Демо-версия

      Погода в Москве отвратительная как для середины апреля.       В Питере, конечно, по всем канонам ещё хуже, — конечно, это же Питер, там солнце появляется исключительно по большим христианским праздникам и выманивает на улицы толпу, как лампочка приманивает мотыльков. Но Антон всё равно закидывает сумку на верхнюю полку "Сапсана", который должен увезти его из московской серости в серость питерскую, и нагло умащивается у окна, искренне надеясь, что человек, купивший это место — если его вообще кто-то купил, — не станет затевать скандал, когда придёт.       По стеклу сползают капли — медленные, похожие на неловких пьяных улиток, оставляющих след; они складываются в абстракцию, в которой Шаст не без труда — а скорее сказать, банально натягивая несчастную сову на повидавший виды глобус, — разглядывает что-то отдаленно похожее на "35".       Через пару часов ему будет тридцать пять.       Ёбнуться можно.       Можно-то можно, но — нельзя, два концерта сами себя не сыграют. Поэтому Антон успевает посмотреть тиктоки, заскучать, подремать часика полтора — хозяин оккупированного места так и не появляется, — проснуться, заскучать еще раз, а потом зарывается в ленту в Инстаграме с таким усердием, с каким зарывайся он в учебники на первом курсе ВГУ, может, и не числанулся бы потом, сидел бы сейчас важным айтишником в какой-то пиздатой конторе. Но на первом курсе его, как и любого подростка, наконец-то вырвавшегося из-под родительского крыла, интересовали исключительно массовые попойки с одногруппниками, поэтому сейчас он, молодой и успешный комик-блогер-диджей-тиктокер-и вообще ровный парень, едет в Питер. И попутно залипает на то, как в проигрывающемся на повторе уже, кажется, десятый раз видео парень поздравляет с днем рождения своего... друга? партнёра? молодого человека? Выносит торт, позволяя имениннику задуть свечи, и целует в щёку почти целомудренно — на заднем плане в который раз слышно женское смешливое don't even try, you two don't look like just friends — но смотрит с такой нежностью, что даже у Антона, не имеющего к чужому празднику ровно никакого отношения, возникает то самое отвратительно приятное чувство причастности к чужой любви, которое лёгкой завистью скребётся где-то под рёбрами и заставляет совершенно дебильно улыбаться.       Старательно и странно для себя самого игнорируя это ощущение, Антон чуть отворачивает экран, чтобы мелькающие периодически в проходе люди не испытывали соблазна заглянуть в чужой телефон, сильнее натягивает кепку на лицо и быстро смахивает влево, открывая профиль. Взгляд цепляется за три идущих подряд фотографии — конечно же, с поздравлениями под ними, и он жадно вчитывается в каждое, принципиально не пользуясь автопереводчиком и задействуя весь свой сопливенький и еле дышащий A2-B1, оставшийся ещё со старших классов школы.       Кажется, хозяина акка зовут Томас.       Кажется, его парня зовут Дэн.       Кажется, они живут где-то в солнечной Калифорнии и счастливы вместе уже почти десять лет.       Приятное ещё пару минут назад чувство причастности теперь противной желчью упрямо подступает к горлу, а лёгкая зависть превращается в наглых истеричных кошек: они воют, царапаются внутри, мяучат своими противными голосами что-то похожее на у-вас-никогда-такого-не-будет-никогда-никогда-никогда, и поддавшись какому-то совершенно дурацкому порыву — ну они ведь правы, эти фантомные кошки, совершенно и безнадёжно правы, — он возвращается к рилсу, чтобы, почти не думая, нажать кнопку "Отправить":

anton.shastoon

18 апр, 23:49

представляешь если бы мы тоже так могли?

      Арсений не отвечает.       И это, наверное, нормально? Ну типа, время позднее, он наверняка уже спит в этом своём дебильном обоссаном Питере, в который он умотал сразу после съёмок "Историй", сославшись на запланированные фотосессии и "Ну Шаст, чё начинается-то? Ты же всё равно приедешь, а после концерта вместе уже поедем в Москву, в чём проблема?".       Проблемы действительно не было. Тогда. А сейчас есть, совершенно определённо есть, Антон в этом уверен, потому что сначала вот этот Арсов отъезд, потом непонятное молчание в ответ на сообщения — или нет, даже не молчание, а противные ответы спустя три часа, когда уже нахуй не надо, сопровождающиеся коротким извини, как будто это поможет выкинуть из головы всё, что Антон уже успел себе за это время придумать, — а теперь ещё и это отсутствие ответа на видео, связанное с днём рождения, когда у него, блядь, ДЕНЬ МАТЬ ЕГО НАХУЙ РОЖДЕНИЯ через десять минут, и неважно, что Арс даже не открывал сообщение и не знает, про что видео, — это совершенно точно не совпадение, не обстоятельства и не случайность, это запланированная акция, в конце которой Антона совершенно позорно кинут, выкинут из жизни, как щенка на этот противный-мерзкий-вонючий-дождь-в-противном-мерзком-вонючем-всё-ещё-обоссаном-Питере, и от осознания этого хочется то ли расплакаться, то ли... Да ничего не хочется. Лечь и лежать три тысячи лет, пяля в потолок и осознавая собственную ненужность.       Ирка в такие моменты говорит, что Антон — тревожный грибочек-волнушка.       Антон склонен с Иркой соглашаться.       Телефон коротко вибрирует — он чуть его не роняет, быстро поворачивая экраном вверх, потому что там Арс, там абсолютно точно Арс, он чувствует это, он знает, знает так же точно, как то, что его зовут Антон, и ему — всё ещё — тридцать четыре...       На экране полночь, и сообщение от Иры капсом поздравляет его с тридцатипятилетием. Она вообще всегда поздравляет его самой первой, это уже традиция, но сейчас Шаст едва заметно кривится.       Нет, не подумайте, он Кузнецову любит. Они дружат уже херову тучу лет, и Ира прекрасная подруга, замечательная девушка, просто добрейшей души человек, она понимающая и поддерживающая, и она согласилась когда-то прикрывать его жопу своей, тут же став в глазах Антона вообще практически святой, потому что — ну сами подумайте, какая нормальная девчонка на это согласится, особенно учитывая, что перед этим была неудачная попытка в отношения? — а Ира вписалась даже с энтузиазмом, и поэтому да, Антон считает её чуть ли не ангелом, посланным с небес, и в любой другой момент он бы обрадовался, отправив в ответ миллион сердечек, но — не сейчас.       Потому что Ира, какой бы славной она ни была, всё-таки не Арсений.       И Димка, на уведомление о сообщении от которого Антон подрывается в следующий раз с таким же энтузиазмом, — тоже не Арсений. И Серёжа. И даже Пашка, записывающий ему колобка вместе с Ляйсан и довольно улыбающийся во все свои виниры, как довольный папаша на детском утреннике, — никто из них не Арсений.       Арсений его так и не поздравляет — ни тогда, когда Антон выходит из "Сапсана" в промозглую питерскую ночь, ни когда он заселяется в отель, ни даже с утра, когда от Стаса прилетает сообщение в общем чате Телеграма, сразу за которым следует напоминание об общем сборе в час, из-за чего поздравление ощущается чем-то максимально междудельным. Впрочем, это же Стас. Он о работе не думает только когда спит, да и то не факт.       Антон отвечает коротким "да иду уже" на сообщение Димы с тысячей, не меньше, вопросительных знаков, натягивает футболку, ворошит всё ещё влажные после душа волосы — отросший блонд начинает немного подбешивать — и спускается на поздний завтрак, где Поз уже встречает его у входа в ресторан приветственными объятиями и новой порцией поздравлений. На секунду Антон думает, что надо было всё бросать и ехать вместе с ним на дневном рейсе, а не дожидаться самого последнего в попытках решить все рабочие вопросы, — глядишь, так и не загнался бы, потому что в чём Димка действительно хорош, так это в своей флегматичности, распространяющейся на всех вокруг, кажется, воздушно-капельным, не иначе. Вот случилась какая-то хуйня в жизни, а рядом Позов спокойно спрашивает свое коронное "и чё?" — и сразу вся нерешаемая херь становится решаемой, проблемы испаряются, и даже солнце светит ярче. Но — момент уже проёбан, а Антон накручен по самое неебаться, поэтому на довольную мину друга он может только изобразить улыбку, причём, походу, даже не слишком правдоподобно.       — Ну и чё опять у вас случилось, гуси? — Дима напрягается, смотрит пристально, словно пытается по виду угадать, кто и в чём виноват. На вопрос Антон только фыркает, набирая со шведского стола всё, что кажется ему наименее калорийным, но не вызывает своим видом желания цитировать домовёнка Кузю: "Это я не ем, я не козёл". На вопрос отвечать не хочется, как и объяснять Диме, с чего вдруг он сам себя разогнал до такого состояния, но Позов, блядь, хуже репейника, если прицепился — хуй отцепишься. Поэтому Антон собирает яйца в кулак и старается, чтобы его слова не звучали в духе обиженной старшеклассницы.       — Он меня до сих пор не поздравил.       Вилка втыкается в солнечный желток глазуньи с каким-то особым раздражением, царапает зубчиками тарелку — они оба морщатся. Дима вздыхает с таким видом, что Антон понимает всё без слов: тут и "ну ёб вашу мать", и "да сколько можно", и "братан, я заебался уже", и "ну ты же понимаешь, что ты сам себе это выдумал?" — поэтому просто кивает в ответ на взгляд и продолжает жевать.       Говорить больше ничего не хочется. Это даже не потому, что Поз хуёвый друг, — наоборот, только что одним взглядом он подробно объяснил, в чём конкретно Антон не прав, и сейчас как будто хочется эту теорию обдумать, поэтому разговор уходит в повседневное русло. Дима рассказывает, как недавно с ездил гулять с детьми и попутно вроде даже спокойно поговорил с Катей — Антону всё ещё иррационально больно думать о том, через что прошли его друзья, а какая-то особо наивная его часть хочет верить, что все ещё наладится. Но Дима выглядит спокойным, и это, наверное, что-то да значит.       Телефоны вибрируют одновременно, и так же одновременно они переворачивают экраны вверх. Ладно Дима, — мелькает в голове, — а ты-то чего так подрываешься? Пора было бы уже понять, что ничего не будет. Уведомление из Инстаграма идентично у обоих, аватарка Арсения первой бросается в глаза, и Антон блокирует экран раньше, чем успевает подумать, что там может быть.       — Чё, даже не посмотришь? — Дима уже ждёт, пока инст прогрузит страницу. Стул противно скрипит ножками по плиткам пола, когда Антон встаёт и его задвигает.       — Нет. Пойду покурю, — и усиленно игнорирует выражение крайнего удивления на лице Позова.       Пламя облизывает кончик сигареты почти полюбовно, и Антон с наслаждением делает первую за день тяжку, чувствуя, как почти моментально даёт в голову, и на секунду все мысли и проблемы действительно испаряются, смытые то ли сизым дымом, то ли прохладной моросью, оседающей на лице, но тут телефон коротко вибрирует.

Поз

А я бы на твоем месте все-таки посмотрел, че там

11:16

      Антон вздыхает, закатывает глаза с видом таким страдальческим, словно ему нужно не публикацию посмотреть, а полтонны цемента перетаскать собственными ручками, пока Инстаграм отвратительно медленно прогружает выложенную пять минут назад историю. Ну в самом деле, что там такого может быть? Очередная великолепная-восхитительная-потрясающая фотка красивущего Арсения с очередной фотосессии? И не то чтобы Антон против любоваться Арсением всё свое свободное время, комментируя каждый кадр и в подробностях рассказывая, почему он лучше, чем предыдущий, но сейчас хочется совсем не этого. Хочется каких-то поздр...       На экране — не просто фотография Арсения. Это их общая фотография с фотосессии, посвящённой десятилетию.       Одна из множества, но — самая лучшая. Они тогда баловались, и Арс в шутку предложил сделать фотку наподобие тех, что делают парочки в фотобудке, хвастаясь кольцами: Антон какую-то свою печатку перевернул ободком наружу, чтобы было больше похоже на обручалку, и с максимально серьёзным лицом уставился в камеру, чувствуя, как чужая рука заползает под пиджак и намеренно щекочет бок, провоцируя. Стас тогда почти умолял их отлепиться друг от друга, и от воспоминаний о его жалобном взгляде улыбка по лицу расползается практически неконтролируемо — и так же неконтролируемо сходит, когда он понимает, что Арс сделал.       За все прошедшие годы они никогда не позволяли себе подобного: слишком явно, слишком открыто, слишком... Слишком.       Всегда было не так. Поздравления — или в общих кружочках, или максимально размытыми формулировками; все взаимодействия — точечно, выверенно, по миллиметру, по миллиграмму; совместный нерабочий контент — вообще никогда и ни за что. А сейчас... Что-то в груди жалобно ноет от взгляда на эту фотографию, и Антон так до конца и не может понять, хорошо ему или плохо. Позабытая сигарета обжигает у самого фильтра, и, чертыхнувшись, он поджигает новую, всё еще не найдя в себе силы отлепить палец от экрана, чтобы история проигралась до конца и переключилась на следующую.       Сил написать Арсению он не находит тоже, только ставит лайк на историю, закрывая Инстаграм с концами, но так и не переключившись на следующую публикацию.       Наверное, именно поэтому второе поздравление застаёт его врасплох. Наверное, если бы Антон написал, спросил, что это вообще было, услышал какой-нибудь ответ, он бы сейчас не сидел в такси, везущем его в концертный зал, с открытым ртом, глядя на пост ВК с остальными совместными фотками, подписанный лаконичным "С д р, Шастун".       Совершенно непрошеным воспоминанием возникает в голове старый разговор о том, что, если бы они всё-таки могли всё бросить и уехать куда-нибудь, где можно было бы не бояться, и если бы они всё-таки когда-нибудь расписались — чью фамилию бы взяли? Арсений тогда не думал ни секунды:

      — Твою, конечно, — фыркнул насмешливо, зарывшись своим невозможным откушенным носом Антону куда-то в подмышку. Полуденный свет расчертил чужое плечо золотистыми полосами, по которым Антон блуждал онемевшими пальцами — Арс отлежал ему всю руку и вставать, судя по всему, не собирался. Впрочем, им сегодня никуда и не нужно было, и именно поэтому время близилось к часу, а они до сих пор не выползли из кровати. — Прикинь, были бы мы оба А. Шастун и шастали бы по жизни. Забавно же.

      Действительно забавно, думает Антон, глядя в экран, на котором — только они, и никого больше, ни Димы, ни Серёги, которые, кажется, взяли на себя роль дежурных по контенту, по очереди появляясь в каждом кружке и видео в качестве отвлекающего манёвра, чтобы, не дай бог, никто не заподозрил, что у них с Арсом может быть что-то только на двоих. Забавно — то, как Арсений выкладывает это всё сейчас, не согласовав, походу, со Стасом, потому что от него тут же начинают сыпаться уведомления из общего чата, которые Антон смахивает сразу, даже не читая; то, как Арсений выкладывает это, как будто им можно просто быть, не оглядываясь на фанаток, на того же Стаса, на происходящее в стране.       Да ещё и фотки эти... Изначально Стас вообще был категорически против, чтобы они фоткались вдвоём, хотя задача была, помимо общих фоток четвёрки, отснять ещё всех друг с другом. Всех — кроме них, и в тот момент это казалось вселенской несправедливостью. Да и сейчас, наверное, кажется. Это нечестно, нечестно, что тот же Серёжа с Арсом могут выкладывать всё, что захотят, и все будут считать их просто хорошими друзьями, а тут уже фанатки визжат в комментариях что-то вроде "канон возрождается, ура", хотя с момента публикации прошло что-то типа минут десять. И они, конечно же, правы, но страх упрямой скользкой змеёй сворачивается где-то под рёбрами, не давая дышать.       К горлу подступает ком, и Антон сглатывает, открывая Телеграм. В чате последним сообщением Арс забирает Шеминова в личку, и после этого — тишина. Антон со страхом ждёт, что пост сейчас пропадёт — всё-таки Стас наверняка в бешенстве, может и заставить удалить, поэтому он обновляет ВК практически ежеминутно, но проходит десять минут, полчаса, час — а пост всё еще на месте, и количество комментариев только растёт, но шипперских среди них — штук десять, и Антон немного расслабляется, даже ставит лайк, отлично зная, что тот затеряется среди остальных, а потому даже почти не стрёмно, что его как-то всё-таки отследят, и потом вся лента Тиктока будет в скриншотах.       К тому моменту, как все собираются, он уже успевает даже подуспокоиться, поэтому курит у входа неторопливо, глядя, как серый дым поднимается в такое же серое небо причудливыми завитушками, и впервые за день эта серость даже не бесит. В голове крутятся слова Стаса, который только что поздравлял его с таким видом, будто факт Антонова дня рождения его персонально оскорбляет, и попросил угомонить "своего Попова", потому что "ещё одна такая выходка, и я с вами последних волос лишусь!", о чём Антон и пишет Арсению, отправляя первое за день сообщение.       — Интересно, если я ему скажу, что ещё кое-что запланировал, он прям сразу облысеет? — раздаётся задумчиво откуда-то из-за спины, и Антон чуть не роняет сигарету, оборачиваясь так резко, что шнурки толстовки практически бьют его по лицу. Арс стоит за его спиной с видом довольного кота и жмурится, как от солнца, хотя никакого солнца и в помине нет. Хотя с этим утверждением Антон бы поспорил: как это нет, когда вот оно, стоит и лыбится нагло, наверняка представляя, как Шеминов в истерике катается по полу и дорывает на себе остатки шевелюры.       — Боюсь даже представить, если честно, — голос хрипит, и Антон откашливается, выкидывает наполовину целую ещё сигарету — Арс, хоть и ходит с ним курить каждый раз, всё равно потом ворчит, что от него несёт, как от пепельницы. Дым ветром сносит в глаза, которые моментально начинают слезиться. Тьфу, блядь. — В честь чего такие перфомансы?       — Ну как же, — Арсений улыбается, подходит ближе, быстро оглядывается по сторонам, убеждаясь, что вокруг никого нет, и тянется холодной рукой прямо под футболку, щекоча живот. Антона передёргивает, и непонятно, то ли от ледяных пальцев на горячей коже, то ли от этого простого жеста прямо посреди питерских улиц, где их в любую минуту могут увидеть. — У тебя ведь день рождения. Куртку застегни, простудишься, — но пальцы из-под футболки так и не убирает.       Антон куртку не застёгивает, только перехватывает чужую руку за запястье и ведёт за собой внутрь, в спасительную темноту коридора концертного зала, где сейчас ни души, тянет дверь на себя — та, оснащённая доводчиком, упирается, пытаясь закрыться в своём темпе, но Антон упрямее, и дверь в итоге проигрывает, закрываясь с противным металлическим лязгом, эхом отдающимся от стен.       Руки едва дрожат, когда он смыкает их вокруг арсовой талии, притягивает ближе, сгибаясь и утыкаясь носом между шеей и плечом, дышит прямо в кожу, и Арс обнимает его в ответ, успокаивающе поглаживает по спине, снова пробираясь под куртку, чешет короткими ногтями затылок, как любимой собаке. Антон соврёт, если скажет, что в такие моменты ему не хочется совершенно позорно загавкать.       — Я видел твоё сообщение. И я... я бы тоже хотел, чтобы мы так могли. Может, когда-нибудь и сможем. Считай, что сегодня демо-версия.       Арсений улыбается — это слышно по голосу, и Антона отпускает окончательно, словно раскручивается стальная пружина, со вчерашнего дня сжимавшая рёбра в тиски и не дающая дышать. Он сильнее сжимает руки, почти впечатываясь в тёплое тело напротив, пытаясь слиться в единое целое, и недоумевает сам с себя: как можно было вообще подумать о том, что Арсений может его бросить? Но какая-то вредная школьница, сидящая глубоко внутри, так и подмывает спросить:       — А почему ты меня ночью не поздравил?       Выходит отвратительно жалобно, и Арс даже отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза — Антон кривится, потому что ну правда, разве он похож на кого-то, кто будет ныть из-за того, что к нему в полночь не пришли под дверь с тортом и шариками? Нет конечно, он взрослый мужик, он, блядь, родился и вырос в Воронеже, он совершенно не будет из-за такого расстраиваться, — но, видимо, на лице у него написано совсем другое, или Арс уже научился читать его, как открытую книгу, потому что он чуть тянется вверх, целуя прямо в кончик носа.       — Расстроился, да? Мне Димка уже сказал, — Антон делает себе мысленную пометку дать Позу пизды, вот же ж бабка базарная, а. — Прости, я хотел сделать сюрприз. Ну и немного повоевал с фотографом за фотки, а со Стасом — за возможность их выложить. Он до сих пор вредничает, а это он ещё не в курсе, что у нас с тобой по плану дальше.       — А что у нас дальше по плану? — Антон впервые за день улыбается совершенно искренне, переплетает их пальцы, поглаживает большим ладонь, и это ощущается самым правильным действием за день.       — Ага, так я и сказал. Чтобы сюрприз не получился? — Арсений вредничает нарочито-показушно, щурится от улыбки, и Антон чувствует, как в груди становится невыносимо горячо от нежности. — Пойдём, не будем заставлять Стаса нервничать. У него и так сегодня день испытаний, он из Твиттера не вылазит и бесится.       Арс тянет его за руку в сторону гримёрок, и Антон послушно идёт, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете, как вдруг они тормозят посреди коридора, и Арсений начинает хихикать почти истерично.       — Ты чего?       — Хорошо, что он ещё не догадался посмотреть, какую песню я к истории прикрепил, — Арсения складывает почти пополам, и Антон тоже начинает смеяться, хотя и сам понятия не имеет, что там за песня. И только он, просмеявшись, хочет спросить, как вдруг откуда-то спереди доносится истеричное "АРСЕНИЙ, БЛЯДЬ", и им снова приходится привалиться к стене, чтобы не рухнуть.       — Или уже посмотрел. Но это только на его совести.