаешься! Чтобы я отстал! — Да ты ещё и проницательный! — бесхитростно восхищается Модди. — Я поверю тебе, когда сброшу ещё килограмм десять и начну прилично зарабатывать. — Да ну боже мой! — даже вскакивает Пугод. — Модди, ты такой… — Какой же? — Невыносимо сильно любимый! Модди чувствует, как пульсирует кровь — щёки, на радость Пугоду, наверняка идут уродливыми красными пятнами. В голове до сих пор не укладывается, что слово «люблю», которое в разных вариациях Пугод повторяет изо дня в день, таит в себе тот гигантский, необъятный смысл, заложенный ещё до рождения вселенной. Эта мысль кажется сюром, абсурдом и бессмыслицей — но вот он, Пугод, сидит и смотрит, хлопая выразительными глазищами, и попробуй ты его прогнать, чтобы он нашёл себе кого получше, ну или хотя бы подождал, пока Модди этим «получше» станет. Но куда там! Упрямый до безобразия. Вбил, значит, себе в голову, что Модди красивый, и ходит повторяет свою чушь. И кто из них тут невыносимый, а? — Так что по поводу спать? — кашляет Модди. Пугод вскидывает на него обиженный взгляд. — Вот так ты тему переводишь, да? Очень некрасиво, МоддиЧат, очень некрасиво! — Не дуйся. — Он притягивает его ближе к себе, прижимается лбом к животу. Пугод ворчит и возмущается, но ладонью зарывается в волосы и снимает резинку — хвост рассыпается, кудри лезут в лицо. Модди не жалуется, только жмурится и ввинчивается в Пугода, дрожа изнутри. Эта дрожь не имеет ничего общего с холодом — она приятная, вибрирующая и тёплая, почти щекотная. — Спасибо. — И за что же? — раздражённо буркает Пугод. — За то, что ты меня терпишь. Пугод шумно выдыхает, и его рука замирает. — Я тебя не терплю, — уже спокойнее говорит он. — Это ты меня терпишь. — Я тебя не терплю, — дословно повторяет за ним Модди и отстраняется, запрокидывая голову. — Даже когда ты невыносимый. — Ты тоже невыносимый, — Пугод смотрит на него, и его взгляд слишком внимательный, — но я тебя не терплю, а наслаждаюсь. Тобой. — Интересные у тебя развлечения, — хохочет Модди. Пугод цокает и обхватывает его за подбородок, задирая ещё выше. — Оскорбляешь меня, да, Мо-о-одди? — прищуривается он. — Мой вкус и мой выбор? — Звучит угрожающе. Пугод пытается нахмуриться и выглядеть грозно, но не выходит — улыбка всё равно прорывается, показывается в уголках губ. — Я буду злиться, если ты так и продолжишь отрицать очевидное, — предупреждает он. Модди вздыхает. — Я считаю, что ты красивый. — Математик из тебя так себе, — фыркает Модди. Пугод закатывает глаза. — Серьёзно, тебе не нужно… Пытаться меня переубедить. Модди аккуратно сжимает чужие бёдра, сминая мягкую ткань футболки. Футболка, кстати, его, а не Пугода, но таскает он её с таким самодовольным видом, что у Модди рука не поднимается что-нибудь возразить. Да и возражать, честно говоря, не хочется. — Нет, нужно, — упрямится Пугод. — Ты себя не любишь, значит, я должен любить сильнее. За двоих, понимаешь? Модди виновато качает головой. Пугод вздыхает, зарывается в его волосы и взлохмачивает их, прежде чем наклониться и звонко чмокнуть в лоб. — Как покойника? — Ну тебя, Модди! Я ему правду говорю, а он меня в лжи обвиняет. Моё мнение вообще для тебя ничего не значит, да? Пугод звучит обманчиво-несерьёзно; но что-то в нём напрягается, Модди ощущает это на кончике языка, как крутящееся слово, никак не приходящее в голову. — Значит, — твёрдо говорит он, — очень многое значит. — Пугод расслабляется, пусть и смотрит чуть печально. Невозможность взять и что-нибудь изменить вот-прям-сейчас дико раздражает, поэтому Модди трусливо гонит все неприятные мысли прочь, концентрируясь на тепле пальцев, ворочающих его кудри. — Я тебя люблю. — Правда? — Правда, — он ловит руку Пугода и благодарно целует пальцы, — я же тебе не вру, помнишь? — Мало ли, — он дёргает плечом, — ты вот себя считаешь неудачником и уродцем. А это неправда. Гнусная ложь! — Ну хорошо, ложь так ложь. Пугод опускает плечи. Модди тянет его к себе на колени, обнимает так крепко, как только может — потому что Пугоду это важно, а разве его важное можно игнорировать? — Я же ничего не сделаю прямо сейчас. — Я понимаю! Просто… — Пугод сжимает его плечи, и Модди сцепляет пальцы в замок на чужом бедре. — Мне грустно, что ты так к себе относишься. Ты же… — он эмоционально взмахивает руками, — такой. Думаешь, я просто так говорю, что твой фанат? — Я тоже твой фанат. И иногда не понимаю, что ты во мне нашёл, — Пугод собирается возразить, но Модди прикладывает палец к его губам, — нет, я не сомневаюсь в тебе, просто… — Модди хмыкает и качает головой, возражая сам себе. — Да нет тут ничего простого. Сложно. — Ничего сложного, Модди, — бормочет Пугод, — я тебя люблю, и ты меня тоже. Вот и вся математика! Уголки губ сами собой плывут вверх. Модди затаивает дыхание, просто потому что слова «я тебя люблю» виснут в воздухе и кажутся такими хрупкими, что любое колыхание времени и пространства их возьмёт и развеет. Пугод закрывает глаза, прижимается лбом ко лбу, шумно выдыхая. — Пообещай мне, что ты хотя бы попытаешься. Пожалуйста, Модди! — Обещаю. Модди прижимает его к себе ещё крепче, и Пугод наконец-то перестаёт походить на игрушку, набитую камнями вместо синтепона. То, насколько его волнуют проблемы Модди, кажется даже неправильным — не в том плане, что это плохо, а в том… Законно ли такое вообще? Можно ли правда испытывать к нему, МоддиЧату, подобные чувства? Можно ли так расстраиваться из-за вещей, которые Пугода и волновать, наверное, не должны? Как говорится, кого ебёт чужое горе? — Твоё горе не чужое, — возмущается Пугод, и Модди моргает. — Я не читаю мысли, ты это вслух сказал! — Настолько очевидно, что я хотел сказать? — фыркает он. Пугод усмехается, ничего не отвечает и только ласково проводит по его щеке. — Спать? — Я с тобой восстановлю режим, — весело жалуется Модди. Пугод хихикает, начинает объяснять, почему он прав, почему Модди нужно больше спать, и вообще, стабильный режим это полезно, а ещё… Бессильное разочарование самим собой за его звонким голосом рассеивается, как будто Пугод что-то вроде фумигатора — только не от комаров, а от тревог МоддиЧата. И он за это бесконечно благодарен — но больше всего за то, что Пугод изо дня в день выбирает любить такого слабого его такой сильной любовью.