Врываюсь внезапно

Оля смотрела в иллюминатор самолета, и за стеклом проплывали редкие облака, похожие на клочья ваты, а где-то там, внизу, уже расстилались белорусские поля с аккуратными квадратами деревень, и она чувствовала, как с каждой минутой приближается не просто к Минску, а к чему-то гораздо более желанному. Рядом с ней сидел Макс, который привык решать проблемы ещё до того, как они возникли, и сейчас он нервно постукивал пальцем по подлокотнику кресла, поглядывая на телефон, словно ожидая, что тот сейчас взорвется новостью о том, что вся эта затея с совместным треком — какая-то чудовищная ошибка. Через проход расположилась Еся, которая делала вид, что погружена в график встреч, но на самом деле краем глаза следила за Олей, пытаясь уловить хоть одну эмоцию, хоть один намёк на то, что происходит на самом деле в голове у этой сильной и неприступной женщины. Руслан, уже успел сделать сторис с видом из иллюминатора, и теперь делал бесконечные селфи, изредка поднимая глаза и стреляя ими в сторону Оли с немым вопросом, который никто не решался задать вслух. — Оль, ты уверена, что это хорошая идея? — всё же спросил Макс, нарушая тишину, — В смысле, я понимаю, хайп, продажи, воссоединение легендарных солисток SEREBRO, но… ты же знаешь, как на это отреагируют. Особенно после того, как вы засветились на премии. Ты видела эти заголовки? Они от самых тёплых до самых грязных, пишут очень разное. Оля медленно отвела взгляд от иллюминатора и посмотрела на Макса, и в этом взгляде было столько спокойной и уверенной силы, что он невольно поёжился, потому что именно такой взгляд у Оли появлялся только тогда, когда она принимала окончательное решение, которое не собиралась обсуждать. — Макс, мы это уже обсуждали сто раз, — ответила она голосом, в котором проскальзывали нотки усталости. — Есть желание, есть идея, есть две взрослые женщины, которые хотят сделать хорошую музыку. Всё остальное — это шум, который ты умеешь гасить лучше всех в этом бизнесе. Или ты забыл, как мы пережили историю с прошлой хернёй? — Да помню я всё, — вздохнул Рагулин, проводя ладонью по лысине, и в этом жесте чувствовалась вся его внутренняя борьба между профессиональным чутьём и личной преданностью. — Просто, я тебя знаю. Я увидел то же самое, что видел тогда, в период SEREBRO, ты не забывай, что я застал ваши «лучшие времена» с Леной, — он намеренно сделал акцент на этих словах, подразумевая самые жёсткие эмоциональные качели, и самую безумную зависимость друг от друга. Я не хочу, чтобы тебе снова было херово. Ты построила всё заново — семья, ребёнок, карьера, даже не смотря на то, что и тебе не удалось разойтись с Фадеевым полюбовно. Оля отвела взгляд и снова уставилась в иллюминатор, где небо становилось всё более серым, предвещая минскую погоду с её частыми тучами. — Херово мне было тогда, — тихо произнесла она, почти шепотом, так что её услышал только он. — А сейчас… я просто хочу убедиться, что это был не сон. Что её слова в интервью — правда, и что мы можем хотя бы попробовать. Даже не ради хайпа и денег, а ради той песни, которую мы так и не сделали в прошлом. После того, как самолёт приземлился, на выходе они попали под моросящий дождь, поэтому морщась и прикрываясь от капель, поспешили в машину, которая уже ожидала их у выхода. Расположившись в одном из самых уютных отелей Минска, Оля наконец перевела дух, оставшись наедине с собой. Она вышла на балкон, и слушала шум города, который уже проснулся. До её выхода на сцену фестиваля «Belbet», оставалось ещё более пяти часов, и она почему-то волновалась как в первый раз. Телефон лежал на прикроватной тумбочке, и она то и дело косилась на него, словно это был не аппарат связи, а бомба замедленного действия, которая могла взорваться в любую секунду, принеся с собой либо разрушение, либо долгожданное освобождение. — «Как ты?» — пришло долгожданное сообщение от Лены, и Оля почувствовала, как сердцебиение тут же участилось. Она взяла телефон в руки, провела пальцем по экрану, и начала печатать ответ, но потом стёрла всё до последней буквы и начала заново, потому что каждое слово казалось либо слишком холодным, либо слишком откровенным, и она боялась переступить ту невидимую грань, которую они обе так старательно выстраивали последние дни после того поцелуя в комнате отдыха у Лены на студии — того самого, который окончательно перевернул её мир с ног на голову, и заставил смотреть на собственное отражение в зеркале с новым, пугающим интересом, того самого, который только подтвердил то, чего они обе пытались избежать. И если поцелуй в Омске ещё можно было списать на спонтанность или случайность, то этот поцелуй на студии уже носил совершенно иной характер. — «Волнуюсь перед концертом, как в первый раз, — написала она наконец, добавив смайлик с испариной, чтобы придать сообщению лёгкость, которой на самом деле не чувствовала. — Ты как? Решила свои вопросы с аранжировщиком? Каждое твое сообщение в сети вызывает ажиотаж и кучу заголовков теперь». Лена ответила почти мгновенно, словно сидела с телефоном в руках и ждала именно этого сообщения, и Оля даже представила, как она сидит в своей квартире, наверное, на кухне, с чашкой чая, укутанная в мягкий плед, и смотрит на экран с той своей полуулыбкой, от которой у Оли всегда внутри становилось теплее. — «Решила. Утвердили аранжировку, на следующей неделе переделаем трек, и альбом будет точно полностью готов. А ты не волнуйся, ты же профессионал, выйдешь и сделаешь шоу, как всегда». Оля улыбнулась, читая эти строчки, и в груди разлилось тепло, такое знакомое и такое забытое, что на мгновение ей показалось, что она снова та девятнадцатилетняя девочка, которая впервые встретила Лену на репетициях, и влюбилась в её голос, в её смех, в её манеру заправлять прядь волос за ухо, когда она волновалась. Оля прижала телефон к груди, чувствуя, как глаза начинают щипать от внезапно нахлынувшей ностальгии, и в этот момент в номер постучал Макс, напоминая, что через полчаса начинается саундчек, и нужно ехать на площадку, потому что техники уже ждут. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, посмотрела на себя в зеркало, поправила рассыпавшиеся волосы и настроилась на нужный лад. Внутри Оли всё пело, и этот концерт, который начинался как обычное выступление на фестивале в чужом городе, вдруг стал чем-то гораздо большим — мостом между прошлым и будущим, первым шагом в неизвестность, где её ждала не просто сцена, а голос, который она слышала в своей голове, даже когда вокруг гремели басы и кричали фанаты. Концерт прошёл хорошо — народ награждал овациями после каждой песни, и когда Оля исполняла «Я тебя не отдам», она закрывала глаза и представляла, что Лена слышит её, сидя в своей московской квартире с чашкой чая, и эта мысль придавала сил, делала голос глубже, а эмоции — настоящими до дрожи. Погода заметно улучшилась, но на «Маме Любе» снова пошел дождь, но это никак не подорвало настроение публики. После выступления была традиционная встреча с фанатами за кулисами, короткие интервью местным каналам и ужин с организаторами, который Макс сократил до минимума, потому что знал, как Оля выматывается после таких выступлений. Она вернулась в номер примерно к полуночи, уставшая, счастливая и опустошённая одновременно, и первым делом достала телефон — там было три непрочитанных сообщения от Лены и одно от Макса с напоминанием про завтрашний вылет в Москву для переговоров о совместном треке с непонятным пока что Димой Урихом. Вдруг телефон завибрировал в руке, звонила Милена. — Оля, ты освободилась? — с ходу спросила она. — Да, готовлюсь ко сну. А что такое? Что-то срочное? — уточнила у неё Оля, настораживаясь. — Да не особо. Я просто хотела уточнить у тебя, ты точно уверена в завтрашней встрече с этим...странным парнишкой? — с усмешкой спросила у неё Милена. — А почему нет? Ты сама мне про него рассказала, показала его видео, где он говорит, что хочет фит со мной, поэтому я ему и позвонила. В целом он мне показался забавным, можно попробовать, — пожала плечами Оля. — Ну хорошо. Я просто не совсем уверена в его компетенции и исполнительности. Он больше похож на распиздяя, чем на артиста, — с сарказмом ответила ей Милена. — Похож. Ну вот завтра и убедимся, так это или нет, — усмехнулась Оля ей в ответ. Они обговорили еще некоторые нюансы, сверили графики, Милена убедилась в том, что Оля ничего не перепутала по времени, и попрощалась с ней до завтра. На следующий день в переговорной комнате московской студии, Оля сидела чуть развалившись в кресле, листая ленту новостей в телефоне, и ждала, когда её новый знакомый соизволит явиться на встречу, которую сам же и добивался последние дни. Макс уже успел выпить два эспрессо и теперь нервно дрыгал ногой, поглядывая на часы, а Милена раскладывала бумаги с таким видом, будто готовилась к допросу, а не к творческой встрече. Оля отложила телефон и посмотрела в окно — Москву вновь окутала непогода, дождь барабанил по стеклу, создавая монотонный ритм, под который хотелось зевать и думать о чём-то далёком и тёплом, например, о тёплых Лениных руках, которые касались её в комнатке отдыха перед переговорами. Оля прокручивала эти моменты в памяти раз за разом, до конца не осознавая, что всё это происходит наяву. — Опаздывает на двадцать минут, — процедил Макс сквозь зубы, снова глянув на циферблат своих дорогих часов. — Для начинающего артиста, который умолял о встрече, это просто верх наглости. Может, отменим к чёрту? У нас есть дела поважнее, чем ждать, пока какой-то манекен соизволит вспомнить о пунктуальности. — Макс, успокойся, — ответила Оля, даже не поднимая глаз от телефона, где она переписывалась с Русланом по поводу фотосессии. — Может, попал в пробку. К тому же, мне всё равно интересно посмотреть на него вживую. Вы же уже пообщались с его агентом, узнали все условия, теперь и я хочу пообщаться с ним лично. По телефону он показался… харизматичным. — Харизматичным, — фыркнул Макс, закатывая глаза. — Оль, у него три песни более менее на слуху, и то, потому что последняя — кавер на Руки Вверх. Он не артист, он — хайпожор, который хочет прицепиться к твоему имени, чтобы прыгнуть выше головы, и ты это знаешь. — Знаю, — Оля наконец оторвалась от телефона и посмотрела на Макса с той снисходительной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она принимала решение, которое никто не мог оспорить. — Но, во-первых, та песня, которую они предлагают — лёгкая, летняя, под неё хочется танцевать, я только допишу туда свой куплет. Во-вторых, он молодой, симпатичный, с аудиторией, которая нам сейчас пригодится для расширения. А в-третьих, мне просто любопытно, если он окажется придурком — мы вежливо попрощаемся и больше никогда не встретимся. Но если у него есть хоть капля адекватности, почему бы не сделать хорошую коллаборацию? Я не настолько старая и заносчивая, чтобы отказываться от новых знакомств только потому, что они не входят в топ-чарты. В этот момент дверь в переговорную открылась, и в комнату ворвался он — Дима Урих, собственной персоной, и Оля невольно подняла бровь, оценивая представшее перед ней зрелище. Высокий, очень высокий, под два метра, с копной вьющихся волос, уложенных в небрежный, но явно продуманный беспорядок, в свободной чёрной футболке, которая подчёркивала телосложение, и с такой нахальной улыбкой на лице, будто он уже знал, что эта встреча пройдёт именно так, как он задумал. Он был похож на модель с обложки глянцевого журнала, которую по ошибке занесло в музыкальную студию, но в его глазах горел тот самый огонёк дерзости и самоуверенности, который либо раздражает до зубовного скрежета, либо притягивает, как магнит, заставляя забыть о всех недостатках. — Оля, прости, ради бога, — выпалил он, проходя к столу и протягивая руку для рукопожатия, и его голос оказался ниже и приятнее, чем она ожидала, с лёгкой хрипотцой, которая придавала ему оттенок брутальности. — Попал в жуткую пробку, думал, успею, но Москва, сама знаете, не прощает оптимизма. Я так рад наконец-то встретиться с тобой лично, ты для меня — огромный пример того, как артист может вырасти сольно и остаться собой, несмотря ни на что. Оля пожала его руку, отметив про себя, что ладонь у него тёплая и уверенная, без той нервной потливости, которая бывает у новичков, и жестом пригласила его садиться. — Всё в порядке, Дима, расслабься, — сказала она, с лёгкой улыбкой наблюдая, как он усаживается напротив, вытягивая свои длинные ноги под столом. — Я понимаю, что с пробками в этом городе можно опоздать и на собственную свадьбу. Давай сразу к делу — я послушала ваше демо, и мне понравилась энергетика, но я хочу понять, какое у вас с Владиславом видение этого трека. Что вы хотите сказать этой песней? И почему, как вы думаете, мы с тобой должны звучать вместе? Владислав сказал моим ребятам, что если все пройдет хорошо, то вы и клип хотели бы? Дима на мгновение замялся, но только на мгновение, быстро взяв себя в руки и расправив плечи, словно готовясь к важному разговору, и Оля заметила, как он провёл рукой по своим волосам — жест, который явно был отрепетирован перед зеркалом, но выглядел при этом довольно органично. — Слушай, Оль, я буду честен, — начал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было той подобострастной лести, которую она привыкла видеть у начинающих артистов, а скорее спокойная уверенность в своих силах. — Эта песня, которую мы вам прислали, она про момент, когда ты встречаешь человека, который переворачивает твой мир с ног на голову, но ты не знаешь, будет ли это история на одну ночь или на всю жизнь. Она про риск, про адреналин, про то, что иногда нужно просто закрыть глаза и прыгнуть в омут, не думая о последствиях. И твой голос, Оль, — он немного хриплый, глубокий, с такой женской силой, которая не требует доказательств, — он идеально ляжет на этот бит. Я слышу это, честно. Мы когда монтировали демо, специально оставили пустые места для женского вокала, и я представлял именно тебя. Не потому что ты крутая и известная, а потому что твой тембр — это то, что нужно для этой истории. Оля слегка прищурилась, рассматривая его, и в её голове пронеслась мысль: «Ну надо же, он не просто красивый мальчик, он ещё и умеет говорить правильные вещи. Или просто хорошо выучил текст перед встречей». Но в любом случае, это было приятно, и она позволила себе чуть расслабиться, откинувшись на спинку стула. — Интересный подход, — ответила она, беря в руки ручку и начиная крутить её между пальцами. — Но ты понимаешь, что я не просто так соглашаюсь на коллаборации, Дима. У меня есть определённый уровень, определённые стандарты качества, и я не хочу, чтобы этот трек звучал как типичный проходняк, который забудут через неделю. Что ты готов предложить кроме красивых слов о тембре и битах? У тебя есть опыт работы в студии, понимание аранжировки, или ты надеешься, что я всё сделаю за тебя, а ты просто придёшь и споёшь свой куплет? Вопрос прозвучал жёстко, даже слегка провокационно, и Оля увидела, как в глазах Димы мелькнула искра — не обида, а азарт, словно он только что получил вызов, который ждал. — Я работал над этим треком месяц, — ответил он, и в его голосе появилась твёрдая нотка, которая заставила Олю внутренне улыбнуться. — Я привык вкладывать своё время и свои нервы в каждую ноту. И я пришёл к тебе не потому что мне нужен хайп, а потому что я чувствую — эта песня станет сильнее, если в ней будет твой голос, твоя энергия. Я готов работать, переделывать, перезаписывать, сколько нужно. Я не ищу лёгких путей. Если бы искал — пошёл бы на музыкальное шоу или к продюсерам, которые лепят артистов из пластилина. А я хочу сделать что-то крутое, даже если это будет сложно. Оля молчала несколько секунд, и в комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только отдалённым гулом города за окном. Макс переглянулся с Миленой, и на его лице читалось: «Ну, он хотя бы не полный идиот, уже плюс». Наконец, Оля отложила ручку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала, что она приняла решение. — Хорошо, Дим. Вы с Владиславом меня заинтриговали. Давайте попробуем. Сегодня вечером у меня есть окно в графике, и я могу уделить тебе пару часов на студии. Мы запишем твою партию, я попробую набросать свою, с ходу, без подготовки, — она сделала паузу и посмотрела на него с лёгким прищуром. — Посмотрим, насколько ты готов к импровизации. Если получится магия — отлично, будем делать релиз. Если нет — мы хотя бы поймём, что не совпали по энергетике, и разойдёмся по-дружески. Идёт? Дима расплылся в такой искренней и счастливой улыбке, что на мгновение Оля даже забыла, что перед ней сидит дерзкий блондинистый мальчик, который, по сути, ещё ничего не доказал в этом бизнесе. В этой улыбке было столько детской радости и одновременно мужской уверенности, что она невольно отметила про себя: «А он чертовски обаятельный, когда не пытается казаться крутым». — Идёт! — ответил он, и в его голосе звенело неподдельное возбуждение. — Я готов хоть сейчас. Оль, спасибо огромное за этот шанс. Я обещаю, ты и твоя команда не пожалеете. — Не благодари раньше времени, — усмехнулась она, вставая из-за стола. — Встретимся в шесть вечера на студии. Милена скинет адрес. И, Дим, — она обернулась на секунду, уже взявшись за ручку двери, — не опаздывай в этот раз. Я не люблю ждать. Она вышла из переговорной, и Макс последовал за ней, тихо бормоча себе под нос: «Ну хоть посмотреть есть на что, не карлик какой-нибудь с гитарой, а нормальный, статный парень. Может, из него и выйдет толк, если голову не потеряет от собственной наглости». Оля ничего не ответила, но в душе она уже прокручивала в голове возможные строчки для этой песни, и где-то на заднем плане, как фоновая мелодия, звучал голос Лены, который обещал завтра совсем другую встречу, совсем другую историю, от которой у Оли до сих пор перехватывало дыхание. Студийная сессия прошла неожиданно легко и продуктивно, хотя Оля готовилась к тому, что придётся объяснять Диме элементарные вещи — как стоять у микрофона, как дышать, как не съедать окончания слов. Но Дима удивил её с первых же минут: он пришёл не с пустыми руками, а с распечаткой, с помеченными изменениями в тексте, которые предлагал обсудить, и с чётким пониманием того, как должна звучать его партия в припеве. Он слушал её замечания, не перебивая, кивал, делал пометки в телефоне, и когда она предложила изменить тональность во второй части бриджа, он не стал спорить, а сразу попробовал спеть в новой тональности, и у него получилось с первого раза, что говорило о хорошем музыкальном слухе и гибкости, которая редко встречается у новичков с такой внешностью. — Слушай, Оль, — сказал он, снимая наушники после третьего успешного дубля, и его голос звучал уже не так официально, а более расслабленно, по-человечески, — А давай снимем пару видосов? Типа тизер к выходу, без спойлеров, только атмосфера. Оля удивлённо подняла бровь, глядя на него через стекло звукорежиссёрской, где она пила воду и просматривала запись предыдущего дубля. — А ты не промах, Урих, — усмехнулась она. — Маркетинг у тебя в крови, я смотрю. Ладно, давай попробуем. Но предупреждаю: если я увижу, что ты выкладываешь что-то, что мне не понравится, я заставлю тебя переснимать всё заново, даже если это будет в три часа ночи. — Договорились, — улыбнулся он, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который она заметила ещё при первой встрече. — Я привык работать на результат, Оль. И для меня результат — это когда ты довольна. Серьёзно. «Льстит, но делает это красиво», — подумала она, но вслух ничего не сказала, только покачала головой и вернулась к микрофону, чтобы записать остальную часть, которая никак не давалась ей сразу, но сейчас, под влиянием какой-то лёгкости и игривости, которую принёс в студию этот самоуверенный парнишка, всё полилось само собой, легко и свободно. Когда они закончили черновую запись, звукорежиссёр Саша поставил финальную версию на прослушивание, Оля почувствовала, что песня звучит достойно, даже лучше, чем она ожидала — голос Димы, мягкий и с хрипотцой, идеально переплетался с её глубокими нотами, создавая ту самую химию, которую невозможно подделать студийными обработками. — Ну что, — сказала она, снимая наушники и поворачиваясь к нему, — я, пожалуй, не буду тебя мучить. Считай, что ты прошёл испытательный срок. Давай доделаем сведение на следующей неделе, и я думаю, мы сможем выпустить этот трек в ближайшее время, если не возникнут форс-мажоры. Дима просиял, и его улыбка была такой яркой, что на мгновение осветила даже тусклый свет студийных ламп, и прежде, чем Оля успела отстраниться, он порывисто обнял её, коротко, но крепко, как обнимают друзей после долгой разлуки. От него пахло хорошим парфюмом, свежим кофе и молодостью, которой так не хватало в её размеренной взрослой жизни. — Спасибо, Оль, — сказал он, отпуская её и делая шаг назад, словно испугался, что перегнул палку. — Ты даже не представляешь, сколько это для меня значит. Я тебя не подведу, честно. — Посмотрим, — ответила она с лёгкой улыбкой, поправляя волосы, которые сбились от его объятия, и взяла в руки телефон, где светилось непрочитанное сообщение от Лены: — «Как прошла встреча с блондином? Он хотя бы симпатичный?))) Надеюсь, он не украл твоё вдохновение, потому что я всё ещё жду нашу сессию и не намерена делиться твоим творческим вниманием с кем попало». Оля усмехнулась, и быстро набрала ответ: — «Симпатичный, но не в моём вкусе. Для творческого внимания он получил ровно одну песню. Всё остальное, включая мою душу, зарезервировано за тобой. Жди меня завтра» — и, убрав телефон в карман, повернулась к Диме, который уже надевал кожанку, готовый покинуть студию. — Пока, Оль, — сказал он, остановившись в дверях, и в его голосе появилась та самая серьёзность, которая делала его старше своих лет. — Если честно, я очень рад, что ты согласилась. Не из-за трека, нет. А потому что ты оказалась… настоящей. Не такой, как о тебе пишут в прессе. Настоящей и крутой. И он исчез в коридоре, оставив после себя лёгкий шлейф парфюма и недоумённое выражение лица Макса, который стоял в углу и делал вид, что читает договор, на самом деле подслушивая каждое слово. — Ну и что это было? — спросил Макс, подходя к Оле и убирая телефон в карман. — Он мне начинает нравиться, хотя при нём я этого вслух никогда не признаю. Ладно, поехали, тебе завтра рано утром красоту наводить, а потом эта запись с Леной, которая, я надеюсь, не закончится очередным скандалом на всю страну. Оля вздохнула, закатывая глаза, но в глубине души была благодарна Максу за его вечное ворчание, которое создавало иллюзию нормальной жизни, в то время как внутри неё бушевала целая вселенная чувств, ожиданий и секретов, которые она пока не была готова открыть никому, даже самому преданному концертному директору. Утро в Москве встретило Олю хмурым, но удивительно мягким днём, когда солнце то пряталось за тяжёлыми тучами, то вдруг выныривало, заливая золотом всё вокруг. Она вышла из машины у знакомого здания частной зубной клиники, где её знали уже почти десять лет, и с наслаждением вдохнула летний воздух, пахнувший кофе из соседней кофейни и собственным предвкушением этого дня, который обещал быть долгим, насыщенным и, самое главное, завершиться встречей, ради которой её сердце билось чаще обычного. В клинике её встретила администратор, милая женщина с добрыми глазами, которая уже держала наготове её карту и свежий халат, и Оля, привычно улыбнувшись, прошла в знакомый кабинет, где её ждал стоматолог. Проведя в клинике примерно часа полтора, пройдя все необходимые процедуры, она вышла из кабинета, сняла несколько сторис для Instargam, делая рекламу клинике и её специалистам, и, улыбнувшись администратору, выскользнула на улицу, где её уже ждала машина, чтобы отвезти в салон красоты, где следующие два часа были посвящены её рукам и волосам. Наконец, посвежевшая и счастливая, она вновь погрузилась в машину, для дальнейшего следования. — Выглядишь сногсшибательно, — сказала Милена, отрываясь от телефона, когда Оля села рядом, и в её голосе послышалась лёгкая нотка ревности, которую она тщательно маскировала под деловую оценку. — Особенно для рабочего визита на студию к Лене, с которой у тебя, судя по всему, снова искрит так, что я чувствую это даже через экран телефона, когда ты получаешь её сообщения. Оля повернулась к ней и посмотрела с лёгким прищуром, но без злости — скорее с пониманием, потому что знала, что Милена привязана к ней и ревнует её ко всем, кто может отнять у неё время и внимание, будь то другой артист, блогер, или бывшая коллега с общим прошлым. — Милеш, ты же знаешь, что это работа, — ответила она, хотя обе знали, что это неправда, и что работа здесь лишь прикрытие для чего-то гораздо более глубокого и личного. — Мы запишем трек, который может стать самым громким событием последних лет. Мы может даже t.A.T.u. и БиС переплюнем. К тому же, фаны очень давно ждут этого события, мы конкретно задолжали как им, так и самим себе. Это выгодно нам обеим. Всё остальное — это моя личная жизнь, о которой я не обязана отчитываться даже тебе, хотя я ценю твою заботу и твоё беспокойство. Милена вздохнула и посмотрела в окно, где проплывали вечерние московские улицы, зажжённые фонари и спешащие по своим делам люди. — Я не лезу в твою личную жизнь, Оль, — сказала она тише, и в её голосе исчезла профессиональная резкость, уступив место чему-то более мягкому и уязвимому. — Но я вижу, как ты меняешься, когда речь заходит о ней. Ты становишься другой — мягче, тревожнее, счастливее. И я боюсь, что, если это закончится плохо, ты разобьёшься сильнее, чем в прошлый раз. Оля молчала несколько секунд, чувствуя, как в груди поднимается волна благодарности и нежности к Милене, которая, несмотря на свою внешнюю жёсткость и амбиции, искренне переживала за неё, как за старшую сестру или подругу, которую не хочется терять. — Не разобьюсь, — ответила она твёрдо, положив свою руку поверх руки Милены. — Потому что теперь я взрослая, и я знаю, что делаю. И если что-то пойдёт не так — я справлюсь. Но я очень ценю, что ты волнуешься за меня. Это много значит, правда. Милена бросила на неё короткий взгляд, полный смешанных чувств, и неловко убрала руку, делая вид, что поправляет сумку, но Оля заметила, как её губы тронула лёгкая улыбка, и этого было достаточно, чтобы напряжение между ними растворилось, уступив место привычному деловому ритму. Они подъехали к студии за десять минут до назначенного времени, и на парковке их уже ждал Саша Беленький, звукорежиссёр Оли и еще нескольких артистов — спокойный, невозмутимый мужчина лет тридцати пяти с бородой и вечно немного уставшими глазами человека, который провёл в студии больше времени, чем на свежем воздухе. Он курил у входа, поправляя наушники на шее, и при виде Оли коротко кивнул, затушив сигарету. — Ну привет, Серябкина, — улыбнулся он, открывая дверь и пропуская их внутрь. — Вчера Урих, сегодня Темникова. Я смотрю, ты нарасхват. Ты успела отдохнуть, готова? Темникова уже здесь, и, судя по тому, как она суетилась и проверяла каждый провод сама, она тоже ждала этого дня с нетерпением. — Голос его звучал ровно, но в глазах мелькнула та ироничная искорка, которая говорила, что он понимает гораздо больше, чем показывает, и просто решил не лезть не в своё дело, оставив это на совести артистов. — Спасибо, Саш, — ответила Оля, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения, и сделала глубокий вдох, переступая порог студии. — Да, я в норме, готова к работе. Они прошли через холл в основное помещение, где царил полумрак, разбавленный мягким светом ламп, и Оля сразу увидела Лену — она стояла у микшерного пульта, склонившись над ноутбуком, её волосы были небрежно убраны в хвост, открывая шею с тонкой цепочкой, на которой висела маленькая подвеска в виде ноты, подаренная когда-то самой Олей много лет назад. Рядом с ней сидел Саша Астахов. Чуть поодаль, на диване, устроился Денис, с ноутбуком на коленях. Лена подняла голову, когда услышала шаги, и их взгляды встретились, и в этом мгновении, длившемся не больше пары секунд, между ними проскочила та самая искра, которую невозможно было скрыть ни за какими деловыми разговорами. Она мягко улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла и одновременно сдерживаемой нежности, что у Оли на секунду перехватило дыхание, и она замерла на месте, забыв, что за ней стоят Милена и Саша. — Привет, — сказала Лена, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо, словно она боялась спугнуть этот хрупкий момент. — Я рада, что ты приехала. Выглядишь… потрясающе. — Спасибо, — ответила Оля, делая шаг вперёд и чувствуя, как ноги становятся ватными, а сердце колотится где-то в горле. — Ты тоже. Я с нетерпением ждала этой записи. Астахов и Орлов поднялись, здороваясь с Олиной командой, и в комнате начался тот привычный деловой гул, который всегда возникал при встрече двух коллективов — обмен любезностями, обсуждение технических моментов, проверка оборудования. Денис, подошёл к Милене, и они отошли в угол, чтобы обсудить возможные форматы анонса совместного трека, а Беленький, сразу направился к пульту вместе с Астаховым, и они начали обсуждать частоты и компрессоры на своём профессиональном языке, который звучал как заклинание для непосвящённых. — Так, ребятки, давайте пока вы решаете вопросы, мы с Олей на пару минут отойдём, чтобы прогнать первые такты в голове, — сказала Лена, и её голос звучал на удивление буднично, как будто она предлагала обсудить рабочие моменты, но Оля видела, как в её глазах зажглось что-то такое, что не имело никакого отношения к работе. Они прошли по коридору в ту самую комнатку отдыха, и Лена прикрыла дверь, оставляя за ней приглушённые голоса команд. — Я скучала, — прошептала Лена, делая шаг вперёд и сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и её голос звучал хрипловато, с той интимной ноткой, которая предназначалась только для Оли. — Ты даже не представляешь, как я скучала. Я думала о тебе весь день, перечитывала нашу переписку и чувствовала себя полной дурой, но это было самое приятное чувство за последние годы. Сашка несколько раз говорила мне о том, что я наверное заболела, потому что я реально была заторможена во всех делах, я думала только о том, как пройдёт наша сегодняшняя запись. Оля подняла руку и, не удержавшись, провела кончиками пальцев по щеке Лены, едва касаясь, словно проверяя, реальна ли она, и Лена прикрыла глаза, выдыхая, и в этом выдохе было столько долго сдерживаемого желания и нежности, что Оля почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Я тоже думала о тебе, — ответила она, и её голос дрогнул, но не от страха, а от той полноты чувства, которое заполняло её до краёв. — В кресле у стоматолога я вспоминала, как мы стоим в студии у Фадеева, и ты нарочно поёшь мне в ухо, а не в микрофон и от этого сердце билось быстрее, чем от любого кофе. А когда мне делали маникюр, я вспоминала о том, как твои пальцы касаются микрофонной стойки, и завидовала этой стойке. Лена рассмеялась, тихо и тепло, вспоминая эти моменты. — Ты невозможная, — сказала она, открывая глаза и глядя на Олю с такой любовью, что та забыла, где находится и кто они вообще в этом мире. — Я хочу поцеловать тебя. Прямо сейчас. Но я знаю, что нас ждут, мы ограничены по времени, и они всё поймут по нашим лицам, потому что мы обе ужасные актрисы, когда дело касается друг друга. Когда мы сможем остаться одни? По-настоящему одни, без этих вечных перерывов и деловых встреч? Оля вздохнула и отступила на полшага, разрывая зрительный контакт, потому что иначе она не выдержала бы, и поцеловала бы её сама. — Сложно сказать, — ответила она, и в её голосе звучала такая же тоска, как и в голосе Лены. — Но я бы хотела этого. Чтобы никто не врывался и не прерывал на полуслове. Они стояли в тишине, нарушаемой только отдалёнными голосами из студии, где их звукари уже спорили о настройках реверберации, а Милена с Денисом обсуждали пресс-релиз. И в этой тишине было столько напряжения и нежности, что казалось, дальше некуда. Лена снова шагнула вперёд, прижалась на мгновение щекой к щеке Оли, и прошептала: — Я подожду сколько нужно. Но, Оль… если мы когда-нибудь останемся вдвоём, там, где никто не помешает, я не отпущу тебя до утра. Думаю, ты меня поняла. Оля почувствовала, как сердце забилось быстрее, и она кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что слова были сейчас лишними. Лена отстранилась, поправила свою футболку, провела рукой по волосам, и уже через секунду её лицо приняло то самое деловое выражение, — только глаза всё ещё выдавали её, горя где-то в глубине зрачков тем самым огнём, который никуда не исчез, а только притаился, ожидая своего часа. — Идём, — сказала она, беря Олю за руку на мгновение и тут же отпуская, как будто это было случайным жестом. — А то наши Саши передерутся без нас, и мы останемся без мастеринга. Они вернулись в студию, и все подняли головы, но никто ничего не сказал — только Милена бросила на Олю короткий взгляд, в котором читалось: «Я всё вижу, но молчу», а Астахов, не отрываясь от пульта, лишь хмыкнул и сказал: «Ну что, девчонки, давайте уже работать, я заказал пиццу на девять, так что у нас есть три часа, чтобы сделать магию». Лена и Оля обменялись короткими улыбками, и каждая из них знала, что эта магия уже началась, задолго до того, как они подошли к микрофонам, и что этот вечер обещает быть самым долгим, самым напряжённым и самым прекрасным в их жизни за последнее время. Запись прошла на одном дыхании, как будто время повернулось вспять, и они снова стояли в студии ПЦМФ, и смотрели через стекло на Даню и Макса, которые ждали от них результата. Будто они снова девушки-бунтарки, которые не знали, что их ждёт впереди, но чувствовали друг друга каждой клеточкой. Оля встала к микрофону, Лена устроилась у пульта, и Астахов руководствуясь комментариями Беленького, запустил минус — лёгкий, воздушный, с мягким битом, который звучал как утренний прибой на побережье Мальдив в 2011, где они отдыхали вместе и целовались в тени от палящего солнца. [Подробнее об этом моменте можно прочитать в ФФ «Праймовое SEREBRO», Глава 27]. Свою партию Оля спела так, будто прожила эту песню, как свою жизнь, не заглядывая в текст, который был напечатан на листе бумаги перед ней, и когда её голос зазвучал в колонках, Лена, сидящая у пульта, прикрыла глаза и непроизвольно улыбнулась, словно слышала ту самую, прежнюю Олю, которую любила много лет назад и которую, как оказалось, так и не разлюбила. — Вот это отдача, — выдохнул восхищённо Беленький, когда они закончили Олину партию. — Вы это слышите? Я сводил сотни треков, но чтобы вокал ложился на бит так, будто он там всегда жил… это что-то запредельное. Оль, Лен, вы вообще понимаете, что вы сделали? — Мы просто пели, — ответила Оля, снимая наушники и улыбаясь той улыбкой, которая появлялась у неё только в редкие моменты полного творческого удовлетворения. — Чувствовали музыку и друг друга, как и раньше. Это как езда на велосипеде — если один раз научился, уже не разучишься кататься, даже если долго не садился. Лена подошла к ней, встала рядом у микрофона, и, не глядя на Олю, взяла свой лист с текстом, чтобы сделать пометки, но на самом деле просто чтобы быть ближе, чувствовать её плечо своим плечом, вдыхать тот самый запах её духов, который сводил с ума ещё в той, прошлой жизни. — Давайте ещё раз всю целиком, — предложила она, и в её голосе звучала спокойная уверенность профессионала, который знает, что делает. — Просто чтобы записать дубль на случай, если в первом где-то вылезет косяк. Но, ребята, я уже сейчас могу сказать, что сводить будем с первого. Это редкость, но бывает. Астахов, сидящий за пультом, кивнул, не отрываясь от экрана, и его пальцы уже бегали по клавишам, выставляя нужные параметры для повторной записи. Беленький, стоял рядом с ним, наклонив голову, и время от времени что-то бормотал на своём профессиональном языке — про нюансы эквалайзера и компрессии, про то, как голос Оли звучит в нижнем диапазоне, а голос Лены — в верхнем, и как они идеально дополняют друг друга, образуя ту самую магию, которую невозможно синтезировать искусственно. Второй дубль они записали так же легко, как и первый, и когда последняя нота затихла, в студии повисла та особая тишина, которая бывает только после того, как родилось что-то по-настоящему прекрасное. Все молчали несколько секунд, а потом Денис, сидевший на диване, присвистнул и сказал: — Ну, я не музыкант, но даже моих ушей хватает, чтобы понять — это песня года. Серьёзно, девчонки, вы сделали что-то невероятное за пару часов. Я думал, мы тут до полуночи провозимся, а вы уже готовы к сведению. Уважаю. Милена, сидевшая рядом с ним, хмыкнула и пихнула его локтем в бок, и в этом жесте была такая лёгкость и дружелюбие, которых между ними на прошлой встрече ещё не было. — А ты сомневался, Денис? Ты вообще первый раз видишь, как работают профессионалы? — подколола она его, и в глазах её заплясали чертики. — Вот так это делается: раз, два, и готово. А ты, я смотрю, всё записывал в заметки, строил стратегии… ну и как, стратег, укладываемся в твой план? Денис, в свою очередь, закатил глаза, но улыбка его была такой же тёплой, как и её, и он ответил, явно входя в их новую игру: — План был такой: чтобы к девяти вечера мы закончили запись и поели пиццу. Сейчас без четверти девять. Я считаю, что мы идеально уложились. А если ты так умна, Милена, давай, предложи тост за нашу суперкоманду, которая за один вечер сделала больше, чем некоторые студии за месяц. — Предлагаю, — Милена подняла воображаемый бокал, и её голос зазвучал торжественно-иронично. — За то, чтобы у нас всегда была такая химия, как сегодня. И чтобы все наши артисты были такими же талантливыми и покладистыми. За Олю и Лену, которые напомнили нам всем, что такое настоящая музыка. — И за пиццу, — добавил Беленький, не отрываясь от пульта, и это вызвало взрыв общего смеха, который разрядил то напряжение, что висело в воздухе. Оля подошла к окну, глядя на вечернюю Москву, где зажигались огни, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло, смешанное с грустью и нежностью. Она знала, что этот вечер закончится, и им придётся разойтись, и что они с Леной снова отложат тот разговор, который висел между ними невысказанной нотой, но сейчас, в этом моменте, было так хорошо, что она хотела растянуть его как можно дольше. Лена подошла к ней незаметно, встала рядом, и тоже уставилась в окно, на огни города, которые мерцали, как далёкие звёзды. — Слушай, — тихо сказала Лена, и её голос был таким, каким она говорила только с ней наедине, — я знаю, что тебе пора домой, и я не буду тебя задерживать. Но может, пройдёмся немного? Тут рядом небольшой уютный сквер с прудом, я часто гуляю там, чтобы перезарядиться. Просто подышим воздухом, поговорим ни о чём. Не знаю, когда у нас снова будет такая возможность — остаться вдвоём хотя бы на полчаса. Оля посмотрела на неё, и в полумраке студии её глаза блестели тем особенным блеском, который появлялся только рядом с этой женщиной. — Я бы очень хотела, — ответила она, и в её голосе слышалась та же тоска, что и у Лены. — Но меня ждут дома, и мама заглянула в гости, давно с ней не виделись. Я не могу просто исчезнуть на всю ночь, даже если очень хочу. Ты же понимаешь. — Понимаю, — Лена кивнула, и в этом кивке было столько принятия и грусти, что у Оли сжалось сердце. — Но прогулка на полчаса — это не исчезновение на всю ночь. Просто пройдёмся, поболтаем, а к десяти ты уже будешь дома. Никто ничего не заподозрит, а я хотя бы запомню этот вечер не как «мы попрощались в студии», а как «мы гуляли по аллеям и смотрели на лебедей в пруду». Оля задумалась на мгновение, и в голове пронеслась мысль, что это безумие, что это риск, что любая случайная фотография может разрушить всё, что она строила годами, но потом она посмотрела в глаза Лены, такие родные и такие полные надежды, и все аргументы разбились о волну чувства, которое было сильнее любой логики. — Хорошо, — ответила она. — Полчаса самое то, давай пройдёмся. Они вернулись в комнату, где ребята уже собрали вещи, и Денис с Миленой обсуждали, кто какую пиццу любит. Оля переглянулась с Леной, и та взяла слово, обращаясь ко всем: — Ребят, мы с Олей хотим немного пройтись, обсудить детали трека, на свежем воздухе мысли ложатся лучше. Вы пока ждите доставку, мы вернёмся через полчаса и присоединимся к вам. Саш, проверь, чтобы сейв файлов был в двух копиях, я не хочу потерять эту магию из-за технического сбоя. — Сделаем, — ответил Астахов, не оборачиваясь, и продолжил возиться с пультом. — Гуляйте, девчонки, заслужили. А мы тут пока пообщаемся, все мы люди компанейские. Милена бросила на Олю взгляд, в котором смешались понимание и лёгкая тревога, но ничего не сказала, только кивнула, давая знак, что прикроет, если что. Оля взяла свой телефон со стола, и они с Леной выскользнули на улицу, где вечерний воздух встретил их запахом лета, и тишина после шумной студии показалась оглушительной и одновременно успокаивающей. Они пошли по узким тропинкам сквера, не касаясь друг друга, но плечом к плечу, и в этом молчании было столько интимности, что слова казались лишними. Пруд переливался огнями, отражая фонари, и где-то вдалеке на воде качались два белых лебедя, создавая картину, которую хотелось запечатлеть в памяти навсегда. — Знаешь, — начала Лена, глядя на воду, — я часто гуляю здесь, когда мне грустно. Или когда я думаю о тебе, а думаю я о тебе часто. И каждый раз, проходя мимо этого места, я представляла, что однажды мы пройдём здесь вместе, и это будет значить, что всё не зря. Все эти годы ожидания, все эти ошибки, все эти ссоры. И вот мы здесь, а я даже не знаю, что сказать, потому что внутри всё кипит, и слова кажутся такими мелкими по сравнению с тем, что я чувствую. Оля остановилась, глядя на воду, и её голос, когда она заговорила, звучал хрипловато и проникновенно: — Да, это удивительно. Мы как те два лебедя, да? Всё равно вместе и до конца, несмотря ни на что. Лена улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла за то, что Оля провела эти параллели и уловила смысл, что Лена на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Они прошлись вокруг пруда и сели на скамейку. Лена не ожидая от самой себя, мягко притянула Олю к себе, и обняла, всё так же не отрывая взгляд от воды. Оля не став протестовать, почувствовала тепло её тела, и это было одновременно успокаивающе и волнующе. Они замолчали, и в этой тишине, нарушаемой только плеском воды и отдалённым шумом города, каждая из них чувствовала, как между ними восстанавливается та связь, которая была порвана годами разлуки, — не как клей, склеивающий разбитую чашку, а как живая ткань, которая срастается сама, становясь только крепче на месте бывшего разрыва. Они просидели так минут десять, но вспомнив, что они ограничены по времени, Лена взглянула на часы, и они поняли, что пора возвращаться. — Спасибо, что согласилась прогуляться, — сказала Лена, когда они поднялись со скамейки, и медленно пошли обратно к студии. — Я знаю, что тебе сложно и что дома тебя ждут люди, которые тебя любят, и ты должна быть с ними. Но я не прошу тебя выбирать, Оль. Я просто хочу, чтобы ты знала: я у тебя есть. Я буду ждать столько, сколько нужно. Даже если это будет значить, что мы останемся просто друзьями, которые иногда записывают вместе песни и гуляют по вечерам. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если твоё счастье — это твоя семья, я приму это, но если однажды ты решишь, что в твоём счастье есть место и для меня… я буду рядом. Оля остановилась, повернулась к Лене и посмотрела ей в глаза, и в этом взгляде было всё — и боль прошедших лет, и радость этой встречи, и страх перед будущим, и надежда, которая теплилась в груди, несмотря ни на что. — Я не знаю, что будет завтра, — ответила она тихо, но твёрдо. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить себя настолько, чтобы быть с тобой по-настоящему, не оглядываясь на семью и на общественное мнение. Сейчас всё гораздо сложнее, и много запретов. Но я знаю одно: я не хочу терять тебя снова. Ты стала частью меня, Лен, заново, и вырезать эту часть я больше не позволю. Даже если мы останемся просто друзьями, я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Я хочу знать, как у тебя дела, над чем ты работаешь, о чём думаешь ночью, когда не спится. Я хочу, чтобы мы писали ещё песни, чтобы наша музыка жила и звучала для людей, которые тоже ищут что-то живое и настоящее. А всё остальное… время покажет. Хорошо? Лена кивнула, и в этом кивке было столько благодарности и понимания, что у Оли защемило сердце. Они дошли до входа в студию, и из открытых дверей доносился смех Дениса и Милены, которые, судя по голосам, уже успели выпить по бокалу чего-то горячительного и теперь спорили о том, кто из них лучше разбирается в трендах соцсетей. Оля и Лена вошли внутрь, и все обернулись, но никто ничего не сказал — только Саша Беленький поднял глаза от пульта и коротко бросил: — Самая вкусная пицца в большой коробке, берите, пока Денис не съел всё сам. И, Оль, Макс звонил, сказал, что машина будет ждать тебя в десять. Так что у тебя есть минут пятнадцать, чтобы перекусить и попрощаться. Оля взяла кусок пиццы, села на диван рядом с Миленой и чувствовала, как тепло от прогулки и от разговора с Леной разливается по всему телу, согревая изнутри. Она знала, что дома её ждёт Луч, который, наверное, уже уснул, и мама, которая, скорее всего, сидит на кухне с Гошей и ждёт её, и эта мысль была одновременно успокаивающей и горько-сладкой, потому что часть её души хотела остаться здесь, в этом вечере, с этой невероятной особой, которая снова внезапно ворвалась в её жизнь и перевернула всё с ног на голову. Но она знала и то, что правильный выбор — это не всегда самый лёгкий, и что счастье — это не всегда про страсть, а ещё и про ответственность, про любовь к тем, кто ждёт тебя дома, и про умение ждать самой. — До встречи на сведении, — сказала Лена, когда Оля вставала, чтобы попрощаться, и их взгляды встретились в последний раз в этот вечер. — Если что, я на связи. Береги себя. — Ты тоже, — ответила Оля, и на мгновение ей показалось, что в глазах Лены блеснула та же непролитая слеза, что и у неё самой. — И передавай привет Сашке, уверена, она обрадуется. Оля вышла на улицу, села в машину и прислонилась головой к прохладному стеклу, глядя на огни, которые убегали вдаль. В её голове уже звучала мелодия их новой песни, и где-то глубоко внутри, под слоями усталости и сомнений, билась надежда на то, что их история ещё не закончена, а только начинается — медленно, осторожно, но с той же магией, которая когда-то свела их вместе много лет назад. Сергей вёз её домой спокойно, как обычно не нарушая её атмосферы, зная, что по вечерам Оля предпочитала ездить в полной тишине. Заходя в дом, Оля сразу услышала голоса — мамин, и Гошин, чуть напряжённый, как всегда, когда он пытался быть гостеприимным, но мысли его витали где-то далеко. В прихожей горел мягкий свет, пахло чем-то знакомым — мамиными пирожками, которые она пекла по особым случаям, и этим запахом дом наполнился теплом, которое должно было успокаивать, но сегодня почему-то отдавало горечью. Оля сняла кроссовки, и сделала глубокий вдох, готовясь к той неизбежной встрече с реальностью, которая ждала её за дверью кухни. — Я дома! Скучали по мне? — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро и расслабленно, хотя внутри всё дрожало от мыслей о Лене, о только что закончившемся вечере, о тех словах, что были сказаны пока они гуляли. На пороге кухни показалась Людмила Борисовна. Она держала в руках полотенце и смотрела на дочь тем особенным взглядом, который бывает только у матерей — взглядом, в котором смешались любовь, тревога и знание всех тайн, которые дочь пытается скрыть. — Наконец-то, — сказала она, подходя ближе, и обнимая Олю коротко, но крепко, как будто проверяя, вся ли она цела и невредима. — Мы уже начали переживать. Луч уснул час назад, начитался с Гошей книжек про динозавров, еле уложили. Ты как? Устала, наверное, после студии? Худая стала, опять на одних салатах сидишь, смотрю. — Мамуль, я в порядке, — ответила Оля, чмокая маму в щёку и проходя на кухню, где за столом сидел Гоша с чашкой чая и таким выражением лица, которое она научилась читать за годы брака — он пытался выглядеть спокойным, но желваки на скулах играли, выдавая внутреннее напряжение. — Привет, родной. Спасибо, что уложил Луча, у меня был сумасшедший день. — Привет, — ответил Гоша, поднимаясь и целуя её в губы быстрым, почти формальным поцелуем, и этот жест отозвался у Оли неприятным холодком где-то в груди, потому что обычно он целовал её дольше, с той лёгкой улыбкой, которая всегда говорила: «Я скучал». Сегодня улыбки не было. — Как прошла запись? Удачно? — Невероятно удачно, — ответила она, стараясь не показать, как она нервничает, и наливая себе стакан воды из кувшина. — Мы записали трек часа за два, одним дублем. Получилось даже быстрее, чем вчера с Урихом. Саша сказал, что такого давно не видел. Песня лёгкая, надеюсь, залетит слушателям. Гоша кивнул, и в этом кивке было что-то такое, от чего у Оли внутри зашевелилось беспокойство. Он поставил чашку в мойку и, не оборачиваясь, сказал: — Я рад, что у тебя всё получается. Пойду проверю, как там Луч, кажется, я слышал что он просыпался. Вы с мамой посидите, поболтайте. И он вышел из кухни, не оглядываясь, и этот уход был громче любых слов. Оля поняла, что разговор, которого она так боялась, уже начался, просто пока без слов. Людмила Борисовна проводила его взглядом и, когда шаги стихли наверху за дверью детской, обернулась к дочери, и выражение её лица изменилось — исчезла та показная лёгкость, с которой она встречала её, и появилась та самая глубокая, пронзительная тревога, которую Оля помнила с тех самых тяжелых лет, когда она была в неадеквате и не могла встать с кровати. — Пойдём-ка на террасу, — сказала Людмила Борисовна, и голос её звучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которая не терпела возражений. — Воздухом подышим, я чай заварила с мятой. Мне нужно с тобой поговорить. Оля знала этот тон, спорить было бесполезно. Она кивнула и вышла за мамой на террасу. Людмила Борисовна села в плетёное кресло, укутав плечи в тёплый плед, и указала на соседнее кресло, приглашая Олю сесть рядом. На столике уже стоял заварной чайник, две чашки и вазочка с печеньем — ритуал, который Людмила Борисовна соблюдала десятилетиями: трудный разговор должен был начинаться с чая, как будто горячий напиток мог смягчить горечь правды. — Оленька, я не буду ходить вокруг да около, — начала Людмила Борисовна, когда они обе устроились в креслах. — Я узнала от Гоши, что ты не просто встретилась тогда с ней на премии. Хотя я была уверена, что ты будешь держаться от неё подальше, учитывая ту панику с которой ты собиралась подняться к ней на сцену. Но в итоге вы с Леной снова общаетесь. И оказывается это не разовое интервью или случайное рукопожатие, а вы записываете совместную песню. Ты думаешь, что я ничего не замечаю, но я вижу всё — и как ты светишься, когда говоришь о работе, и как ты напрягаешься, когда упоминаешь её имя. Я твоя мать, Оля, я носила тебя под сердцем, я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. Оля сделала глоток чая, чтобы выиграть время, и поставила чашку на стол. Её руки слегка дрожали, но она старалась говорить ровно и спокойно: — Мамуль, я понимаю твою тревогу, правда. Я знаю, как тяжело тебе было тогда, когда я тонула. Помню каждую ночь, когда ты сидела у моей кровати, и каждую ложку супа, которую ты заставляла меня съесть через силу. Помню, как ты ругалась с Фадеевым, когда он закрыл меня в рехабе, и как ты плакала в церкви, ставила свечки, просила, чтобы меня отпустило. Я всё помню. И я не хочу причинять тебе боль снова. — Тогда зачем ты это делаешь? — повысила голос Людмила Борисовна, и в этом вопросе прозвучала та боль, которую она носила в себе долгие годы, не показывая её никому, кроме самых близких. — Зачем ты снова открываешь эту дверь? Я видела, как она тебя разрушила. Я видела, как ты угасала, как ты перестала есть, как ты смотрела в стену пустыми глазами и не слышала, когда я к тебе обращалась. Ты тогда потеряла себя, Оля, хотя обещала мне в одном из наших разговоров помнить, что даже если Лена уйдёт из твоей жизни, у тебя останемся мы — твоя семья. Но тебе тогда стало абсолютно всё равно. А потом, когда ты начала выбираться, когда ты встретила Гошу, когда родился Луч, я думала: «Слава богу, моя девочка выкарабкалась, моя девочка снова счастлива». И вот сейчас ты снова идёшь по той же дорожке, и я боюсь, что на этот раз я не смогу тебя вытащить. Оля почувствовала, как горячая волна поднимается откуда-то из глубины груди, и это была не обида, а смесь любви и отчаяния, которые она пыталась сдержать, чтобы не ранить маму, но слова рвались наружу, потому что они были правдой, которая копилась в ней все эти годы. — Мам, я понимаю твой страх, я правда понимаю, — начала она, и запнулась, но тут же взяла себя в руки. — Но я уже не та девочка, которая разбилась вдребезги из-за того, что её оставили. Мне за сорок, у меня есть сын, у меня есть муж, у меня есть карьера, которую я строила своими руками, и я знаю, кто я и чего я стою. Да, мы возобновили общение с Леной, и да, между нами снова что-то есть. Я не буду врать тебе — я не знаю, что это. Может быть, это просто ностальгия? Может быть, это желание закрыть гештальт? А может быть, это что-то большее, о чём я боюсь даже думать. Но я не собираюсь уничтожать свою жизнь из-за неё. Я не собираюсь пускаться во все тяжкие, тонуть и переставать быть матерью для своего ребёнка. Я выросла, и я имею право сама решать, с кем мне общаться, с кем работать, кого впускать в своё сердце. Даже если это пугает тебя. Людмила Борисовна слушала её, не перебивая, и в свете тусклого уличного освещения её лицо казалось высеченным из камня — такая в нём была смесь любви и боли. Она отпила чай, потом поставила чашку и посмотрела на дочь долгим, пристальным взглядом, от которого Оле сделалось не по себе. — Ты думаешь, я не вижу, что ты выросла? — тихо спросила Людмила Борисовна, и в голосе её звучала такая усталость, что Оля вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая нашкодила и теперь пытается оправдаться перед строгой, но любящей учительницей. — Я каждый день наблюдаю, как ты взрослеешь. Я вижу, как ты занимаешься с сыном, как ты пытаешься быть хорошей женой, как ты вкалываешь на работе. И я горжусь тобой, доченька. Больше, чем ты можешь себе представить. Но я вижу и другое. Я вижу, как твой взгляд меняется, когда ты говоришь о ней, как ты улыбаешься при упоминании о ней. Мне ведь есть с чем сравнить, именно такой взгляд был у тебя всегда, когда вы с Леной приезжали к нам в гости, я каждый раз наблюдала тебя в этом состоянии, но понимала, что это не навсегда. И сейчас я боюсь не за то, что ты сорвешься во все тяжкие или перестанешь работать, — я боюсь, что ты снова разобьёшь себе сердце, а я не смогу его склеить. Потому что есть раны, которые даже материнская любовь не может залечить. Оля почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось, и слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули наружу, но это были не слёзы слабости — это были слёзы освобождения, прорыва той плотины, которая держалась слишком долго. Она вскочила с кресла, подошла к перилам террасы и вцепилась в них руками, глядя в тёмный двор, где ветер качал ветви деревьев, и её голос, сначала дрожащий, стал крепнуть с каждым словом. — Я не прошу тебя склеивать моё сердце, мам! — воскликнула она, оборачиваясь, и в глазах её горел тот самый огонь, который Людмила Борисовна помнила в Оле ещё с детства — огонь, который означал, что дочь приняла решение и не отступит. — Я взрослая женщина, и я сама буду нести ответственность за свои поступки. Да, я могу обжечься. Да, может быть, я снова буду плакать ночами. Но это моя жизнь, и я имею право на свои ошибки! Ты не сможешь уберечь меня от всего, мам. Ты не сможешь прожить мою жизнь за меня. Я испытываю к ней чувства, и хочу разобраться в этом, даже если это приведёт к боли. Потому что, если я сейчас отвернусь от неё из страха, я буду ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. А я устала ненавидеть себя. Я хочу быть счастливой, по-настоящему, как раньше. И если моё счастье сейчас — это риск, я готова рискнуть. Тишина повисла между ними, и Оля стояла, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин и слёзы смешиваются в кровь, которая бурлит в жилах. Людмила Борисовна медленно поднялась с кресла, подошла к Оле и обняла её со спины, положив голову на плечо, точно так же, как делала давно, когда Оля была маленькой и боялась чего-то нового и неизведанного. — Ты права, — сказала она тихо, и её голос был полон слёз, которые она больше не пыталась скрыть. — Ты имеешь право на свои ошибки, и я не могу прожить твою жизнь за тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я буду рядом. Буду держать тебя за руку, когда тебе будет больно, или плясать с тобой на кухне, когда тебе будет весело. Я твоя мать, и это не изменить. Но, Оленька, пожалуйста… будь осторожна. Не только с ней, но и с самой собой. Береги себя. Оля развернулась в маминых объятиях и обняла её в ответ, крепко, сильно, как в детстве, когда казалось, что мамины руки могут защитить от всего на свете, хотя на самом деле они не могли защитить даже от собственных ошибок. Она уткнулась лицом в мамино плечо, вдохнула знакомый запах духов и домашней выпечки, и почувствовала, как гнев, который кипел в ней минуту назад, уходит, сменяясь той глубокой, всепрощающей любовью, которая бывает только между матерью и дочерью, прошедшими через ад и вернувшимися обратно. — Я постараюсь, мамуль, — прошептала Оля, и её голос звучал глухо из-за слёз. — Я обещаю, что буду беречь себя. И я хочу, чтобы ты тоже не волновалась. Я справлюсь. Что бы ни было. — Я хочу понять одну вещь, — продолжила Людмила Борисовна, возвращаясь в кресло. — Ты помнишь, что она сделала? Ты помнишь, как она ушла, не попрощавшись, не объяснив ничего, оставив тебя размазанной по полу, как она спуталась с каким-то бизнесменом у тебя на глазах, как она делала вид, что вас никогда не существовало, как она давала интервью, где рассказывала, что группа SEREBRO — это самое токсичное место в её жизни, и намекала, что ты была причиной её ухода? Я всё это помню, Олечка, каждое её слово помню. И теперь она вдруг решила, что хочет возобновить общение? С чего бы это? Совесть проснулась? Или просто ей стало скучно, и она решила развлечься за твой счёт? Каждое слово мамы било точно в цель, и Оля чувствовала, как внутри неё поднимается сначала волна раздражения, а потом — тяжёлая, горькая правда, которую она носила в себе столько лет, что уже срослась с ней, как старый шрам, который ноет перед непогодой. — Мам, ты не знаешь всей истории, — сказала Оля, и голос её прозвучал тише, чем она хотела, потому что горло перехватило спазмом. — Ты знаешь только то, что видела со стороны. А то, что происходило между нами, — это знаем только мы вдвоём. И да, она ушла, но перед этим… я сделала ей очень больно. Я переступила черту, мам. Тогда, в группе, между мной и Максимом было… больше, чем просто работа, скажем так. И я не буду вдаваться в подробности, потому что это не моя гордость, а моё заблуждение. Но Лена всё поняла, и это её сломало окончательно. Не карьера, не усталость, не выгорание, а я. Я перешагнула через то, что было между нами, и она этого не выдержала. Людмила Борисовна замерла, и её лицо на мгновение потеряло всякое выражение, как будто она пыталась переварить услышанное, но её мозг отказывался это принимать. — Что значит «больше, чем работа»? — переспросила она, и в голосе её исчезла вся злость, осталось только ледяное, пустое удивление. — Ты о чём, Оль? Вы были… вы с ним? Ты что правда спала с Фадеевым? — Нет! Но всё было неоднозначно. Я не буду это обсуждать, мам, — Оля опустила глаза, глядя на свои руки, которые лежали на коленях, и чувствовала, как стыд поднимается изнутри, окрашивая щёки румянцем. — Скажу только, что я сделала выбор, который предал её доверие. И когда она узнала — а такие вещи всегда становятся известны, — для неё это было как нож в спину. Она ушла не из-за болезни, а потому что после всего, что творилось тогда в лейбле, она просто не могла находиться со мной рядом. И вместо того чтобы признать свою вину, я позволила всем думать, что она просто сбежала, предала группу, предала меня. Я позволила Фадееву сделать из неё врага, потому что мне было легче ненавидеть её, чем признать, что я тоже приложила руку к нашему краху. У меня не было выбора, он имел авторитет и огромное влияние надо мной, он диктовал дальнейшие сценарии, а не я. Людмила Борисовна молчала долго, так долго, что Оля подняла глаза, боясь увидеть в мамином взгляде осуждение или отвращение. Но вместо этого она увидела растерянность — ту самую растерянность, которая бывает, когда рушится картина мира, которую ты выстраивала годами, и ты не знаешь, за что ухватиться. — И ты молчала всё это время? — спросила она наконец, и её голос звучал глухо. — Ты позволяла мне, Гоше, всем вокруг думать, что она — монстр, а ты — жертва? Ты носила это в себе столько лет и ни разу не сказала мне правды? — А что бы это изменило? — Оля подняла голову, и в её глазах блестели слёзы, которые она больше не пыталась скрыть. — Для чего мне было это рассказывать? Чтобы ты ненавидела меня вместо неё? Чтобы ты знала, что твоя дочь — не идеальная девочка, а человек, который способен на подлость? Я не хотела, чтобы ты видела меня такой, мам. Я хотела, чтобы ты гордилась мной. А гордиться тут было нечем. Я сейчас уже даже не помню, кто первый из нас начал намеренно делать больно другой. Просто в какой-то момент мы с ней настолько заигрались, вызывая друг в друге эмоции, что зашли слишком далеко. Людмила Борисовна провела рукой по лицу, качая головой, и когда она заговорила снова, в её голосе появилась та горькая, колючая интонация, которая была её защитным механизмом в самые трудные моменты жизни. — Ну хорошо. Допустим, ты тоже была виновата. Допустим, она тоже имеет право на обиду. Допустим, вы обе накосячили так, что вашей любовью можно мостить адские дороги. Но что теперь, Оля? Что ты будешь делать с Гошей? Он делает вид, что всё в порядке, но я же вижу что нет. Ему это всё неприятно и он страдает. Ты готова смотреть ему в глаза и говорить, что всё это — просто работа? Или ты собираешься разрушить его жизнь так же, как когда-то разрушила свою? — Я не собираюсь разрушать его жизнь, мам. И я не собираюсь разводиться. Я не знаю, что будет завтра, через месяц, через год. Но прямо сейчас между мной и Леной — просто общение. Мы пишем песню, разговариваем обо всем. Мы пытаемся понять, можно ли из пепла прошлого построить что-то новое, или это просто иллюзия. И я не собираюсь бежать впереди паровоза и рубить сплеча. Гоша знал, на ком женился — он знал мою историю, знал, что я любила её больше жизни, знал, что в моём сердце есть шрамы, которые никогда не заживут до конца. Наш брак — это не про любовь, мам. Это про дружбу, про поддержку, про то, что мы построили семью на руинах наших прошлых жизней. И я благодарна ему за это. Но я не могу врать ему и себе, что во мне ничего не происходит. Я просто… я пытаюсь разобраться. И я прошу тебя — не дави на меня. Я и так на пределе. Людмила Борисовна встала, подошла к перилам и посмотрела на тёмный двор, где бегала Буся, пытаясь поймать кого-то в траве. — А Лучик? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты подумала о том, что будет с ним, если всё это выплывет наружу? Если СМИ узнают, если поползут слухи, если Гоша не выдержит и уйдёт? Ты готова объяснять своему сыну, почему мама любит другую женщину, а папы теперь нет рядом? Оля встала, подошла к маме сзади и положила руки ей на плечи, чувствуя, как под её ладонями напряжены мышцы. — Я не знаю, мам, — ответила она честно, и в голосе её не было ни капли фальши. — Я не знаю, что будет, как защитить его от всего этого. Но я знаю одно: если я сейчас отвернусь от себя, от своих чувств, я научу его лжи. Я научу его, что нужно прятать своё сердце, чтобы не пораниться. А я хочу научить его, что любовь — это не стыдно. Что бывает разная любовь. И что честность, даже если она приносит боль, лучше, чем ложь, которая разъедает изнутри. Я не собираюсь разрушать нашу семью. Я не собираюсь бежать к Лене, бросая всё. У неё всё тоже не просто. Я хочу быть честной с самой собой, а остальное — будь что будет. Людмила Борисовна медленно повернулась, и в её глазах блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрыть. — Ты выросла, — сказала она, и в голосе её звучала та горькая гордость, которая бывает только у матерей, которые видят, как их дети делают выбор, не совпадающий с их собственными представлениями о правильной жизни. — Ты выросла и стала сильнее, чем я думала. И, наверное… это хорошо, но я всё равно переживаю. Я всегда буду переживать за тебя. Но я обещаю, что постараюсь не лезть в это, и довериться тебе. Помни: что бы ты ни решила, ты не одна. Я здесь, и Луч здесь. И даже твой Гоша, который сейчас ходит там с кислой миной, — он тоже здесь. Мы все тебя любим, даже когда ты делаешь глупости. Оля обняла маму, крепко, как в детстве, когда та была единственной защитой от всех страхов мира, и прошептала: — Я знаю, мамуль. Спасибо тебе за всё. Они стояли так на террасе, обнявшись, и летняя ночь обнимала их двоих. Где-то вдалеке слышался шум проезжающих машин, Луч тихо посапывал в своей кроватке, а Гоша сидел в гостиной с телефоном в руках, делая вид, что читает новости, но на самом деле прислушиваясь к каждому слову с террасы, так как дверь была приоткрыта. И когда Оля наконец отстранилась, вытерла лицо рукавом толстовки и посмотрела на маму, та улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Я с тобой, дочка, что бы ни случилось». — Пойдём в дом, — сказала Людмила Борисовна, беря чашки со стола. — Уже поздно, хочу поцеловать внука на ночь. Оля кивнула и пошла за ней в дом, чувствуя, как внутри неё, где-то между страхом и надеждой, теплится огонёк, который она обещала себе беречь, потому что именно этот огонёк делал её живой, настоящей, способной любить, ошибаться и начинать снова, несмотря ни на что. Людмила Борисовна уехала через полчаса после разговора на террасе — сославшись на то, что завтра рано вставать, что ей ещё к доктору с утра, что она и так засиделась, а Оле нужно отдыхать после студийного дня. Они обнялись у порога, и Людмила Борисовна задержала ладонь на щеке Оли на секунду дольше обычного, словно пытаясь передать через это прикосновение всё, что не смогла сказать словами, — и любовь, и страх, и ту горькую гордость, которая смешивалась с тревогой. Дверь за ней закрылась, и в прихожей повисла та особенная тишина, которая бывает, когда уходят гости и остаются только те, кто живёт в этом доме, со всеми их невысказанными обидами и недосказанными правдами. Оля прошла в гостиную, где Гоша сидел на диване с пультом в руках, переключая каналы с таким видом, будто от этого зависела его жизнь, хотя на экране мелькали то новости, то какой-то старый фильм, то реклама, и ни на одном из них он не задерживался дольше пары секунд. Оля села рядом, подобрав под себя ноги, и поцеловала его в щеку, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, сделать вид, что этот вечер — обычный вечер обычной семьи, где муж и жена смотрят телевизор после трудного дня. — Может, включим тот сериал, который ты хотел начать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Про детектива из провинции, помнишь? Ты говорил, он вроде неплохой. — Не хочу я никакой сериал, — ответил Гоша раздражённым голосом, и продолжил щёлкать пультом, не глядя на неё, и в этом щёлканье было что-то механическое, почти агрессивное, как будто каждый щелчок был ударом по чему-то невидимому. — Ну хорошо, я не настаиваю, — Оля облокотилась на спинку дивана, чувствуя, как между ними нарастает то самое напряжение, которое она пыталась игнорировать весь вечер. — Ты устал, я устала, день был долгий. Может, просто ляжем спать? Гоша резко опустил пульт на колени и повернулся к ней, и в свете телевизора, который продолжал мелькать без звука, его лицо казалось жёстким, с плотно сжатыми челюстями и глазами, в которых горел тот самый огонь, который она видела лишь однажды, когда он узнал, что она всё ещё хранит старые фотографии с Леной. — Ты серьёзно думаешь, что я усну после всего этого? — спросил он, и голос его, низкий и напряжённый, звучал как предупреждение. — После того как я слышал, как ты говоришь своей матери про «больше, чем работа» с Фадеевым? После того как ты сияла, когда пришла со студии, где вы с ней записывали ваш трек? После того как ты стояла на террасе и рыдала, объясняя маме, что у тебя всё ещё есть чувства к Темниковой? Я всё слышал, Оля, каждое слово. Оля замерла, и внутри неё поднялась холодная волна, которая мгновенно сменилась жаром, разлившимся по груди, и она поняла, что тихий вечер закончился, не успев начаться. — Ты подслушивал? — спросила она, и в голосе читалось раздражение, которое она не пыталась скрыть. — Серьёзно, Гош? Ты сидел здесь и слушал мой разговор с матерью? — Ну вот так вот вышло! — он вскочил с дивана, сжимая кулаки. — Нужно было закрывать за собой дверь. Ты думаешь, я совсем идиот и не понимаю, что происходит? Ты влюблена в неё, Оль. Ты влюблена снова, как семнадцатилетняя девчонка, и ты даже не пытаешься это скрыть! — Не смей повышать на меня голос, — Оля тоже встала, и хотя она была ниже его почти на голову, в ней было столько ярости, что она казалась выше, сильнее, опаснее. — Мы разбудим Луча. Если ты хочешь поговорить — пойдём на террасу, там и будем выяснять отношения, как взрослые люди. Она не стала ждать его ответа — развернулась и вышла на террасу, и через секунду услышала тяжёлые шаги за спиной, и дверь с грохотом закрылась, отсекая их от тихого мира спящего дома. Ночь встретила их летней свежестью, и Оля, достав из кармана толстовки пачку сигарет, которые носила с собой для экстренных случаев, закурила, глубоко затягиваясь, и выпустила дым в тёмное небо. — С каких пор ты куришь? — спросил Гоша, и в его голосе звучало презрение, смешанное с растерянностью. — С тех пор, как мне есть из-за чего нервничать, — ответила она, стряхивая пепел. — А нервничаю я последние несколько недель так, что могла бы выкурить целую фабрику. И знаешь что? Ты не помогаешь, а только подливаешь масла в огонь своими допросами и этой своей ревностью, которая уже достала меня окончательно. — Моей ревностью? — он рассмеялся, но смех был горьким, почти злым. — Ты издеваешься надо мной? Ты приходишь домой после встречи с бывшей любовницей, вся светишься, говоришь с матерью о том, как ты перед ней виновата тоже, и я должен делать вид, что ничего не происходит? Я должен сидеть и улыбаться, пока ты заново влюбляешься в ту, которая расхуярила твою жизнь? — Мою жизнь расхуярила не только она! — Оля резко повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который делал её опасной, когда её загоняли в угол. — Я сама приложила к этому руку. Я не позволю тебе стоять здесь и читать мне мораль, как будто ты мой отец, а не муж. Да, я сейчас работаю с Леной. Да, между нами что-то есть, и я не знаю, что это и куда это приведёт. Но я не спала с ней, я не изменяла тебе, и не собираюсь бросать семью. Я просто пытаюсь разобраться в себе, и твои истерики только отдаляют меня от тебя! — Отдаляют? — он шагнул к ней, и его лицо перекосилось от гнева. — Ты думаешь, меня волнует, что ты разбираешься в себе? Меня волнует, что моя жена, мать моего сына, сходит с ума по другой женщине, и при этом она даже не считает нужным извиниться или хотя бы признать, что это неправильно! Я блять разнесу эту Темникову к чертям собачьим! — Неправильно? — Оля затушила сигарету о пепельницу, и её голос зазвенел сарказмом, который был её защитой от боли. — А что правильно, Гоша? Правильно — это жениться на женщине, зная что она предпочитает женщин, и надеяться, что она перестанет быть собой? Правильно — это делать вид, что прошлого не существует, и жить в сладкой лжи, пока однажды правда не вылезет наружу? Ты знал, на что подписываешься, и мы с тобой договаривались о том, что будем просто красивой картинкой для прессы. Я никогда не врала тебе о том, кто я и что я чувствую. Я говорила тебе, что люблю тебя, но не так, как ты, возможно, заслуживаешь. Я говорила, что наш брак — это дружба и поддержка, а не страсть. И ты согласился. Ты сам выбрал это, а теперь ты стоишь здесь и обвиняешь меня в том, о чём я тебя предупреждала с самого начала! Лицо Гоши дёрнулось, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, что Оля видела лишь однажды, давно, когда они ссорились особенно сильно. Он шагнул к ней ещё ближе — так близко, что она почувствовала его дыхание, тяжёлое и горячее, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но от этого ещё более страшным. — Значит, я сам выбрал, да? — прошипел он, и в его голосе звучала та самая грузинская гордость, которая всегда спала где-то внутри него, но сейчас проснулась, готовая к бою. — Ты думаешь, я не знаю, что люди говорят у меня за спиной? «Начкебия — тряпка», «Начкебия подставной муж, кальянщик, мангальщик, водитель такси», «Начкебия женился на Серябкиной, потому что ему нужны её деньги»? Ты думаешь, мне легко каждый день видеть, как моя жена улыбается на камеру, флиртует на съёмках, пропадает непонятно с кем и где, а теперь ещё и бегает к своей старой любовнице? Я грузин, Оль! У нас так не принято! У нас женщины знают своё место, и уж точно не втаптывают мужчин в грязь! — Своё место? Я тебе собака ручная что ли? — Оля усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи и вызова, что даже в темноте было видно, как сверкнули её зубы. — Ты серьёзно сейчас заговорил о «месте женщины»? Мы в двадцать первом веке, уважаемый господин Начкебия, или я что-то пропустила? Я артистка, я зарабатываю деньги, содержу семью не меньше, чем ты, и я не твоя собственность, чтобы ты указывал мне, с кем общаться, с кем проводить время, и к кому испытывать чувства. И если тебе так не нравится, что твоя жена не соответствует твоим патриархальным представлениям о браке, — дверь открыта, никто тебя не держит. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — злобно уточнил он, смиряя её презрительным взглядом. — Ты хочешь остаться одна, чтобы спокойно бегать к ней без оглядки? Или звать её в дом и знакомить Луча со своей «подругой»? Я не позволю, чтобы мой сын рос в этом цирке. — Не смей трогать Луча, — Оля шагнула к нему, и её голос стал низким и опасным, как рычание. — Ты можешь думать обо мне что угодно, но сына не впутывай. И ещё, ты не посмеешь вмешиваться в мою работу. Ты не подойдёшь к Лене, не будешь ей звонить, не будешь писать ей сообщения и угрожать. Это моя карьера, мои отношения с коллегами, и я не позволю тебе разрушить их своей ревностью. Твоё место — дома, с сыном, или в своем бизнесе, а не в моём творческом пространстве. Запомни это раз и навсегда. — Моё место? Ты что совсем страх потеряла? — он вдруг схватил её за плечо, резко, грубо, и толкнул так, что она пошатнулась и врезалась спиной в дверной косяк, ударившись о него с глухим стуком. — Ты говоришь мне о моём месте? Ты, которая путается с бабами и продюсерами, а потом строит из себя оскорблённую королеву? Я не из терпил, Оль. Я верил тебе долго, слишком долго. Но моя религия, моя кровь, моя семья — они не позволяют мне молчать, когда меня втаптывают в грязь. Я человек, а не тряпка, о которую можно вытирать ноги и выбрасывать, когда надоест. Оля выпрямилась, потирая ушибленное плечо, и в её взгляде не было страха — только холодная, расчётливая злость, которая поднялась из самой глубины её существа. — Толкай меня ещё, — сказала она, и голос её звучал ледяным спокойствием, которое было страшнее любой истерики. — Ну же, Гош, давай, ещё раз толкни. Посмотрим, что ты получишь взамен. Ты думаешь, я боюсь тебя? Думаешь, твоя грузинская гордость и твои кулаки меня остановят? Ты глубоко ошибаешься. Я пережила столько дерьма в этой жизни, что твои нападки — это смех. Но знаешь что? Каждым своим действием ты приближаешь меня к решению, которое ты так боишься услышать. Так что продолжай, покажи мне, какой ты мужчина, я хочу увидеть это своими глазами. Гоша замер, и его рука, которая всё ещё была сжата в кулак, опустилась, как будто из него выпустили весь воздух, и в его глазах, только что горевших яростью, мелькнуло что-то похожее на растерянность, даже страх — не перед ней, а перед тем, кем он мог стать, если бы продолжил. — Ты ебанутая, — выдохнул он, отступая на шаг, и голос его звучал хрипло, как после долгого бега. — Ты просто ебанулась окончательно, я не узнаю тебя. — А ты никогда меня и не знал, — ответила она, и в голосе её вдруг появилась такая усталость, что она показалась старше своих лет. — Ты знал ту женщину, которую хотел видеть. Послушную, благодарную, счастливую, что её спасли от одиночества. Но я никогда не была такой, я просто очень хорошо притворялась, а теперь маска спала. И если тебе это не нравится — у тебя есть выбор. Остаться и принимать всё так, как есть, или уйти и не мучить ни себя, ни меня. Между ними повисла тишина, и только ветер шелестел листьями. Где-то далеко лаяла собака, и эти звуки казались неестественно громкими в той пустоте, которая образовалась между ними. Гоша стоял, глядя на неё, и в его взгляде смешивались гнев, боль и что-то похожее на отчаяние, которое он пытался спрятать за маской мужской гордости. — Я не уйду, — сказал он наконец, и голос его звучал твердо, как приговор. — Я не отдам тебе Луча, и не отдам тебя ей. Но знай, Оля: ты сделала мне больно. Очень больно. И я этого не забуду. Он развернулся, открыл дверь и ушёл в дом, оставив её одну на террасе. Оля стояла, глядя в тёмное небо, и чувствовала, как внутри неё что-то надламывается, но не падает, а держится на какой-то последней ниточке, и она не знала, сколько ещё эта ниточка выдержит, прежде чем порвётся окончательно. Но одно она знала точно: назад дороги нет. И, может быть, это было страшно, но впервые за долгое время она чувствовала себя живой. Подавшись внутреннему импульсу, она влетела в прихожую, схватила ключи от машины с полки, и Гоша, который остановился в проходе на секунду замер, увидев её лицо — бледное, с горящими глазами, с той решимостью, которая не оставляла места для возражений. — Ты куда? — спросил он, и в голосе его всё ещё звучала та грубая, надломленная интонация, которую оставила после себя их ссора. — Кататься, — ответила она, не оборачиваясь, натягивая кроссовки дрожащими руками. — Мне нужно проветрить голову. — Второй час ночи, Оль. Ты на эмоциях, — начал он, делая шаг к ней, но она резко обернулась, и в её взгляде было столько льда, что он остановился, как вкопанный. — Не подходи ко мне. Я не спрашиваю у тебя разрешения, я говорю тебе, что уезжаю. Если Луч проснётся — позвони мне, если нет — ложись спать. Я вернусь, когда вернусь. Она вышла за дверь, хлопнув ею громче, чем следовало, и побежала к машине, потому что каждая секунда в этом пространстве душила её, давила на грудную клетку, и ей нужно было двигаться, ехать, сбежать от голоса Гоши, от атмосферы их ссоры, от всего, что напоминало ей о том, как её жизнь рассыпается на куски, которые она не успевает склеивать. Она села в машину, завела двигатель и вырулила с участка, не включая музыку, потому что тишина сейчас была единственным, что она могла вынести — тишина и шум мотора, и ветер, который врывался в приоткрытое окно, холодил лицо и трепал волосы. Доехав до города, она немного расслабилась. Москва ночью была прекрасна — пустые улицы, золотые огни фонарей, редкие прохожие, которые спешили по домам, не подозревая, что в машине с тонированными стёклами сидит та, у которой внутри бушует ураган. Она ехала без цели, просто вперёд, по Садовому, потом свернула на набережную, и когда поняла, что находится вдали от дома, она почувствовала, как спазм в груди чуть отпускает, и она может дышать глубже. На светофоре она достала телефон и, не давая себе времени передумать, написала Лене сообщение. — «Ты спишь?» Ответ пришёл через минуту — быстрее, чем она ожидала, и сердце ёкнуло, когда она увидела знакомое имя на экране. — «Нет. Не могу уснуть. Думаю о сегодняшнем вечере. А что такое? У тебя всё в порядке?» Оля сглотнула, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и набрала ответ дрожащими пальцами: — «Я недалеко от твоего дома. Сможешь выйти ненадолго? Мне нужно тебя увидеть. Поговорить, или просто помолчать. Я не знаю. Но мне сейчас очень нужно, чтобы ты была рядом.» Она отправила сообщение и закусила губу, глядя на экран, боясь, что Лена откажется, скажет, что поздно, что это не лучшая идея. Но через несколько секунд пришёл ответ: — «Хорошо, я выйду. Жди у подъезда.» Оля выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип, который она сдерживала весь вечер. Она нажала на газ и через десять минут уже парковалась у знакомого дома, того самого, куда они не так давно с Сергеем подвозили Лену, и который сейчас казался ей тихой гаванью посреди шторма, бушующего в её душе. Она расслабилась на сиденье и закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание, но сердце колотилось так громко, что заглушало все остальные звуки. Через несколько минут она услышала, как открылась дверь подъезда, и увидела фигуру Лены, которая оглянулась по сторонам — она вышла в домашнем: свободные штаны, худи, и волосы, собранные в небрежный хвост. Она выглядела встревоженной, но при этом такой родной и тёплой в свете уличного фонаря, что у Оли перехватило дыхание. Она моргнула Лене фарами, чтобы та поняла, к какой машине ей нужно идти. Лена подошла, открыла пассажирскую дверь и, не говоря ни слова, села внутрь, захлопнув дверь за собой. В салоне запахло её духами — тем самым, знакомым запахом, который Оля помнила все эти годы, и этот запах ударил по нервным окончаниям, смешиваясь с её собственным запахом страха и усталости. — Оль, что случилось, ты в порядке? — спросила Лена, и голос её был тихим, но в нём звучала та глубокая тревога, которая бывает только у человека, который действительно боится за другого. — Ты дрожишь. Что происходит? Оля не ответила — она просто смотрела перед собой, на тёмную улицу, и чувствовала, как плотина, которую она держала по пути сюда, наконец рушится. Её плечи задрожали, и из горла вырвался тот самый звук — полувздох, полувсхлип, который она так долго сдерживала. — Я не знаю, в порядке ли я, — ответила она наконец, и голос её звучал с той хрипотой, которая появляется, когда долго сдерживаешь слёзы. — Я поругалась с Гошей. Сильно. Сначала был трудный разговор с мамой о той ситуации, что сейчас происходит. Он услышал часть нашего разговора, и всё вылилось в такой скандал, что я просто… я не могла там оставаться, мне нужно было уехать. И единственный человек, к которому я захотела поехать, — это ты. Лена молчала несколько секунд, и в тишине салона было слышно только их дыхание и приглушённый шум города за окном. Потом она протянула руку и взяла ладонь Оли в свою. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и это прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что Оля почувствовала, как ещё одна слеза скатилась по щеке. — Он тебя обидел? — спросила Лена, и в голосе её появилась та стальная нотка, которую Оля слышала редко, но всегда знала, что она означает — защиту, готовность броситься в бой за тех, кого она любит. — Он поднял на тебя руку? Только скажи мне, Оль. Оля покачала головой, чувствуя, как тепло от ладони Лены разливается по всему телу, согревая те места, которые замёрзли от страха и боли. — Он толкнул меня, но это не про физическую боль, Лен. Я не боюсь его, я боюсь того, что я чувствую — что я больше не могу быть там, притворяться, что всё нормально, что я счастлива, что я та женщина, за которую он меня принимал. Я так устала быть сильной, Лен. Я так устала решать, выбирать, нести на себе всё. Я хочу просто… побыть слабой. Хотя бы одну минуту. Позволить себе не думать о том, что будет завтра. Позволить себе просто быть здесь, с тобой, и не бояться, что кто-то осудит меня. Лена сжала её руку крепче и другой рукой осторожно коснулась её щеки, поворачивая лицо Оли к себе, и в свете уличного фонаря её глаза блестели по-особому, так, когда смотришь на любимого человека в его самый уязвимый момент. — Ты не должна быть сильной всё время, — сказала она, и голос её звучал мягко, как бархат, обволакивая каждое слово. — Я здесь, и я не уйду. Прямо как в нашей песне, она ведь на реальных событиях. Не буду тебя осуждать, не буду задавать вопросы, на которые ты не хочешь отвечать. Если тебе нужно просто посидеть — я посижу с тобой. Если нужно поговорить — я выслушаю. Если нужно, чтобы я обняла тебя и мы молчали — я сделаю и это. Ты не одна, мышь. Ты никогда не была одна, даже когда думала, что я забыла тебя. Я всегда была здесь, внутри тебя, в каждой песне, которую ты пела, в каждой строчке, которую ты писала. И сейчас я здесь физически, и я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, что ты пришла в себя, и готова вести машину. Оля развернулась к ней всем корпусом и, не выдержав, уткнулась лицом в плечо Лены, вдыхая запах её кожи, волос, домашней одежды, и слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули потоком, безудержным и освобождающим. Она плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и Лена обняла её обеими руками, прижимая к себе, поглаживая по спине, шепча что-то успокаивающее, тёплое, действующее на Олю лучше любого транквилизатора. — Тише, тише, родная, я здесь, — шептала Лена, и её губы касались макушки Оли, а руки гладили её волосы, и в этой близости было столько нежности, что Оля чувствовала, как её мышцы, сведённые судорогой страха, начинают расслабляться. — Ты в безопасности. Ты со мной, всё будет хорошо. Я не знаю как, но будет, я обещаю тебе. Они сидели так в тишине салона, обнявшись, и время потеряло всякое значение. Эти мгновения нужны были обеим как воздух, как вода, как доказательство того, что они всё ещё живы и способны чувствовать. — Я не рассказала ему всего, — прошептала Оля, не отрывая лица от плеча Лены. — Я не рассказала ему про поцелуи, и про наши разговоры. Я не рассказала ему, что я чувствую, когда ты рядом. Я просто сказала, что мы общаемся, что это работа. Но он не дурак. Он всё видит и чувствует. И он ненавидит это. — Я понимаю, — ответила Лена, и её голос звучал спокойно, хотя внутри неё тоже всё кипело. — Знаю, что это сложно, и что ты разрываешься между тем, что должна делать, и тем, что хочешь делать. Я буду рядом, пока ты разбираешься. Даже если это займёт годы, даже если ты в итоге выберешь свою стабильность. Я хочу, чтобы ты знала: я не держу тебя, не давлю на тебя. Я просто… люблю тебя, и буду ждать столько, сколько нужно. Оля подняла голову и посмотрела на неё покрасневшими, опухшими от слёз глазами, и в этом взгляде было столько боли и благодарности, что Лена почувствовала, как у неё самой защипало в носу. — Это всё так сложно, Лен, — призналась Оля, и её голос дрожал, как струна, готовая лопнуть. — Я боюсь, что если я позволю себе упасть в твои объятия, я уже никогда не смогу встать. Я боюсь, что потеряю Луча, что мама будет права. Страшно от того, что ты снова уйдёшь, что я не справлюсь со всем этим. Я так боюсь этого всего, что у меня внутри ничего не осталось, кроме страха. — Это нормально, — Лена взяла её лицо в обе ладони и посмотрела ей прямо в глаза, и в этом взгляде была такая сила, что Оля почувствовала, как страх отступает, уступая место чему-то большему. — Страх — это не стыдно. Страх — это значит, что тебе есть что терять. И это прекрасно, потому что это значит, что ты способна чувствовать, любить. А любовь — это единственное, ради чего стоит бояться. Мы пройдём через это вместе. Шаг за шагом. А сейчас… я просто побуду с тобой. А потом ты поедешь домой, выспишься, и завтра мы встретимся на студии и доделаем нашу песню. Идёт? Оля кивнула, вытирая слёзы рукавом толстовки, и попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой и дрожащей. Они сидели в машине, глядя на ночной город, и Лена держала её за руку, и в этом молчании было столько тепла, что ночь за окном казалась просто декорацией к их личной, тёплой вселенной, где существовали только они двое — нашедшие друг друга снова, несмотря на все преграды, и готовые идти до конца, даже если этот конец был непредсказуемым и пугающим. — Ты успокоилась? Сможешь доехать до дома? — нежно и осторожно спросила Лена, нарушая спокойную тишину между ними. — Вроде да, кажется пришла в себя, — устало усмехнулась Оля, пряча взгляд. — Ты уверена? Потому что я буду волноваться, если это не так. Может... — Лена запнулась, молниеносно прокручивая в голове подходящие слова. — Может, ты хочешь остаться? Я могла бы постелить тебе в своей спальне, а сама переночевала бы в гостиной на диване. А утром поедешь домой, уже в адекватном состоянии, — осторожно озвучила Лена эту безумную идею, которая только что пришла ей в голову. — Ты сейчас серьезно? — удивлённо подняла на неё глаза Оля, пытаясь понять, шутит Лена, или говорит правду. — Абсолютно, — мягко улыбнулась Лена, смотря ей в глаза, улавливая в них искреннее удивление. — Или завтра мы могли бы вместе поехать на студию прямо от меня. Так даже удобнее. — Думаю, это не лучшая идея, — покачала головой Оля, едва заметно улыбаясь, — Если кто-то увидит нас вместе, разразится очередной скандал в СМИ, да и что ты скажешь Саше? — Саша сейчас спит, но утром будет в шоке от того, что сама Серябкина внезапно появилась в нашей квартире. Но она будет рада тебе, Оль, — усмехнулась Лена, представляя на секунду этот момент, — А по поводу СМИ, мы с тобой столько раз проходили через это в прошлом, что мне кажется, лучших конспираторов чем мы с тобой — не бывает. Оля улыбнулась, вспоминая их время в SEREBRO, когда они жили двойной, а иногда и тройной жизнью, и мысленно согласилась с каждым словом, что озвучила сейчас Лена. Посмотрев по сторонам, и усмехнувшись себе под нос, Оля все же заглушила двигатель, сжав ключи от машины в ладони. Их взгляды вновь встретились, и они поняли друг друга без слов.