Welcome to home

«Ах да, Волков. Вряд ли он теперь представляет угрозу. Если, конечно, вы не умеете воскрешать мертвых» Слова Вениамина Рубинштейна окатывают ледяной водой, заставляют ноги подкоситься. Кровь бьет в ушах, сливаясь с чистейшей ненавистью и животным страхом. Рука Разумовского летит вверх, в попытке врезать по самодовольной обгоревшей роже психиатра. Наверное, если бы телом не помогал управлять Огнепоклонник, то Сережа застрелился на месте.

***

Открывает глаза Сергей уже в фургоне, окруженный всеми участниками «спасательной операции». Но от этого лучше не становится. Среди них действительно нет Олега. И, кажется, никто не собирается ничего с этим делать. Разумовский подскакивает на ногах, еще раз оглядывая всех присутствующих, задерживая особо ненавистный взгляд на раненном Поэте. «Так ему и надо»-проскальзывает в мыслях. Но озвучивать такое нельзя. -Нам нужно вернуться! Вся армия убита, нам нечего боятся. Мы…Я не могу бросить Олега там! Фарид, ты можешь осмотреть все еще раз? Голос дрожит и почти срывается на крик. Показать себя слабым сейчас, равняется потери авторитета навсегда. Огнепоклонник тяжело вздыхает, сжимая руки в кулаки. -Мы не можем себе такое позволить. Риски слишком велики. Кажется, злиться больше уже некуда, но у Сережи получается. Он подлетает к дверям, бьет по металлу кулаком и старательно дергает ручку. -Разумовский, блять! Ты че творишь? –Адам подрывается следом, дергая программиста за плечо. Но отступать тот уже явно не собирается. Не оборачиваясь ни на матерящийся голос, ни на пытающиеся сдержать руки, Разумовский нащупывает нехитрую защелку на двери. И уже в следующую секунду он летит на землю, перекатываясь и ударяясь об асфальт. Времени обращать внимание на ссадины и боль в теле нет возможности. Нет времени. Драгоценные секунды льются сквозь пальцы так же быстро, как жизнь Олега покидает тело. И ни о чем другом Сергей уже думать не может.

***

Не известно сколько он бежал по лесу, но кажется целую вечность. Огромный каменный особняк снова появляется в поле зрения и программист порывается к дверям. В этот раз зайти через парадный вход ничего не мешает. Да даже если помешает, Сережу это ни капли не смущает. Противник либо получит по роже и со звуком хрустящих позвоночников отправится на свет иной, либо же сам программист встретит свою смерть. Разумовский принял оба исхода. Возможно, в аду вновь встретиться с Волковым окажется проще. Жизнь без Олега не имеет смысла. Но в здании никого не оказывается. Борис действительно хорошо постарался. Коридоры усыпаны трупами охранников. Подошва брендовых кроссовок пачкается в чужой крови. Это все сейчас не важно. Не важен и интерьер дома, который в любой другой ситуации завоевал внимание Сергея. В этой ситуации важно только одно-найти Олега. Живым или мертвым. В одной из миллиона комнат особенно сильно пахнет кровью. Даже успевший привыкнуть к этому запаху, Разумовский морщится и прикрывает нижнюю часть лица рукавом. Комнатой назвать это помещение сложно. Скорее связующее звено меж ними. Белая лестница с резными периллами кажется сделана из мрамора. Блеклые стены украшены античными картинами. У хозяйки дома явно есть вкус. Мужчина хмыкает и осматривается вокруг. На холодном полу из дорогущего дуба лежат несколько безжизненных тел. Среди безликой серо-синей служебной формы выделяется лишь одна. Военная, желто-зеленая. Тело обдает еще одна волна колючей дрожи. Свободолюбивый и вечно гордый Сергей Разумовский падает на израненные колени. Руки трясутся, но он борется с тремором, касаясь плеча Олега. -Волч..Волче…-рыжий переворачивает мужчину на спину и укладывает головой к себе на колени, судорожно зарывается в темные волосы ладонью,-ты не можешь меня бросить. Помнишь, ты обещал. Клялся умереть со мной в один день. Ты же всегда исполняешь свои обещания, Олеж. Сухие и обкусанные губы касаются еще теплой кожи на лбу, оставляя невесомые поцелуи. По подбородку ползет хрустальная слеза, впитываясь в воротник водолазки на шее. Взгляд васильковых глаз ползет по накаченному телу обтянутое камуфляжной грубой тканью. В районе бедра уже расползлась кровавая лужа. И как же Сергею хотелось, чтобы она была единственной. Но их оказывается еще две. Одна на здоровом до этого вечера плече, а другая внизу живота, в критической близости с древним венецианским шрамом. Он точно это знает. Выучил расположение каждого. А еще знает, что в этот раз стрелял не он. Но виноват в случившемся все равно он. Он-Сергей Разумовский, который не способен прожить ни одного дня, не впутавшись в какое-то сущее дерьмо. Он снова подверг Олега смертельной опасности. Сережа вытирает слезы с лица плечом, рассматривает фиолетово-красные синяки от удушья на Волчьей шее. Пальцы касаются гематом, оглаживают с такой трепетной нежностью и задерживаются на сонной артерии, зажимая под подушечкой большого пальца. -Сука, ты живой!-под пальцем стучит кровь, медленно, редко, но все еще стучит. Сережа еле сдерживает себя от того, чтобы крепко обнять лежащего Волкова. -Сергей! Вы совсем рассудок потеряли?–В помещение врывается запыхавшаяся Макарова в компании подружки Томы, стягивая с лица маску чумного доктора. -Это вы рассудок потеряли, если решили бросить своего умирать. Он еще жив, нам нужно в больницу,-выпаливает Разумовский, оборачивая голову на вошедших и недовольных девушек. Лера опускается на колени рядом, еще раз перепроверяет пульс и с перепуганными глазами принимается отрывать куски формы с рукавов, накладывая импровизированные повязки, перекрывая ранения. Врач все таки должен помогать нуждающимся. Максу помочь в должной степени не получилось. Но Волков и для нее был не просто напарником. Олег стал наставником, тренером и просто хорошим человеком в её жизни.

***

В больнице неприятно пахнет лекарствами, дезинфицирующими средствами и стерильностью. По ушам бьет пищащий звук пульсометра. Сорок ударов в минуту. «Состояние стабильное, скоро пойдет на поправку. Он видимо неубиваемый, раз столько пуль пережил.» Разумовский раз разом прокручивает слова хирурга в мыслях, сидя на краю больничной койке в ногах Олега. Сил плакать больше не осталось. —Волч, слышишь меня? Знаю, ты все всегда слышишь. Давай просыпайся уже, поедем домой, соберем вещи и свалим из этой страны куда подальше…Не место нам тут,—бледные руки, на которых ещё красуются веснушки от холодного Питерского солнца гладят по голени, щиколотке и щекочут подушечки пальцев на ногах,—Помнишь как ты первый раз в больницу попал? Ты тогда в детдоме в драку полез за меня, а тебе эти ублюдки ребро сломали. Я тогда, помню, сидел плакал у кровати твоей. Меня медсестры выгоняли из палаты, почти за руки хватали. А я им кричу: «Нет, я не брошу Олега! Я должен быть рядом, он испугается когда очнется, а меня не будет рядом!». Цеплялся за стены, когда охрана выталкивать начала. А потом в доме к тебе в комнату пробрался, утащил подушку твою и на ней спал. Утром как глаза открыл, вместо уроков к тебе в больницу бежал. Серёжа тепло улыбается и вновь смотрит в расслабленное лицо Олега. Тот размерно дышит и, кажется, впервые за много лет по настоящему отдыхает. —Олеж, а помнишь как мы впервые поцеловались? Нам по четырнадцать было. В школе тогда новогоднюю дискотеку устроили, а девочки из десятого класса пиво дешевое притащили. Ты у них бутылку украл и мы выпили её в туалете на третьем этаже. А потом мне так обниматься захотелось..И ты мне снова не отказал. Обнял, погладил. Я даже не смог совладать с собой, чтоб не коснуться твоих губ. И сейчас хочу, милый, но нельзя. Когда ты очнешься, так хочется на тебя наорать, послать ко всем чертям собачим за такие выходки, а потом прижать к стене и.. Дыхание замирает. Перед глазами снова появляется пелена. Разумовский вытирает лицо ладонью и пересаживается на стул, стоящий возле кровати. Бережно берет Волкова за руку, перебирая грубые пальцы. —Но я тебя никогда не смогу бросить, даже если захочу. Ты не бросил меня даже после Венеции. Закрыл в подвале этом..но зато выходил. А я тебя снова подставил. Пиздец какой.. Он тяжело вздыхает, плечи мелко подрагивают от подувшего из окна ветра. Стены больничной палаты неприятно давят своим присутствием. До безумия хочется оказаться в их квартире. Но Разумовский знает, что не вынесет там больше ни минуты без присутствия Олега. —Ты не против, если я тебя чуть-чуть подвину?—Сережа тихо смеётся, вставая с твердого стула и чуть смещая тяжелые ноги любимого в сторону. Стараясь сжаться как можно сильнее, рыжий укладывается рядом, упираясь лбом в Олегово плечо. С ним до головокружения тепло и спокойно. На тело обрушивается усталость, копившаяся все эти дни. Рыжеватые ресницы дрожат, а веки все таки закрываются, уступая место спокойному, глубокому сну. Что-то теплое массирует кожу головы, с особым трепетом перебирая пряди, пылающие огнём от полуденного солнца. Под ухом стучит сердце, полное нежности и искренней любви. Этот момент кажется настолько правильным, что Серёжа сначала даже не понимает, что произошло. Он резко распахивает веки, поднимая взгляд наверх. Оттуда смотрят два карих, как горький шоколад, глаза. —Не хотел тебя будить,—хрипит Олег, растягивая губы в слабой улыбке. Разумовский не думая, обнимает его за шею, прижимая как можно ближе к себе. —Ты так напугал меня, Волч. Я уже думал, что ты не оклемаешься. Волков тихо сипит от появившихся в теле болевых ощущений из-за свежих ран, но Сережу не отталкивает. Гладит по руке, насколько это позволяют катетеры. —Как же я, и не оклемаюсь?—он тихо смеётся и тут же заходится сухим кашлем. Всю следующую неделю они проводят в больнице вместе. Никто не волнуется о Зазеркалье, зарождающейся мафии, Рубинштейне и о прочих делах, которые не давали жить до этого. Олега наконец выписывают и они оказываются дома.

***

Следующие три дня проходят однообразно. Утром перевязка, днём Серёжа разрабатывает приложение кому-то на заказ, а Олег смотрит программы про какаду. Вечером совместный просмотр комедий и мелодрам под звуки поцелуев. Но кое-что не дает покоя бурному разуму. Программист заваливается в гостиную, щурится от солнца и становится перед супругом. —Вечером мы улетаем. Нужно собирать вещи,—он выдыхает так тяжело, будто скидывая с плеч груз весом в тонну. —Куда?— Олег хмурится и встает с уютного дивана. Он то готов сорваться прямо сейчас, но.. —Я много думал над этим..В Питере стало слишком опасно для нас, да и искать тут больше нечего. Увидев твое еле живое тело во второй раз…—глубокий вдох,—ты не переживешь такое в третий раз. А здесь мне в любую секунду может вселиться в голову какой-то тип и управлять моим телом. Знаем, проходили. Больше не хочется. Нам нужна спокойная жизнь. Улетим в Швейцарию и начнём жить спокойную жизнь. Ту, которую заслуживаем,—становится ещё легче. Больше ничего не грызет изнутри и отзывается приятной негой по телу. —С тобой даже в Зимбабве, Серый.

***

«Начинается посадка на рейс номер сорок семь в Швейцарию. Пожалуйста, подготовьте свой посадочный талон и документ, удостоверяющий личность, перед посадкой» Приятный женский голос звучит из колонок под потолком. Сергей в последний раз засматривается в панорамные окна аэропорта, мысленно прощаясь с любимым Санкт-Петербургом. Станет ли он таким, как был двадцать лет назад? Вернется ли та безмятежность дней? Вряд ли. Александр Каргин и Виктор Вольф поднимаются по авиационному трапу и занимают свои места в бизнес классе. Привычка жить на роскошную ногу никуда не денется уж точно. Женева встречает тёплым ветром и свежим воздухом. —Добро пожаловать, Виктор Вольф,—тихо усмехается Серёжа, заправляя выбившуюся из хвоста прядку за ухо. —И вам welcome, Александр. Куда дальше?—он отпускает ручку чемодана, устраивая освободившуюся руку на талии возлюбленного, чуть сжимая фиолетовый драп. —Домой. В наш новый дом. Самый красивый выбирал,—смеется звонко, выхватывая чемодан и устремляясь к стоящему на парковке каршерингу и оплачивая его с телефона. Олег никогда не усомнится в его эстетическом вкусе. Даже отель на одну ночь Серёжа выбирает скрупулезно. Дорога до О-вива занимает чуть больше двадцати минут. Женева сама по себе небольшая и до безумия уютная. Река Рона, находящаяся в семи минутах ходьбы от жилища, украшает собой вид из окна. —Необычно…—тихо роняет Вольф, осматривая фасад здания. Домик сам по себе небольшой. Белоснежные стены, украшенные резными оконными рамами, покатая крыша с охристо-коричневой черепицей. Большой участок с зелёной травой и бассейном. Невозможно хорошо. —Ты превзошел сам себя. А как же барокко и статуи эпохи возрождения? Серёжа тихо прыскает себе под нос, устремляясь к дверям под цвет крыши, и отпирая их комбинацией кода. Перед дверью лежит коврик, с приветливой надписью “Welcome to home” —Минимализм, детка. Картины лучше сам навешаю. Щелчок и в коридоре загорается приятный теплый свет, открывая взгляду и интерьер дома. —Ты хотел сказать, что я буду стоять и сверлить, а ты командовать?—смеется Олег,скидывая с ног обувь и стаскивая верхнюю одежду. Оба проходя дальше, сразу же находя спальню. Стены цвета слоновой кости визуально расширяют пространство. Около окна стоит большая кровать с бежевым одеялом. Справа и слева небольшие тумбочки для телефонов, зарядок и прочей мелкой шушеры. Большой цветок, украшающий угол рядом с громоздким комодом и зеркалом. —Как же это круто. Не думал, что мне такое зайдёт.—рыжий смеётся и, бросая чемодан у двери, с разбега падает на кровать, тут же утопая в мягком матрасе. —Я больше никогда не встану с этого места. Олег с теплой улыбкой подходит ближе и нависает сверху. —Действительно мягкая. Думаю, стоит опробовать? Голубые глаза щурятся со смесью хитрости и любопытства, ощущаясь приятным теплом внизу живота. Разумовский тянет руки, цепляясь за такую родную шею и впечатывается в губы. Брюнет откликается с той же страстью, будто только вернулся из армии. Сминает сухие губы, слегка покусывает и изучает. Изучает полость рта так, будто за несколько часов в ней что-то кардинально изменилось. Проводит рукой по худому телу, обтянутое черной водолазкой. Спускается ниже, одаряя лаской бедра и возвращается обратно. Серёжа сдавленно мычит в поцелуй и нехотя отрывается. —Ложись, тебе ещё нельзя напрягаться.—Он ласково давит на плечи, отстраняя от себя. И как только Олег ложится, сам усаживается ему на ноги, придерживаясь на коленях, чтобы не надавить. Волкову, кажется, стало слишком тяжело дышать. Не от веса чужого тела, а от ощущений, от которых воздух выбивается из легких, и толпы мурашек пробегают по телу, завязывая тугой узел внизу живота. Сережа наклоняется ниже, худыми пальцами расстегивая пуговицы на рубашке, прикасаясь к теплой коже так ласково, будто тот создан из самого хрупкого фарфора. Олег отвечает хриплым вздохом и рукой, которая ложится на ягодицу, обтянутую черной джинсой. Внутри рыжей головы что-то мгновенно щелкает, срывая тормоза. Он жмется ближе, расстегивает мешающую рубашку и покрывает накаченный торс влажными, звонкими поцелуями и редкими укусами. Около синяков расцветают собственнические метки Разумовского. И Олегу до безумия хорошо. Хочется большего, и чтобы этот момент никогда не кончался одновременно. Серёжа сдается первым, отстраняясь и снимая с себя водолазку, расстегивает ширинку на брюках лежащего супруга и безжалостно снимает и их. —Сеерый..—Олег гулко мычит, тянется к Сережиным рукам, желая схватить и никогда не отпускать. Но тот не дает. Лишь тихо усмехается и опускается между Волковых ног. Голубые глаза осматривают его полностью, запоминая каждый изгиб и вдох уже в миллиардный раз. Разум заплывает волной удовольствия. Серёжа, словно кот, ластится к чужим бедрам, оставляет легкие поцелуи на ляжках и трется щекой о выпирающий через нижнее белье член. Олег мычит, стонет, впервые за долгое время позволяет себе отпустить контроль и по-настоящему наслаждаться. С Серым по-другому нельзя. Он проходится языком по ткани, широко, ужасно влажно, вызывая крупную дрожь в теле. И только потом снимает боксеры, безжалостно выкидывая их в угол спальни. —А я боялся, что из-за твоих таблеток, опять ничего не получится. А ты живее всех живых,—смеется Серёжа, проводя пальцами по всей длине Олегового члена, размазывая предэякулят. Олег не отвечает, отворачивает голову, мычит и запускает ладонь в огненные волосы, притягивая супруга к возбужденной плоти. Тот прыскает от такой наглости, но не протестует. Наоборот, широко открывает рот, вбирая в рот ярко-розовую головку и втягивает в щеки. Волкова будто бьет током, он слегла выгибается в спине, сминает рыжие пряди в пальцах и насаживает глубже. В уголках голубых глаз проявляются слезы, но он даже не пытается обратить на них внимание. Принимает в горло, почти утыкаясь носом в курчавые темные волосы на лобке. И поднимается выше, практически выпуская из губ, но лишь для того, чтобы снова опуститься. Внутренний лис ликует, практически мурчит, понимая, что Олег готов кончить прямо сейчас. От одного минета. И его даже не хочется мучить. Наоборот, хочется подарить этот момент наслаждения, дать раствориться в желанной неге. Разумовский делает еще пару движений головой, прежде чем вытащить член изо рта. Помогает себе рукой и дает чужому горячему семени прыснуть на собственное лицо. Самым похабным образом слизывает сперму с уголка губ и расплывается в широченной улыбке. -Я так люблю тебя, Волче. Шепчет Сережа в сухие от частого дыхания губы. И накрывает их долгожданным, полным нежности поцелуем.