Первая просьба спустя долгое время

Дрим привыкает.  Это единственное слово, которое он мог сейчас использовать в этом смысле.  Ему помогли выбраться из тюрьмы. В криках, толчках, погоне, почти насильно влитом зелье невидимости (он не сопротивлялся: это никогда хорошим не заканчивалось), в борьбе, шуме и снеге.  Побег длился одновременно и долго, и быстро. Хотя в последнее время все шло так – последние годы ему казалось, что он моргает, и дни сменяются. Вполне вероятно, что его мозг просто переставал записывать одни и те же события раз за разом.  Его спас Техноблейд. Старый соперник, который был должен. Жизнь за жизнь. Так они называли свое общение, которое сводилось к просьбам и выполнения обещаний. Они не были друзьями, товарищами или кем-то ещё. Только деловые партнёры, которым друг от друга нужны были сила, уверенность и власть.  Собственная кожа горела, подобно прикосновению к лаве, когда его выталкивали из камеры. Он падал, потому что разучился /ходить/, его поднимали, сжимали, и это словно ломало его кости снова. Но он вставал. Ему это было необходимо. Ему говорили вставать, и он это делал. Потому что иначе – все будет плохо. Не важно, что это говорил другой голос и другой облик: вместо коротких черных волос были длинные розовые, на месте шапочки – корона, взамен замаха ножницами – протянутая рука.  За годы Дрим привык слушаться. Даже если его тело уже почти умерло. Он честно не знает насколько плохо выглядит: тяжело в запертых условиях провести полноценный анализ состояния. Но когда он бежал, то болело все, абсолютно каждая мышца, кость, связка, соединение, сухожилие и даже /вены/.  Там были люди. Другие люди, которых он уже успел /забыть/, потому что к нему приходил лишь один. Даже если это не было хорошим визитом. Его навещал хоть кто-то, и часть его избитого мозга, которая сгнила, была этому благодарна.  Снаружи находились другие. Он честно не помнит кто – их лица, имена, одежду. Помнит лишь то, как уклонялся от стрел из арбалетов, прыгал от летящих в него негативных зелий. Никто не хотел его видеть ни внутри, ни снаружи. Оказалось странным, что он так быстро с этим смирился.  Они плыли от тюрьмы. Впереди лодку вел Техноблейд, а Дрим чувствовал себя так, словно он вот-вот умрет прямо за его спиной, ощущая вечный холод от обычной погоды. Справедливости ради, они приближались к снегу. Хотя даже и без него, все казалось ледяным. Годы с лавой не пошли на пользу его климат-контролю: ему кажется, что его кожа с ада суше, грубее и слезает с него большими кусками, словно твердый песчаник в пустыне.  Потом они шли по снегу. И снова Дрим думал, что свалится, упадет и будет погребенным под снегом, а его тело оставят здесь, чтобы его никто не нашел, кроме вечного покоя. Но ноги продолжали шагать каким-то образом, а плащ Техноблейда давал достаточно защиты, чтобы лёгкий ветер не казался убийственным. Сугробы давили на кожу, она ныла, болела и тянулась, но он сжал рот. Потому что это было правильно.  Снова плыли. Техноблейд поставил лодку, залез в нее и подождал дополнительный вес позади себя перед тем, как двинуться. Дрим сел и позволил себе облокотиться головой на его спину; в конце концов, ему скажут отвалить, если это будет слишком. Но другой молчал. А Дрим смотрел в бок.  Океан. Вода.  Он знает, что она прозрачная с синим оттенком из-за неба, отражения и кучи другой информации физики. Но его глаза видят ее больше, как серую. Как выжженный песок в аду. Несмотря на вечную усталость уже несколько лет и желания просто попросить его зарезать, он смотрит на то, как рябь движения проходит по воде, и маленькие волны уходят от их лодки вдаль. Часть кораллов внизу то приходят, то уходят, а рыбы проплывают мимо.  Это все знакомо. Он знает это, но не помнит. На самом деле даже странно насколько далеки воспоминания просто о воде. Он ведь когда-то раньше плавал сам – и в лодке, и без, – уходя от других своей скоростью. Он веселился и кричал, ему это нравилось. Сейчас же нет никаких чувств. Лишь тихое смирение.  Ему казалось на протяжении всей большой поездки, что он вот-вот заснёт. Вот так – с красным плащом на спине, прислонившись к Техноблейду и спокойно дыша прохладным воздухом моря, от которого ему сейчас хочется кашлять с непривычки. Но он все это время смотрит на блеклую, невзрачную воду, которая явно намного темнее, чем была раньше, ему просто кажется это так.  А затем снова снег. Техноблейд убирает лодку в инвентарь и что-то говорит о том, что они близко. Дрим кивает. Ему больше нечего ответить. Вероятно, он даже не особо это сможет: предыдущий визит к нему заставил его сорвать голосовые связки на несколько часов или дней, он не знает точно. После короткого кивка Техноблейд смотрит на него. Долго. Пристально. Это просто факт. Оборачивается и разглядывает, словно думает, что делать дальше. А затем решает: ничего, – и продолжает свой путь по знакомой только ему тропе. И Дрим идёт за ним. Потому что иначе нельзя.  Они идут и идут, пробираясь сквозь очередной снег, который мысленно убил его уже сотню раз самыми различными способами. Но на деле – снег просто лежит, и у него нет никакой цели. Когда Дрим думает об этом, то предполагает, что он такой же сейчас – существует без цели. И снег уже не кажется таким злым, а больше походит на понимание. С этим он тоже быстро смиряется.  Спустя какое-то расстояние, которое несколько лет назад он определил бы с лёгкостью, а сейчас лишь просто моргает, – доносится лай собак. Это он тоже знает, как что-то из прошлого. Это не вызывает никаких эмоций, кроме как то, что он просто это слышит. Искажено, тихо, не так четко. Но все ещё может различить звуки. Интересно. Он думал, что Пандора забрала у него все.  Появляется в поле зрения и дом Техноблейда: два дома друг напротив друга, соединённые мостом. Сбоку от одного находится как раз вольер с собаками, которые уже энергично встречают их. Или, скорее, их владельца. Дрим не считает нужным, чтобы эта же реакция относилась и к нему. Не претендует на это.  Они подходят ближе, и его, в данный момент, союзник, не подходит к животным, а ведёт его по ступенькам наверх. Казалось, что он споткнется, сломает себе последние хрупкие кости и больше никогда не встанет. Но он держится одной рукой за перила сбоку и обнаруживает, что ему тяжело подниматься – ему кажется, словно одинаковые ступеньки находятся на разной друг от друга высоте, так что он смотрит на каждую, когда ступает. Ноги болят, мышцы ноют, все артерии кричат в агонии, но он продолжает идти. Потому что это верно.  Техноблейд его терпеливо дожидается, уже строя на мосту, без каких-либо комментариев и ворчаний. Просто стоит и ждёт. Дрим не знает: благодарен за это или разочарован отсутствием реакции. Но быстро приходит к выводу, что он с этим смирился.  Пожалуй, единственный человек на сервере, кто никогда не врёт – это Техноблейд. Словно у него генетически стоит программа, которая конфликтует с ложью. Панц – наемник, делает это слишком хорошо, чтобы различать, даже если каждый раз говорил о своей честности, а Дрим изучал все его маркеры лжи. Так что его бы Техноблейд был бы недоволен чем-то, то это стало бы ясно в ту же секунду. Но ничего из этого нет.  Когда Дрим все же поднимается, принимая очередную боль, холод, пульсацию всего кровяного потока в своем организме, Техноблейд открывает свою дверь и держит открытой для него.  Этого никогда раньше не было. Он гордится тем, что умеет различать информацию, которая сейчас явно повреждена из-за травм, но раньше Дрим никогда не заходил в дом Техноблейда раньше него самого. Он записывает это где-то в голове, говоря себе, что позже наведёт порядок в собственных архивах, и после секундной заминки смиренно заходит первым. Не слишком близко к двери, чтобы другой тоже мог зайти, и не слишком далеко, чтобы не быть невежливым. Он даже не думает об этом, четко размеряя нужную дистанцию.  Техноблейд позади него снимает часть излишней одежды, вещает ее на крючки, складывает часть вещей в ближайший сундук. Дрим был здесь не часто, но достаточно, чтобы вспомнить расположение части вещей после поверхностного осмотра. Ничего особо не изменилось, застыв в своей стабильности. Во всей суете сервера он находил это успокаивающим, когда каждый раз просил услугу и знал, что она будет выполнена также идеально и четко. Ему не нужно двигаться здесь и сейчас: ему нечего снимать, нечего складывать, некуда идти. Так что просто стоит и ждёт.  Шуршание за спиной прекращается. Часть его мозга, которая все ещё осталась в Пандоре, среди обсидиановых стен и текучей лавы, кричит об опасности, чтобы он двигался, убежал, обернулся и защитил себя как-либо. Но он стоит, потому что видит дерево под ногами и на стенах, повешенные картины, сундуки по краям. Это разные места, разные люди. И чем ещё славится Техноблейд – он никогда не проявляет насилие бесплатно.  Так что хозяин дома проходит чуть дальше, а затем тихо зовёт его за собой куда-то, и Дрим идёт, потому что ему больше ничего не остаётся.  Его отводят в комнату, которая явно не была чьей-то: голые стены, пустой открытый сундук, слева кровать, справа окно. Это немного больше его камеры.  – Ты можешь отдохнуть, – говорит Техноблейд позади него. Не слишком близко, чтобы давить и не совсем далеко, чтобы создавать ощущение опасности. Все идеально измерено вплоть до мелких вещей. Дрим находит в этом утешение снова. Известность – это безопасно.  Он снимает с себя плащ, не потому что согрелся и ему уже достаточно, на самом деле, ему кажется, что он все остальные годы будет мёрзнуть вечно, а потому что ему просто нужно вернуть то, что ему не принадлежит. Протягивая его другому, Техноблейд сначала смотрит на него, снова просчитывая шаги вперёд. Может быть, считается с его прошлой версией, которая знала, что делает. Эта же просто существует. Как снег, который лежит снаружи, потому что лежит. Сейчас нет никаких планов ни на сейчас, ни на перед. В конце концов, Техноблейд забирает плащ, с некоторой неуверенностью держа его в руке. Дрим нашел бы это смешным и забавным годы назад, но сейчас же он просто отворачивается в сторону комнаты и делает шаг вперёд, рефлекторно сдерживая дрожь от холода.  – Душ можешь принять в комнате сбоку, – говорит Техноблейд, и только сейчас Дрим заметил дверь в стене у кровати, словно ее не было до того, пока на нее не обратили внимания. Интересно. Он кивает, потому что все ещё чувствует боль в горле от крика несколько часов назад, ему больно даже глотать, даже не нужно думать, как будет звучать его /голос/.  Тишина сзади. Техноблейд снова думает. А затем он отходит, прикрывая дверь. Не полностью. Не создавая ловушку. Не оставляя открытой. Не лишает уединения. Четко, прагматично и с умом. Дрим смиряется с каким-то оставшимся удовлетворением, что все ещё может замечать эти детали. Хотя без этого не было бы вот этого, но это уже другое смирение: ему пришлось стать лучший версией худшего, чтобы добиться результата. Он не рассчитывал на... Это, но цель была достигнута и это самое главное.  Хотя бы на какое-то время все перестали воевать друг с другом и объединились. Против него, конечно, но это уже нюансы.  Он идёт в комнату сбоку, замечая полную бочку воды. Прикоснувшись к ней, он думает, что ему будет больно, словно он стал часть вечно кипящей лавы, и вся вода испариться в этот же момент. Но нет – его пальцы отмечают избитыми чувствительными нервами теплую воду, его сенсоры на коже ужасны, но когда он шевелит пальцами, то ощущает натяжение. Словно тягучая масса, но она не слишком вязкая; это совсем другое, чем прикасаться к лаве в поиске чего-то.  Смотря вниз, он все ещё видит тюремную форму: темный оранжевый, разрезанный, в крови и пепле, почти что еле держится на теле, явно показывая полоски шрамов. Он не знает сколько их. Он не знает, хочет ли обладать этой информацией.  Снимая кусок за куском, замечает где-то откровенно прилипшие из-за крови части костюма. Он морщится, берет горсть воды из бочки и капает ею на эти участки, оставляя на какое-то время. Это тоже что-то из старых времён, когда он приходил с долгой битвы и с друзьями пытался снять с себя одежду. Когда-то он был не один.  Он смиряется с этим. Он привык быть один уже несколько лет.  Залезть в воду – самое непривычное ощущение. Его тело не функционирует так, как он ожидает, у него плохо с координацией, так что держится всеми способами, чтобы не упасть, и это получается.  А затем просто... Отдыхает.  Привыкает к тишине, которая его пугает где-то глубоко внутри, но больше напоминает о чем-то старом, что было до вечной бурлящей лавы. В первые дни заключения он не мог из-за нее спать: ему вечно было слишком громко, от звука и жары болела голова, и он чувствовал раздражение. Сейчас же – ничего.  Он закрывает глаза и привыкает к тому, что чувствует остатками нервных окончаний: объятия воды, свежесть. Больше не пахнет лавой с ее какими-то металлическими соединениями и нет сырости обсидиана. Подняв руки с водой в ладонях, он опускает их на голову. Щекотка пробегает по коже головы, а он просто ни о чем не думает. Он смиряется, потирая волосы, полностью спутанные, грязные и замотанные, сначала просто водой. Где-то лежит мыло, он знает это, но пока не хочет к нему прикасаться.  Когда он вылезает из бочки, крепко держась руками за края, то испытывает шквал новых сейчас ощущений: ему холодно, чертовски холодно, что даже трясутся конечности, а кожа покрылась мурашками; ему влажно, но не от пота и не от вылитой на него какой-либо жидкости. Эта вода не разъедает его кожу, заставляя ее шелушиться и болеть неделями. Ему мокро и влажно, и вот это – он не помнит из прошлого. Он знает, что мылся раньше, да и банально вылезал из воды, но ощущения этого стёрлись. Словно никогда и не было.  Часть его оплакивает, что такое нормальное чувство обычной жизни ему стало чуждо. Но он выдыхает и привыкает. Как капли стекают по коже вниз, они проходят по умершим нервам, задевая частично оставшиеся в живых.  Интересно – так бы чувствовали себя пиглины, если бы они вышли из нижнего в верхний мир? Дрим чувствует себя сейчас жителем ада больше, чем человеком. Его кожа все ещё красная. Грубая. Имеет шрамы и полосы – прямые, изогнутые и рваные. Иногда... тот не старался оставить его целым, пользуясь своим преимуществом полностью. До тех пор, пока Дрим уже не видел ничего перед своими глазами, кроме садистской улыбки.  Он не берет полотенце сразу в руки. Вместо этого просто стоит без одежды. Вода охлаждает, стекает, а с волос откровенно капает на пол. От этого раздается глухой тихий стук, когда капля разбивается о дерево – точка превращается в пятно с рваными краями. Когда-то время для него было ресурсом; очередная вещь, которую он использовал себе на пользу и никогда не позволял себе остановиться. Он бежал, бежал, бежал... Потом упёрся в клетку. И после нее чувствует, что стрелки часов отмеряют свой ритм.  Кап.  Кап.  Кап.  С него капает вода, и он стоит уже целый день после простого душа. Ноги болят и ноют, они кричат на него за усилие и молят, чтобы он хотя бы сел.  В Пандоре, пока никто не видел, он вставал на ноги. Без маски, в ободранной робе, которая замазана его кровью. И стоял. Лицом к лаве, к стене, к... другой стене. Просто чтобы напомнить себе, что все ещё может это делать, что его тело не атрофировалось и не было сломано настолько. Было больно. Но это было то немногое, что помогало ему жить.  Хватая наконец висящее на гвозде полотенце со стены, Дрим оборачивается в него. Ткань касается кожи, это неприятно, но оно даёт немного тепла. Совсем чуть-чуть. Ни разу не стоит с теплом лавы в маленькой комнате с хреновой вентиляцией на протяжении нескольких лет. Но он привыкает к этому. Он должен это сделать.  На табуретке сбоку лежит одежда. Коричневая кофта и синие джинсы. Явно вещи Уилбура. Конечно, Дрим знает, что они с Техноблейдом что-то вроде родственников, но никогда так сильно не углублялся в это, потому что оно не давало никакой выгоды. Они оба все равно держались далеко друг от друга.  Без эмоций Дрим берет одежду. Что бы он думал об этом раньше, до того, как его эмоции были полностью сломаны и затуплены, подобно мечу во время вековой войны? Злился бы за мысль, что он наденет чужое, того, из-за чьих рук он был вынужден стать злодеем? Попросил бы новую одежду, потому что не хотел бы иметь ничего общего с тем, кто ослушался его правил? Что было бы? Надевая одежду, Дрим чувствует удовольствие, что ему сейчас все равно. Какая разница – он уже убил Уилбура несколько раз, взорвал его страну так, что от нее не осталось и живого места, добился своей цели всех сплотить. Ему больше не за чем гнаться.  Выходя в комнату с кроватью, он сначала смотрит на нее. Свет луны падает на белое одеяло, деревянный каркас держит матрас. Он знает, что кровати мягкие: спал на них раньше, выматываясь на пределе и просто доползал до какой-либо ближе к себе и отключался. Раньше он не мог представить, чтобы спать на полу. Не мог так сильно перестать себя уважать.  Что ж.  Все меняется. Ему тоже пришлось измениться.  Сейчас, садясь на кровать, он закрывает глаза. Держится руками за матрас и чувствует не горячий обсидиан, который касается своими острыми краями каждой его клеточки, а мягкую набивку из шерсти. Мягко. Дрим открывает глаза и укладывается медленно на бок: ему странно нужно на все смотреть из-за потери полной координации в пространстве. Коснувшись подушки, он отмечает... Спокойствие. Это что-то, что очень давно у него не было. Смотря в окно, он видит медленно падающий снег. Как фоновый шум, нестабильная картинка посреди деревянной стены, которая и постоянная, и нет одновременно. Его никогда не привлекал снег, не имея достаточно времени, чтобы обращать на него внимания. Но сейчас у него давно стрелки кончились, у него нет больше часов, минут и секунд. Он застрял в отсутствии времени. Снежинки падают друг за другом, держась вместе, чтобы оказаться потом внизу. Где на них рано или поздно наступят и сломают.  Сон приходит быстро – он просто моргает и в один момент уже ночь. Он знает это с удивлением, отмечая темноту за окном и превратившийся снегопад. Наверное, прошло несколько часов, когда он проснулся. В Пандоре он уже долго не мог нормально спать.  С момента визитов. Не то, чтобы он слабый, вспоминая внешность этого человека или имена, или их обращение с ним. Он просто не хочет больше это видеть перед своими глазами.  Ох, первый день. В первый день встречи друга – он был счастлив. Что кто-то к нему пришел, не считает его злодеем всерьез. Кто-то, с кем он может поговорить.  Это был первый раз, когда он так сильно ошибся. Он больше не планирует повторять это.  В следующий раз с закрытыми глазами Дрим может сказать, что слышит звук лавы в шести метрах от себя. Она журчит и медленно течет, кипит, булькает, лопаются музыки воздуха. Становится горячо. Так, как его бы обжигало, но он к этому давно уже привык. Так жарко, что тяжело дышать, воздух кажется тяжёлым и жидким, подобно воде. Моргнув, он лежит на обсидиане на боку, перед ним – источник единственного света. Голова касается пола, одна рука перед его взглядом, другая – позади, он чувствует это.  Медленно лава заходит на обсидиан внутрь. Она не спешит, как и он сейчас, словно ей все равно на время. Она скатывается с окружностью, словно горб чего-то уставшего. Он смотрит на нее снизу, на медленное и неторопливое движение к себе. Ни одна конечность не двигается, даже не шевелится; мышцы не напрягаются.  Он не собирается убегать.  Лава медленно течет к нему без интереса и мотива, просто существуя. И вот спустя несколько дней приближается. Кончики пальцев чувствуют приближение горящей температуры, но не двигаются. А затем она касается его. Коже настолько горячо, что становится холодно. Она медленно заливает его руку с края, перекатываясь дальше – на фаланги, запястье, предплечье. Ощущение, словно ему отрубают эту конечность, и он смотрит на горящую плоть, но ничего не делает. Даже не кричит. Локоть. Плечо. А затем он видит ее перед своими глазами перед тем, как закрыть, а его нервные окончания накроются болью сжигающей лавы. Они горят и плавятся, ему хочется кричать, молить о помощи, унижаться ради зелья огнестойкости и регенерации. Но он все ещё лежит на жёстком обсидиане, пока горит заживо.  А затем он открывает глаза и со сбитым дыханием видит стену из дерева напротив. Темноту в комнате немного больше камеры. Он не изменил свое положение с тех пор, как лег. В горле застрял крик, ему больно, оно режет и шкрябает. Так что кашель вырывается сам по себе. Приподнимается на матрасе и сгибается, пытаясь очистить лёгкие от крика. Это продолжается долго, но он успокаивается и все ещё тяжело дышит.  Диссонанс эмоций. Все ещё ото сна помнит ощущение лавы, но не видит ее перед собой. Адреналин гуляет по крови, говоря ему бежать или сражаться, но ему это не нужно.  Успокоившись достаточно, он ложится обратно, но уже переворачивается на спину. Не больно. Не так сильно. Это приятно. Складывает одну руку повдоль тела, а другую поднимает перед собой под общий протест мышц. Видит намного хуже, чем раньше, но ему достаточно убедиться, что ничего не сгорело, чтобы опустить ее на живот.  Это был просто сон.  Вздохнув, Дрим снова закрывает глаза. К счастью, больше ничего не приходит ночью, и он просыпается, когда небо начинает становиться светлее. Белый снег отражает первые лучи солнца, словно желая сиять.  Поднявшись и поняв без удивления, что вовсе не отдохнул, он планирует выйти из комнаты. Все же, у него есть что-то, что хочет сделать. Он всегда думает о своей безопасности и старается ее обеспечить, даже если постоянно желает уже просто это все закончить. Интересно, как психика одновременно и рада смерти, и максимально ее избегает.  Он думает, что Техноблейд ещё не проснулся. Его соперник обычно не любитель ранних дел, предпочитая равномерную нагрузку на основное свечение солнца, а не на его начало или конец. Думая об этом, Дрим находит иронию, что роли соперников и союзников так сильно поменялись местами.  Так что он смотрит в окно. Пока небо не окрасится ещё немного в белый, а света не станет приникать больше. Он привыкает к тишине, – как она звенит в ушах намного громче, чем стекающая лава, словно давит на него. К холоду, снова начиная дрожать, ведь тело ещё не успело привыкнуть к перепаду температур.  Часы явно уже сменили свое положение стрелок, когда он упирается руками и медленно встаёт на ноги. Это тяжело, больно и ноюще, но он смиряется с этим. А затем начинает идти без спешки к двери. Не закрытой и не открытой. Все такой же, как и в прошлый раз. Открыв ее, он замечает Техноблейда, который в обычной рубашке и штанах, с завязанными резинкой в хвосте волосах, склонился над сундуком. Услышав звук, тот повернул голову и замер. Не как от угрозы, опасности или неприятности. Как от чего-то, что требует его внимания больше, чем вещи в сундуке.  – Дрим, – приветствует Техноблейд, явно не до конца принимая, что он задумал, складывая в имя вопрос. Приятно все ещё уметь читать своего давнего знакомого. Бывшего сокамерника. Товарища. Друга. Союзника. Соперника.  – У меня, – Дрим прерывается на слове, резко ощущая, как его горло словно перерезали вдоль и поперек. Он поднимает руку и прикладывает ее к коже, наивно надеясь, что это может помочь, и слегка прокашливается. Обычно его голос долго не возвращался в норму после подобного, но и в прошлые разы ему не давали много времени на отдых. Техноблейд не комментирует и никак не реагирует, кроме как явно записанной информации в голове о факте. – У меня к тебе, – пытается снова, но делает паузу, чтобы проглотить: ему настолько больно, что тяжело говорить. Но это нужно, – просьба.  Точка. На это Техноблейд молчит и думает. Вероятно о том, что это первые слова Дрима с тех пор, как он вышел из тюрьмы. Ни "спасибо", ни "привет", ни "какой хороший дом". А просьба об услуге. Сказанная хриплым сорванным голосом, намного ниже обычного, лишённого силы и каких-либо эмоций. И Дрим стоит настолько прямо, насколько может, игнорируя вечную усталость, боль, холод и треск мышц от перенапряжения. Интересно, он сейчас выглядит так, словно готов свершить революцию снова или как если бы упал прямо сейчас без сознания на пол? Никто это не комментирует.  – Первым делом после тюрьмы у тебя есть ко мне просьба, – монотонно повторяет Техноблейд, чтобы убедиться, что ему это не показалось. Поскольку ответ на это может быть выражен в менее затратных усилиях, Дрим кивает. Не так энергично, как раньше, не так сильно и глубоко. А просто и коротко: да, это так, ты не ошибаешься. – Что же это? Дрим думал об этом долгое время, на самом деле. В перерывах между гостями в Пандоре, умоляя сделать это другого. В побеге между пропусками времени. Где-то глубоко на затворах чувств, когда не нужны слова, чтобы понять, чего он хочет.  – Если ты, – он снова с неприязнью делает паузу, на которую они оба не обращают внимания; наверняка Техноблейд видел то, как выглядит Дрим и понимает, что проблемы с голосом – малая часть всего списка, – захочешь меня убить, – снова пауза, – то сделай это быстро.  Ему нравятся границы. Границы – это структура. Структура понятна. Ясность – это безопасно. А именно это ему и нужно сейчас после стольких лет.  Они молчат. Его соперник не двигается. Это услуга на жизнь. Они никогда не разбрасываются этим случайно, словно оно ничего не значит. Это самое ценное, о чем они просят. Жизнь за жизнь.  Техноблейд все также нависает над сундуком, его лицо не меняется, даже если мысленно записывает эту информацию за факт. Это навряд ли можно использовать против него или кому-то продать: тот в принципе не любитель продавать информацию, только если не получит взамен что-то очень ценное.  Потом что-то меняется. Совсем чуть-чуть. Но Дрим с удивлением понимает, что замечает, как было принято решение: чуть более долгий выдох, пускание плеч на сантиметр, опущение слегка бровей. Поражение. Другой не сможет поменять это или как-то убедить в обратном. Ему остаётся только принять это.  – Я сделаю это.  И Дрим находит утешение в словах Техноблейда. Потому что тот не врет. Никогда не врал и не видит причин дальше. Так что он повторяет свой кивок: я тебя понял. Это значит: сделка заключена, мы договорились. И он разворачивается, чтобы уйти в выделенную комнату, чувствуя взгляд в спину и мысли о том, что же с ним произошло. Дрим не собирается объясняться. Его просьба говорит больше, чем любые слова.