шесть часов.

Пак Чимин входит в квартиру ближе к полуночи, хотя его рабочий день закончился ещё в семь вечера. Ему, конечно, не платили за переработки, но его начальник был полным придурком и требовал практически невозможного: сдать отчет, на который в нормальных условиях должно уходить около недели. Но ему платили достаточно для того, чтобы работать на отвали и лишиться работы. А найти новую было бы проблематично, потому что специалистов его уровня слишком много. Если он потеряет работу, то как минимум полгода будет сидеть на шее своей девушки, чего ему не хотелось бы. Это было не в его принципах. В груди у него жуткая тяжесть, которую он научился не называть усталостью, считая это просто осадком после пятнадцати часов работы, двух дедлайнов, конфликта с бухгалтерией и шести чашек кофе. Спина у Чимина болит ниже лопаток от просиживания в кресле, затылок горит, словно на него выскочили из переулка и дали по голове куском металла. В коридоре горит свет торшера, потому что Давон никогда не выключает его, если Чимин задерживается допоздна. Знает, что, вернувшись домой, он будет ориентироваться на ощупь, натыкаясь на мебель. Чимин сначала ругался на это, потому что счёт за свет приходит большой, но потом смирился, понимая, что так Давон проявляет заботу. — Я дома, — говорит он тихо, едва слышно в тишину коридора, но этого достаточно, чтобы Давон услышала. Она выходит из кухни спустя пару секунд. Давон всё ещё в платье, в украшениях, но Чимин видит, как она держится за косяк. — Привет, — мягко говорит Чимин, пытаясь выдавить усталую улыбку. — Привет. Я ужин разогрела. Вчерашний, конечно, но… Чимин только кивает, давая понять ей, что в этом нет ничего страшного. Он знает, что она тоже устает, видит круги под ее глазами, видит ее валяющиеся туфли. Давон, которая была чистоплотной до одури, любая соринка заставляла ее беситься, поэтому когда Чимин видел, что она позволяет себе просто скинуть обувь, а не поставить ее на полочку, он понимал — Давон устала. И требовать от нее невозможного он просто не имел права, хотя у Давон, выросшей в очень патриархальной семье, была другая точка зрения. Конечно, на протяжении трех лет отношений Чимин только и делал, что старался показать, что он из другого теста, он уважает то, что она устает, ценит ее не за готовку и уборку, потому что все это он может и сам сделать, но в моменты особой уязвимости прежнее воспитание и отголоски прежнего мировоззрения. Чимин стягивает пальто механически, заторможенно, вешает на крючок мимо, потом поправляет. Снимает ботинки и ставит их в полочку для обуви, куда затем ставит и лодочки на высокой шпильке, от которых у нее всегда особенно сильно болели ноги. Но Давон настырно продолжала носить их каждый день, возвращаясь домой с жуткой болью. Чимин идёт на кухню, куда Давон ушлепала раньше его, опирается на косяк, смотря на девушку, раскладывающую ужин по тарелкам. А затем Чимин просто сокращает расстояние между ними ими и прижимается грудью к её лопаткам, окольцевав ее талию руками, утыкается носом в макушку. Давон заметно расслабляется в его руках и Чимин немного крепче сжимает ее талию, зная, что сейчас она на пару мгновений полностью ослабнет в его руках. После дня в каблуках ей сложно стоять, он знает это. — Новые духи? — тихо спрашивает Чимин, едва ощутимо поглаживая большим пальцем ее живот. — Корица и миндаль. — Мне нравится, — бормочет Пак, опустив голову, чтобы спрятать нос в районе ее шеи и вдыхая сладкий запах парфюма. Они стоят так пару мгновений, но потом Давон небрежно хлопает его по ладоням на ее животе, чтобы он отпустил ее. Чимин делает это неохотно, берет тарелки с едой, ставя их на стол, а после снова прилипает к Давон, которая заваривает молочный улун. Она промывает заварник кипятком, засыпает листья, ждёт ровно минуту, потом сливает первую воду. Это ритуал, которому Чимин научился от неё, но сам делает редко. Ей нравится процесс. Ей нравится не думать, совершая действия механически. — Липучка, — говорит Давон, заливая второй раз. — Да, — бессовестно соглашается Чимин, целуя ее в основание шеи. Давон выпутывается из его рук, а Чимин хочет удержать ее в своих руках. Он устал настолько, что лишь хочет держать ее в объятиях, прижать к себе и уткнуться носом в ее волосы. Но Давон слишком сильно следила за их образом жизни, особенно после того, как они оба бросили курить год назад, не могла позволить ему лечь спать голодным. А она знала, что он не обедал на работе. Но Давон успевает только сесть за стол перед своей тарелкой, но Чимин тут же взялся за деревянную ножку ее стула, придвигая ее к себе максимально близко. Разворачивает так, чтобы она сидела полубоком и поднимает ее ноги на свои колени. Давон только беззлобно хихикает. Они едят в тишине, одна рука Чимина лежит на икрах Давон, немного сжимая их, чтобы снять напряжение. — Устала? — спрашивает спустя какое-то время, хотя знает ответ. — Очень. Хорошо, что завтра выходной. — Сходим в кино? Там новая драма, — Чимин невозмутимо перекладывает в ее тарелку несколько кусочков мяса со своей. Давон замечает, фыркает, цепляет один из положенных на ее тарелку кубиков и подносит его ко рту Пака. Смотрит настойчиво, намекая, что отказаться он не смеет. — Не хочу. Хочу пролежать в кровати весь день. Чимин кивает. — Что завтра приготовить? К вечеру надо будет вылезти из кровати. — Ничего. Закажем что-нибудь. — Мы не можем… Чимин перебивает ее лёгким поцелуем в нос: — Можем. Хочешь, закажем твой торт любимый? — Шоколадный? — уточняет Давон и ее глаза загораются на мгновение. — Диабетный, —возражает Чимин. Закончив с очень поздним ужином, Чимин вдруг перетаскивает Давон на свои колени, из-за чего стул под ними скрипит. Пак машинально придерживает её за талию одной рукой, другую опускает между лопаток, поглаживая ее спину вверх и вниз. Давон обнимает его за шею. Чимин зарывается лицом в её плечо, в ямку между ключицей и трапецией, выдыхает шумно запах ее нового парфюма, и влажный воздух скатывается по её коже. — Расскажи что-нибудь скучное. Давон начинает говорить, ее голос тих, с хрипотцой, связки устали работать. Она рассказывает про студентку Минджи, про кимчи по акции, которое она не купила, потому что он не любит слишком острое, про соседа сверху, который сверлил в десять вечера, когда она только пришла домой с жуткий головной болью и ей пришлось стучать по батарее. — Сработало? — Перестал сверлить. Начал играть на гитаре. — В следующий раз поднимись и кричи на него. — Я и так целый день голос повышаю. Не хочу. Ближе к часу ночи они перебираются в гостиную. Чимин несет кружки с вновь заваренным чаем, Давон несет контейнер с чизкейком, который она готовила дня три назад. Она уже успела переодеться в большой свитер Чимина, оставив ноги голыми, сам же Пак остался лишь в домашних штанах и носках. Она садится на диван между колен Пака, и он привычным жестом прижимает ее к своей груди, накрыв их пледом, который можно назвать не пледом, а катастрофой: дырки, неровные петли, кривые грани. Чимин ещё и заталкивает края пледа под их тела, чтобы не задувало, и ноги Давон не мерзли ещё больше, чем сейчас. Они смотрят фильм в тишине, Давон периодически протягивает через плечо ему вилку с чизкейком, а он часто целует ее шею. Его ладони лежат на ее животе под свитером, периодически поглаживая мягкую кожу у пупка. — У тебя на свитере катышки, — говорит Давон вдруг, смотря отвлекаясь на свитер, надетый на нее. — Правильно стирать нужно. — Я нормально стираю. Уж машинкой я пользоваться умею. Это ты инвалид бытовой. — Ни за что не признаюсь. В середине фильма Давон отключается. Её голова падает на плечо Чимина, вес тела смещается вбок. Тихо сопит, и Чимин, окинув ее лицо взглядом, мягко целует ее в висок, делает звук на телевизоре тише. Периодически поднимает взгляд на экран, но все его внимание поглощено только спящей на его плече Давон, словно она — самое прекрасное, что он видел за всю свою жизнь. Что, в целом, так и есть. Давон — причина просыпаться по утрам. Причина не терять работу и рассылать резюме во все компании, где платят больше, чем ему сейчас. Чимин хочет, чтобы его Давон имела свободное время, а не думала, как заработать деньги, чтобы поддерживать хороший образ жизни, к которому они оба привыкли. Чимин хочет, чтобы у Давон было все, что она пожелает. Он старается дать ей все, хотя видя, как она засыпает на его плече, уставшая, с синяками под глазами, Пак думает, что делает недостаточно. Он лишь хочет верить, что момент, когда он сможет дать ей все, что она заслуживает — а она заслуживает целого мира — наступит раньше, чем она устанет слишком сильно. Давон просыпается, когда часы над телевизором показывают почти шесть утра. Чимин не дремлет, но, как только она начинает шевелиться у его бока, он тут же приоткрывает глаза, сталкиваясь с ее сонным взглядом. — Ты меня не разбудил, — тихо ворчит Давон, едва удерживая глаза открытыми. — Ты была похожа на кота. — Пойдем в спальню. Хочу оплести тебя паутинкой и спать, пока каждая клеточка моего организма не выспится. Чимин хрипло смеется, а после помогает ей встать с дивана, ведя укутанную в плед Давон в спальню. Он не включает свет, потому что за окном и без того начали рассеиваться сумерки. Давон ныряет под одеяло, что-то тихо ворча себе под нос из-за ледяной постели, пока Чимин занавешивает шторы, чтобы не проснуться с первыми лучами солнца. Давон ложится на правый бок, как обычно, а Чимин обнимает ее со спины. Утыкается носом в её затылок. Ноги переплетаются, тела прижаты друг к другу вплотную, и теперь Давон не чувствует холода простыней. Она почти уснула, когда он говорит: — Я тебя люблю. Давон не отвечает, потому что уже не в состоянии даже приоткрыть глаза, её правая рука находит его кисть, лежащую на её животе. Пальцы смыкаются вокруг его запястья там, где бьется пульс. Чимин смотрит на маленькие часы на тумбочке. Шесть утра.