Корми своих демонов по расписанию

А что до меня: я давно обречён, и мы обручены.

- Pyrokinesis (Корми своих демонов по расписанию).

Царит прекрасный погожий денёк, когда это начинается. До конкретного момента Ацуши не может сказать, чем именно является это «это», но в последний раз нечто подобное он чувствовал в тот день, когда страница Книги переписала реальность, и весь мир сошёл с ума. Он до последнего пытается успокоить себя тем фактом, что всё хорошо: враги повержены, Достоевский уничтожен, всё вернулось на круги своя, и нет ни единой причины для беспокойства. Но оно терзает его, это беспокойство. Глубокое, навязчивое, оно заставляет зверя внутри топорщить шерсть на загривке. Так продолжается весь день. Работа в офисе проходит мирно, обеденный перерыв наполнен легкомысленными разговорами с Кёкой о планах на выходные, телефоны молчат, никаких городских сирен и за окнами светит яркое тёплое солнце. Лето входит в свои права, город зеленеет, толпы людей полны улыбок и смеха. В целом, как Ацуши ни косился весь день тут и там по сторонам, потирая грудную клетку, будто это успокоит зверя внутри, а так и не нашёл ни единой причины для терзающей его тревоги. Вот только она так никуда и не исчезла, даже когда рабочий день подошёл к концу, и солнце начало неторопливо спускаться к заалевшему горизонту. - Ты странно ведёшь себя, Ацуши-кун, - замечает Дазай, наконец-то перестав сетовать на официантку, что накануне пролила сок на его отсутствующий в настоящем на теле жилет, и склоняет голову к плечу. - Всё хорошо? Ацуши неопределённо пожимает плечами, хмуря брови и то и дело окидывая цепким взглядом окрестности. Ему кажется, что вот-вот что-то произойдёт, что-то плохое, но что? Они с Дазаем возвращаются в общежитие привычным маршрутом. Вокруг есть люди, но он не заметил никого подозрительного. Атмосфера царит спокойная. Никто не смотрит на них дважды. Возможно, по той причине, что этим вечером Дазай не пристаёт к мимопроходящим женщинам с глупыми предложениями. И да, это могло бы показаться странным, но Дазай отсутствовал весь день из-за поездки с Рампо на другой конец Йокогамы по какому-то мелкому бытовому делу, так что, вероятно, просто весь его запал к этому часу пропал. - Что-то не так, - наконец, не выдерживает и негромко говорит Ацуши. Ему не хотелось говорить никому о своём ощущении, потому что оно вполне могло оказаться безосновательным отголоском его истрёпанных всеми предыдущими событиями и битвами нервов, однако Дазай не Кёка, не Куникида и не все остальные. Пусты тревоги Ацуши или нет, нет никого лучше Дазая, чтобы провести оценку. Ему и никому другому Ацуши доверяет даже больше, чем самому себе. Дазай всегда был рядом с ним, всегда поддерживал, всегда направлял, так что ему рассказать не неловко и не стыдно на тот случай, если тревоги Ацуши окажутся нелепы. Вот только нелепыми они не оказываются и не потому, что так говорит Дазай. Нет, Дазай не успел и слова вымолвить, лишь перевёл на Ацуши изучающий взгляд, когда дорога завернула к перекошенному старому забору и вечно скрипящей калитке, ведущей на задний двор общежития ВДА. Доказательства своим ощущениям Ацуши получает, потому что там, возле этой самой калитки, в тени старого рассохшегося дуба, прислонившись спиной к его потрескавшемуся стволу, стоит Акутагава. И вроде бы ничего необычного, даже если по окончании всех перипетий Портовая мафия выбрала вновь держаться ото всех в стороне и, особенно, в стороне от ВДА по причине своей по большей части незаконной деятельности. Вот только и без того обычно бледное и измождённое лицо Акутагавы будто покрыто мелом, синяки под его глазами почти чёрные, а глаза такие дикие, что Ацуши мгновенно вспоминает все моменты, когда он бросался на него, крича, рыча и брызжа слюной от ярости и злобы. Ещё одним доказательством того, что что-то таки произошло, является тот факт, что Акутагава напрочь игнорирует присутствие Ацуши. Обычно он хотя бы одаривает его извечно презрительным взглядом, но в этот раз всё его внимание приковано к Дазаю, взгляд которого мгновенно сканирует его с ног до головы и темнеет так, как Ацуши ещё никогда не видел. Он давно заметил, что глаза Дазая способны передавать его истинные эмоции в обход улыбок и наигранных слёз, даже если не понимал, что таится на дне коньячной бездны, однако такого выражения он ещё никогда не заставал. И тем более жутко ему стало от этого взгляда, когда он услышал тихое, вкрадчивое, неимоверно острое: - Что случилось. Не вопрос и не утверждение, но что-то между. Тонкий акцент на каждом слове и едва заметная заминка между ними, и непонятное будто предупреждение во всём этом, и что-то такое в тоне, будто возможные ответы Дазаю уже известны, не нравятся ему, и в его голове закружились ворохом всевозможные планы последующих действий. В этот момент Акутагава наконец-то удосуживается бросить на Ацуши мимолётный взгляд, но лучше бы он этого не делал. Стать пусть и ненадолго, но целью этого лихорадочного взгляда ужасно. Не потому что Ацуши боится Акутагаву и не потому, что тот хочет напугать его, а потому что во взгляде этом мелькает проблеск затаённого страха. Ацуши никогда бы не подумал, что Акутагава способен чувствовать что-то подобное, да ещё и так глубоко, но это то, что есть. Хотя, конечно, в отличие от него для Дазая это не является чем-то новым. Только лучше от этого не становится, потому что Дазай знает Акутагаву, просмотрел его насквозь во времена нахождения в мафии, и от той ледяной маски, что появляется на его холёном лице, у Ацуши мороз начинает ползти по коже. «Палач Портовой мафии. Палач, палач, палач», - начинает жужжать в его голове заевшей пластинкой под гулкий рык захлеставшего хвостом зверя внутри. Потому что это именно то, что Ацуши видит, пока бегает взглядом по застывшему лицу Дазая, который что-то узнал, что-то понял по поведению Акутагавы, по этому его мимолётному взгляду. Предчувствие, что терзало его весь день, оправдалось. Что-то случилось и достаточно серьёзное для того, чтобы Акутагава пришёл к Дазаю; и чтобы Дазай вдруг начал выглядеть так. Конечно, Ацуши слышал все эти слухи, слышал шёпот и слышал откровенные речи Акутагавы, Хигучи, Кёки и многих других о том, какой Дазай якобы на самом деле. Он слышал о жестокости, о хладнокровности, о бессердечности, но всё это всегда казалось ему пустым и далёким. Дазай, которого он знал, не был таким. Он был взбалмошным самодуром со странными пристрастиями и привычками, всегда готовый выслушать и поддержать, направить на верный путь. Он не был безоговорочно добрым, но был мягким, защитным и даже отчасти оберегающим. Увидеть его таким странно; страшно. Кажется, что на знакомого Ацуши человека нацепили уродливую маску, и маска эта... Она отвратительна. - Где это произошло? - вдруг спрашивает Дазай. - Префектура Нагано, - отрывисто отвечает Акутагава. - Конкретнее, - прищуривается Дазай, выглядя так, будто хочет... Ацуши и сам не знает, чего именно. Как будто Дазай хочет ударить Акутагаву за отсутствие мгновенного и крайне подробного отчёта и едва сдерживается. Но почему? И что это за вопрос без контекста? И почему Акутагава ответил так, будто понял? И почему он продолжает бросать на Ацуши косые взгляды? И почему Дазай вдруг тоже перевёл свой - ледяной, острый, тяжёлый, такой тяжёлый - взгляд на него? - Ацуши-кун, боюсь, нам придётся расстаться здесь. Это внутренние дела мафии, и я не думаю, что ты хочешь знать, - говорит Дазай, одаривая его насквозь фальшивой в своей мягкости улыбкой. Маска его лица из-за этого искажается только больше, становится ещё уродливей. Человеческая голова будто обратилась фарфоровой кукольной. Работа детальная и красивая, только тени на резных скулах кривые, улыбка сладкая до гнили, а глаза пустые, как дула пистолетов. Будь перед ним кто-то другой, Ацуши ждал бы ножа в живот в желании устранить ненужного свидетеля случившегося разговора. Но это Дазай, привычный и ставший отчасти родным Дазай-сан, его наставник и коллега, и Ацуши не нравятся эти перемены. Да, они пугают его до чёртиков, но он уже не раз замечал, как Дазай едва уловимо меняется, когда рядом оказывается кто-то из мафии. Они будто пятнают его чистый лик своей грязной тенью. - Не хочу, - соглашается Ацуши; сжимает кулаки и вздёргивает подбородок. - Но, если что-то случилось, я хочу помочь. - Не лезь, джинко, - отрывисто бросает Акутагава, бросая на него полный давно знакомой ярости взгляд. - Ты не часть нашего мира. - Дазай-сан тоже, - в тон отвечает Ацуши, пронзая его резким взглядом. - Я не отпущу его одного с тобой непонятно куда непонятно зачем. Если Дазай-сан пойдёт, я тоже. Акутагава открывает рот, чтобы что-то сказать, но его останавливает властный взмах руки. Ацуши не знает, откуда взялась эта ассоциация, ведь Дазай не раз размахивал перед ним и остальными своими длинными лапшевидными, как называет их Куникида, руками, однако на этот раз в этом жесте есть неясная угроза. Как будто, если Акутагава продолжит перебранку, ему не поздоровится. Как будто, если Ацуши не замолчит, его тоже очень быстро настигнут последствия. Губы поджимаются сами собой, будто молнию сумки закрыли. Глядя на Дазая, что смотрит на него, но будто и сквозь, Ацуши дожидается его следующих слов с бьющимся где-то в горле сердцем; и не может сдержать шумного облегчённого вздоха, когда спустя несколько секунд слышит: - Хорошо. Но всё, что ты услышишь и увидишь, останется между нами, Ацу-тян. Это будет наш маленький секрет. Такие простые слова, такая простая просьба, но Ацуши чувствует озноб. Слащавое сокращение его имени, растянувшиеся в улыбке губы, прижатый к ним в жесте «тс-с-с» палец и абсолютно пустой сверлящий взгляд порождают в нём гадкое ощущение, будто он только что сделал шаг навстречу зловонному болоту. - Где это произошло? - повторяет свой вопрос Дазай, резко отворачиваясь и начиная идти дальше по дороге, мимо территории общежития и в бок, в сторону пустыря. - Префектура Нагано, - всё так же отрывисто повторяет и Акутагава, мгновенно устремляясь за ним; только на этот раз он продолжает, и информация эта явно не для посторонних ушей. - Начали возникать проблемы с переправкой груза по Тенрю. Все, кто был послан расследовать происходящее, бесследно исчезли. По слухам, там объявилась организация, решившая присвоить пути по Тенрю и склады в Анане себе. Чуя-сан вызвался расследовать это дело. Он отбыл неделю назад, поддерживая связь с Хироцу-саном. Однако три дня назад мы выяснили, что последние сообщения были умело подделаны. Наши люди с точки в Кадошиме прибыли туда, как только смогли. Сопровождающие Чую-сана были убиты. Сам он бесследно исчез. - Так уж и бесследно? - спрашивает Дазай, виляя с дороги в сторону неприметной полуразрушенной постройки в углу пустыря. - На месте не было ничего найдено, но Мори-доно после личного осмотра привезённых тел тут же отправил меня к вам, - отвечает Акутагава, идя за Дазаем след в след. - Он просил передать вам только одно: «N». В экшн-фильме в этот момент налетел бы пригнавший чёрные тучи ветер, раздался грохочущий шелест крон деревьев и под вспышки молний грянул бы первый гром. По асфальту застучали бы капли дождя, всё вокруг окрасилось бы серым, и лицо главного героя скрыли бы зародившиеся в сумраке тени. Но они не в фильме, и над головой всё ещё ясное золотистое небо. Только это явно не имеет никакого значения. Ацуши совершенно ничего не понял из чужого диалога и уж точно не понял, что значит это странное «N» - как и Акутагава, если судить по неуверенности в его голосе - но когда Дазай застывает и резко оборачивается к врезавшемуся в него из-за этого Акутагаве, Ацуши невольно отшатывается. Потому что Дазай точно понял, что означает это «N». На его лицо - на маску на его лице - страшно смотреть.

***

Это место почти не изменилось за пролетевшие годы. Да и могло ли оно после той битвы, что состоялась на территории этого леса между Верленом и Чуей? Вряд ли. К тому же, тогда Министерство не было замешано. У них ещё не было всех этих дорогих игрушек по контролю за всплесками эсперальных сил. Это уже куда позже Анго залез в тайные архивы Порта и вызнал о том, что тогда произошло. Вот только координаты этого места нигде не упоминались из соображений безопасности, а потому люди Министерства так и не шагнули на эти земли, загребая своими бесконечно длинными и жадными руками оставшиеся данные, материалы и образцы. «Нужно было уничтожить здесь всё подчистую», - думает Дазай, пока петляет между деревьев, ориентируясь по припорошенной мхом и новой травой разрухе вокруг и огням вышек Йокогамы вдали. Нужно было, но ни у кого не было на это ни сил, ни времени. Мори нужно было утрясти международный конфликт между эсперами, сама мафия в целом была сосредоточена на многочисленных внутренних похоронах, а Дазай был приставлен сторожем к Чуе, который после всех пережитых пыток и первого открытия Врат был заперт в частной клинике за городом, где у Мори были куплены все и всё. Это помимо того, что все мысли Дазая на тот момент помимо Арахабаки занимал запертый в подполье штаба Порта Верлен, мотивы и возможные выходки которого нужно было ещё предсказать и изучить. Полуразрушенная лаборатория N отошла на второй план и в его мыслях, и в мыслях Мори. В конце концов, во время всей той суматохи с Адамом Дазай успел убедиться, что никаких генетических материалов Чуи и других тайных клонов там нет. Тогда казалось, что этого достаточно. Как оказалось, нет. - Что это такое? - растерянно и отчасти с тревогой спрашивает Ацуши, когда они наконец-то достигают цели. Он всю дорогу звучит так: растерянно и тревожно. Его можно понять. После появления Акутагавы они все отправились тайным подземным туннелем в штаб Порта, где их уже дожидались Мори, Хироцу и готовящиеся к бою отряды поддержки; где их ждала полная ледяной ярости и мечтающая уничтожить похитителей Чуи Коё; где их ждал мигающий красными огнями на чёрных боках корпуса вертолёт. Непонятные разговоры, кодовые фразы, общение жестами, взглядами и обрывками фраз: разумеется, Ацуши ничего этого так и не сумел понять. Всё, что он смог уловить, это что Накахара Чуя был похищен, и они собираются его вернуть. Никто не объяснил ему, почему все истекают обещанием боли и ненавистью. Никто не объяснил ему, что такого страшного в похитителях, что все демоны Порта были готовы отправиться на охоту. - Это наш чёрный вход, - отвечает Дазай; указывает подбородком вниз. - Нам прямо туда. - Что? - панически вскрикивает Ацуши. И это Дазай тоже может понять. В конце концов, огромная яма в земле с торчащими тут и там бетонными обломками и стальными штырями может показаться пугающей, особенно в подкравшейся поздневечерней темноте. Она выглядит разломом пропасти, бездонной дырой, из которой не способно выбраться ничто живое. Что ж, символичное ощущение, ведь и проделана она была в некотором смысле неживым. Дазай помнит эту картину изнутри так, будто это было вчера: огромный циркулярный туннель, что за доли секунды пробил себе путь наверх на десяток уровней с глубокого подземного сооружения, оканчиваясь далёким кружком закатного неба. Сила Верлена ужасала. Всех, кроме Дазая, разумеется. Он всегда знал: Чуя намного сильнее. Чуя. Всю дорогу до этого места Дазай старался не задерживаться на мыслях о нём, чтобы не терять концентрацию. Узнай кто, рассмеялись бы, ведь чтобы Дазай и потерял фокус? Правда в том, что из-за Чуи он не раз терял куда больше, чем умение ясно мыслить. Его могло отвлечь восхищение силой Чуи. Его могло отвлечь волнение за него. Его могло отвлечь раздражение на него. Его могло... Что ж, пока в делах Дазая замешан Чуя, всегда могло случиться всё, что угодно. В конце концов, именно из-за Чуи Дазай пошёл на сделку с Мори, когда Достоевский был окончательно уничтожен, вампиры исчезли, и хаос обратился в пыль. - Как мы это сделаем? - спрашивает стоящий по другую руку от него Акутагава, явно едва сдерживающийся от того, чтобы оставить всех позади, бросившись вперёд. Но он остаётся на месте. Ждёт команды. Хорошо. Щенок наконец-то вырос и знает лучше. - Неторопливо. Планомерно. Методично, - отстранённо отвечает Дазай, видя уже не яму в земле перед своими глазами, а бесконечные распечатки внутренних планов постройки, которые в своё время скачал «на всякий случай»; вот и пригодились. - Мы спускаемся здесь и продвигаемся вперёд до тех пор, пока не найдём признаки активности. Они сами уничтожили тогда источники электроэнергии во всём корпусе, за исключением восьмого эвакуационного пути. Во время стычки Верлена и Чуи все запасные электрогенераторы внизу тоже были уничтожены. Мы будем продвигаться в темноте. - Кто такой Верлен? - снова подаёт голос Ацуши; тихий, дрогнувший, неуверенный голос. - Старший брат Чуи, - отвечает Дазай после секундного раздумья; а затем делает шаг вперёд и падает вниз.

***

Грохот. Дрожь в земле. Рёв сирен. Красные лампы эвакуационного пути загораются и гаснут, раз за разом ослепляя в пыльной темноте лабиринта подземных коридоров. Слышатся крики. Звенят пулемётные очереди. Пахнет мокрым бетоном, хлоркой, порохом, гарью и кровью. Кто-то выскакивает поперёк пути из бокового коридора. Алый отблеск света искрит на когтях. Алая лента крови из рассечённого горла взметается в воздухе. Тело падает с гулким стуком под звуки задыхающегося захлёбывания. Ацуши слышит это как сквозь толщу воды. Он уже далеко от этого тела. Он уже далеко от всех других тел, что оставил за своей спиной. Покрытый грязью, потом и кровью, он несётся вперёд помесью человека и зверя, и мех на его лапах давно утратил свой истинный цвет; как утратила свой истинный цвет и его совесть. Когда Дазай упал в пропасть, Ацуши был в ужасе. Он ринулся за ним без раздумий, без плана относительно спасения, надеясь лишь на свою звериную скорость и крепость торчащих тут и там обломков, но ничего этого не понадобилось: ни его скорость, ни его спасение. Когда он спустился, Акутагава уже был там, стоя подле абсолютно невредимого Дазая, но глядя при этом вверх; туда, куда лентой уносился его «Расёмон», по которому вниз ловко спускались, соскальзывая, как по тросу, бойцы из группы поддержки. Всего несколько минут, и все они тоже были внизу. Всего несколько минут, и мир Ацуши раскололся на части. - Мне всё равно, кто попадётся вам на пути, - сказал Дазай, непонятными жестами пальцев деля группу поддержки на несколько и задавая им разные направления в стороны виднеющихся тут и там проёмов. - Это может быть охрана, могут быть учёные, могут быть уборщики, могут быть местные повара или мальчики на побегушках. Даже если это будут дети, приказ остаётся прежним: стрелять на поражение. К тому моменту, как мы закончим, никто не должен остаться в живых. - Что? - просипел Ацуши, глядя на него широко распахнутыми в неверии и ужасе глазами. - Будет выполнено, Дазай-доно, - рявкнули разом все присутствующие, прежде чем разойтись в заданных им направлениях. - Мы пойдём по главному тоннелю? - спросил Акутагава, нервно переминаясь с ноги на ногу и явно едва удерживаясь от того, чтобы рвануть вперёд. - Да, - кивнул Дазай, роясь в карманах плаща. - Мы выйдем по нему к старому центру управления. Если повезёт, я смогу найти хоть один запасной генератор и включить компьютеры. Если нет, мы пойдём в восточном направлении. По моим предположениям, именно там должен быть проход в новое крыло лаборатории. Там мы... - Дазай-сан! - не выдержав, прервал его Ацуши, подбегая и хватая за запястье. - Вы не можете быть серьёзны! Вы хотите убить всех этих людей? Даже детей, если они попадутся? О чём вы думаете?! Мы должны просто спасти Чую-сана и... Цепкая хватка ледяных пальцев на загривке - Ацуши никогда не забудет это ощущение. Это не было жестом поддержки и не было попыткой успокоить. Пальцы Дазая вцепились в его загривок, как впивался туда же металл ошейника, на который его сажали в приюте. Взгляд, которым Дазай пригвоздил его к месту, ощущался настоящим гвоздём, что вонзился в само его существо. Впрочем, нет, то был не взгляд. То была способность Дазая. Никогда раньше «Исповедь» не ощущалась для Ацуши чем-то кроме прохлады освобождения от безумства сидящего внутри зверя, однако в этот раз она накинулась на него невидимым хищником, впилась клыками в само его естество, окутала могильным холодом, от которого перехватило дыхание. - А теперь слушай меня внимательно, Ацуши-кун, - вкрадчиво начал Дазай, усиливая хватку и склоняясь к его лицу, заглядывая тёмными опасными глазами будто в самую душу, где цепь его способности обернулась вокруг шеи тигра и сдавила, удушая; подчиняя. - Я взял тебя с собой, потому что рассчитывал на твою полезность. Твои скорость, чутьё, регенерация и повышенная выносливость и являются этой полезностью. Здесь я - твой командир, и ты будешь подчиняться моим приказам. Я говорю бежать, и ты бежишь. Я говорю прыгать, и ты спрашиваешь, как высоко. Если я говорю убить, ты убиваешь. Не стоит переживать о последнем, - добавил он уже с привычной мягкой жуткой, жуткой, жуткой улыбкой. - Поверь, Ацуши-кун, даже если это будут дети: невинных здесь нет. Ацуши не согласен с этим, совсем не согласен. Дети не могут быть ни в чём виноваты. Он уверен, что и многие взрослые люди, что попались им на пути, тоже не были ни в чём виноваты. Не то чтобы Ацуши успел увидеть и понять много, пока проносился через эти подземелья, но не могут, просто не могут все эти люди быть виновны, причастны. Даже если в этих стенах творятся какие-то ужасы, знали наверняка не все и не все заслужили смерть. Да и заслужил ли кто-то из них смерть вообще? Кто Ацуши такой, чтобы решать? Кто... Кто Дазай такой, чтобы решать? Есть ведь Министерство, есть система и законы, есть правосудие. - Я верю в тебя, Ацуши-кун, - похлопал его напоследок по плечу Дазай. - Я знаю, ты меня не подведёшь. Он не сказал больше ничего и ничего не сделал; разве что снял свой привычный бежевый плащ, рассматривал его какое-то время, а после отбросил в сторону, как другой мог отбросить бесполезную грязную тряпку. Потом он достал пистолет, снял его с предохранителя и направился вперёд с абсолютно пустым лицом, с пустым взглядом. Лишь тень непонятного удовольствия мелькнула в его потемневших глазах, когда он увидел валяющийся в углу у пролома в стене не то штырь, не то кол с ржавой цепью и бурым остриём. Как будто эта вещь была знакома ему. Как будто воспоминания о том, как именно остриё стало бурым - кровь, от него несло застарелым запахом крови - принесло ему глубокое удовлетворение. После этого были темнота и тишина. Дазай и следующий за ним тенью Акутагава передвигались так тихо, что Ацуши порой казалось, он один посреди давящих стен. Обострённое обоняние и зрение помогали ему ориентироваться в пространстве, и всё же тьма вокруг, тяжёлые мысли и всё глубже проникающий в нутро страх не давали ему покоя. Во что он ввязался? Что собирается делать? Желая пойти с Дазаем, он думал, что окажет ему помощь и поддержку, как бывало не раз в прошлом, но это... Это отличалось от всего, что было раньше. Все эти вооружённые до зубов люди, как никогда серьёзный собранный Акутагава и впереди всех них сверлящий пустым взглядом всё вокруг Дазай: незнакомый, холодный, отчуждённый; пугающий. Ацуши хотел спросить, о многом. Почему похитили Чую-сана. Кто его похитил. Как Дазай узнал, где искать. Почему он так решителен и жесток в своих действиях. Кто такой Верлен. Старший брат Чуи-сана? Почему они никогда не слышали о нём и не видели его? Жив ли он ещё? И что это была за «стычка» между ним и Чуей-саном, что была пробита такая огромная дыра в земле? Чуя-сан уже бывал в этом месте? Было ли это и тогда похищение? Его брат стоял за этим? Или его брат пытался спасти его? Но почему тогда они дрались? И какое отношение ко всему этому имеет Дазай? И почему штаб мафии гудел ульем, когда они с Дазаем и Акутагавой прибыли туда? Все вокруг выглядели жаждущими крови. Все были напряжёнными и злыми и в самом деле походили на свору истекающих пеной готовых ринуться по следу бешеных псов. Конечно, пропал один из них, пропал один из Руководителей Исполнительного комитета, но такая жажда крови... Ацуши не понимал. Как оказалось время спустя, понимать ему и не нужно. Как Дазай и говорил, в конце концов, они вышли в просторную комнату с пыльной и частично покорёженной техникой, среди которой Акутагава смог найти помятый, но восприимчивый к реанимированию электрогенератор, тогда как Дазай смог отыскать такой же помятый, но вполне откликающийся на требование запуска компьютер. Ацуши понятия не имел, как в этом месте сохранилось хоть что-то рабочее. Акутагава, заметив его недоумение, фыркнул. - С доисторической техникой в вашем жалком офисе неудивительно, что ты не понимаешь, - сказал он, скрещивая руки на груди и блуждая взглядом по всем видимым входам и выходам под шелест беспокойного «Расёмона» у своих ног. - Подобные места всегда оборудованы по последнему слову техники, и материалы здесь самые лучшие. Не удивлюсь, если в стенах тоже припрятано что-нибудь с экраном и кнопками и до сих пор работает. - Хорошая мысль, Акутагава-кун, - встрял в их разговор Дазай, не отводя взгляда от загружающего какие-то данные пыльного экрана огромного стационарного компьютера с торчащим из него букетом проводов. - Предлагаю вам с Ацуши-куном осмотреться. Если найдёте что-то интересное, зови. Всё было не так, как ожидал Ацуши. Всё было сложно и запутано, и Дазай будто не был больше тем Дазаем, которого он всегда знал. Вместо этого перед ним был незнакомец. С тем же лицом, да, но всё в нём изменилось, будто вывернулось наизнанку, и от этого Ацуши было не по себе. Он понимал, что в среде мафии, скорее всего, нельзя показывать и проявлять слабость и есть свои шаблоны поведения и всего в этом духе, но там ведь были только они трое. Почему Дазай вёл себя так? Почему общался по большей части с Акутагавой, игнорируя Ацуши, будто это он был непостоянным вспыльчивым ревнивым дураком? Ацуши был уверен, что мог бы принести намного больше пользы, чем Акутагава, но вместо этого Дазай смотрел сквозь него и начисто игнорировал все вопросы, которые он осмеливался задавать. - Я не понимаю, - в какой-то момент в отчаянии пробормотал он, растирая лицо пыльными от ощупывания грязных стен на предмет тайников ладонями. - Тебе и не надо, - отозвался Акутагава, стоя в нескольких метрах от него и планомерно исследуя бетонные плиты «Расёмоном». - Тебя взяли не чтобы понимал, а чтобы помогал. - Как я могу помочь, если не понимаю, что происходит?! - вспылил Ацуши, разворачиваясь к нему лицом и сжимая кулаки. - Просто, - перевёл на него взгляд Акутагава; и настолько спокойный и отстранённый был этот взгляд на контрасте с предыдущим беснующимся огнём, что Ацуши невольно застыл в своём запале. - Тебе не нужно понимать или даже вообще знать, что происходит, чтобы выполнять приказы. Дазай-сан говорит, и ты делаешь. Не нужно думать и не нужно анализировать, спорить или что-то предлагать. Так работает иерархия. Так работает подчинение приказам. - Я не какая-то глупая собака, выполняющая команды, - огрызнулся Ацуши, бросая мимолётный взгляд на «Расёмон» на случай, если придётся уворачиваться от лезвия в боку. - Верно, - всё так же спокойно ответил Акутагава, отворачиваясь от него. - Ты всего лишь жалкий идиот, который до сих пор не понял, что выполняющая команды собака на деле умна. После этого Акутагава не проронил ни слова, а сам Ацуши не нашёл, что сказать ему в ответ. Они молча обследовали стены вокруг, но так ничего и не нашли. Куда быстрее успеха добился Дазай, сумев подключиться к каким-то внутренним системам и найти планы нового корпуса того, что оказалось обширными лабораториями. Ацуши не был уверен, что хочет знать, чем занимаются в этих лабораториях и почему именно в них привезли похищенного Чую, но был уверен, что всё равно узнает и скоро. - Итак, у нас есть точка на карте, - хлопнул в ладони Дазай с улыбкой, что не коснулась его глаз. - Обычно я бы сказал, что найти Чую легко, потому что нужно всего лишь идти в ту сторону, откуда доносится самый громкий шум, но на этот раз всё по-другому. На этот раз нам нужно идти в ту сторону, что дальше и тише остальных. - Разве главные лаборатории обычно не в центре? - спросил Акутагава, блуждая взглядом по запутанным схемам коридоров на открытом посреди экрана плане, в которых сам Ацуши не понял ровным счётом ничего. - Так и есть, но тут особый случай, - покачал головой Дазай, указывая на крайний блок корпуса в самой северной части здания. - Здесь. Хорошо укреплённая лаборатория с пятью запасными выходами, три из которых ведут к дороге, по которой можно добраться до железнодорожных путей у старого депо, один - на расчищенную площадку наверху в лесу, где может сесть вертолёт, а ещё один петляет по всей территории. Вероятно, они проложили рельсы, как в шахтах. Но вряд ли они для людей. Скорее, для техники. - Они могут... Вывезти Чую-сана? - спросил Акутагава с лёгкой заминкой, как будто не был уверен, стоит ли упоминать причину их присутствия в этом месте или это чревато последствиями. - Нет, - Дазай выпрямился и подобрал свой пистолет с пыльной столешницы. - Если Чуя заперт так, как я думаю - а это наверняка так - никуда они его не вывезут: установка слишком громоздкая и требует больших затрат электричества для питания. Всё, что нам нужно сделать: прийти туда и забрать его. Как только эти слова были произнесены, в кармане брюк Дазая ожила рация. Незнакомый Ацуши голос отчитался, что все заняли свои позиции. Разве были какие-то позиции? Ацуши думал, они идут вслепую. Неужели у Дазая был какой-то свой личный план? Как только Дазай услышал сообщение, его губы растянулись в жуткой неестественной улыбке, что мгновенно подтвердила эту мысль. Пальцы его свободной руки так быстро запорхали по клавиатуре, что их движения были едва заметны. А потом на экране выскочило какое-то предупреждение. А потом вокруг вспыхнул красный свет, завыли сирены, и всё погрузилось в хаос. И теперь Ацуши бежит; бежит куда-то, сам не зная, куда. Его способность отказывается ему подчиняться. «Исповедь» Дазая будто что-то сделала со зверем внутри него, потому что раньше у Ацуши не было проблем с контролем, не после встречи с Фукудзавой, однако в настоящем не он мчится при помощи зверя вперёд. Это зверь несётся вперёд, управляя его телом, двигая его руками и ногами, выпуская когти и проливая кровь. Ацуши не хочет этого; не хочет, даже когда на него выпрыгивают с пистолетами и электрическими дубинками, с брызжущими кислотой и ядом снарядами. Как он здесь оказался? Как он ввязался во всё это? Он хотел помочь, да, но когда помощь превратилась в жестокое, наполненное насилием кровопролитие? - Мы пойдём до этой развилки, а дальше разделимся, - сказал Дазай, указывая на точку в плане так спокойно, будто вой сирен совсем не волновал, не оглушал его. - Мы с Акутагавой-куном пойдём направо, Ацуши-кун. Ты пойдёшь налево по вот этому петляющему коридору, который в обход основных помещений выведет тебя к точке, где эти два коридора пересекаются, и мы снова встретимся. Если кто-то из нас задержится, двигаемся дальше: общий коридор ведёт к нужной нам лаборатории. Вперёд. Главная лаборатория, да. А ещё есть побочные, меньшие лаборатории. Ещё есть военные, оружие, сирены, бронежилеты, шашки, противогазы и стальные крюки, по которым бежал ток. Один такой пробил ногу Ацуши в какой-то момент, и, возможно, именно тогда он и потерял окончательно контроль. Ему и до этого приходилось бороться со зверем внутри, что после напутственного «не забудь мой приказ, Ацуши-кун» от Дазая по непонятной причине так и рвался с цепи. Когда же его мышцы и нервную систему свело судорогами, а перед глазами всё побелело от боли и шока, в памяти вдруг так ярко вспыхнуло воспоминание об опытах Шибусавы над ним, что это причинило почти физическую боль. После этого всё и смазалось. После этого зверь взял верх, и Ацуши осталось лишь с отстранённым ужасом наблюдать за тем, что творят его руки и когти.

***

Сине-чёрная тьма окутывает со всех сторон. Нет верха и нет низа, нет спереди и нет сзади. Вокруг нет ничего кроме этой тьмы, влажной и липкой, льнущей к телу второй кожей. Времени тоже нет, оно не существует в этой тьме, не существует в этой невесомости. И тихо, так тихо, как бывает только на дне моря, на поверхности которого бушует шторм. Сознание затуманено. Мысли вязкие, ленивые, пустые. Не столько мысли даже, сколько обрывки образов и слов. И всё же они есть, потому что есть сознание, которое не было до конца подавлено наркотиками и препаратами, кровопусканием, побоями, током. Идиоты. Все они идиоты. Они смогли удержать его в бытие беззащитным потерявшим память ребёнком, но неужели неудача профессора N ничему их не научила? Видимо, нет, потому что вокруг прозрачная стена, а по ту сторону мелькают бело-серые фигуры. Они бродят слева направо и справа налево; останавливаются и смотрят; останавливаются и переговариваются друг с другом; пишут, пишут, пишут что-то в своих тетрадях, дневниках, планшетах. Что нового они могут написать, наблюдая за ним? Разве что свои завещания? Потому что, очевидно, множество данных первых опытов было утеряно. Будь иначе, дозы препаратов были бы рассчитаны куда лучше, и не было бы сознания, не было бы обрывков образов и слов; не было бы понимания того, кто он, где он и почему. Не было бы никаких проблем и никакой опасности. Впрочем, нет. Конечно, нет. Не имеет значения, есть у них изначальные записи об экспериментах над ним или нет, связанные с его удержанием и контролем проблемы и опасность никогда бы не исчезли. И не только потому, что ему давно не шестнадцать, а его кровь невозможно полностью заменить мидазоламом, но и потому, что он больше не один; был не один тогда и уж точно не один в настоящем, пусть со стороны и кажется иначе. Так и должно быть. Так было задумано Мори-доно. Потому что это всё давно не о нём одном. Потому что он давно - почти что изначально - стал частью комплекта, набора, пары, дуэта, и вторая половина этого нарушенного единого целого вот-вот узнает о том, что произошло. Проблемы в Анане были устроены искусственно, и всё ради того, чтобы заманить его туда. Вот только методы последователей N точно такие же, как были у него самого. Газ, яд, контрольные пули в головы. Тела убитых будут доставлены в Йокогаму, и простой патологоанатом мог бы просмотреть, но не Мори-доно. В том, что он лично займётся трупами, сомнений нет, потому что замешан Чуя. Он найдёт следы тех же веществ, которые нашёл, когда проводил полный осмотр Чуи тогда, в шестнадцать, и мгновенно поймёт, кто приложил руку к его исчезновению. Как только это станет ясно, он свяжется с Дазаем, и тогда...

- Это второй исследовательский центр. Он был разработан, чтобы быть аналогом первого научно-исследовательского центра после того, как то место было уничтожено взрывом.

Бледные синеватые губы растягиваются под кислородной маской в слабом, но абсолютно зверином оскале. Да, тогда прогремит ещё один - на этот раз, последний - взрыв. Потому что Чуя больше не один. На его стороне сама Тьма. На его стороне Дазай Осаму. Враги Чуи - его враги, а раз так, всем этим крысам в лабораторных халатах осталось недолго. Они взвоют. Они завопят. Они будут умолять. Но конец их всех ждёт одинаковый. Тогда, в прошлом, у Чуи не было достаточно сознательности, чтобы насладиться своей местью всем тем, кто пытал его, но на этот раз всё будет иначе. Дазай наверняка обеспечит ему возможность стереть их в порошок. Дазай. Дазай, Дазай, Дазай. Как странно. Едва Чуя позволяет фокусу ускользнуть, и одна из белых теней по ту сторону стеклянной стены обращается чёрной. У него галлюцинации из-за препаратов, Чуя прекрасно это знает, даже если осознавать себя в пространстве с каждым часом всё сложнее, и всё равно в его груди зарождается иррациональное спокойствие. По ту сторону стоит сопляк Дазай с бинтами на лице и в слишком большом для него чёрном плаще. Таким он должен был прийти за ним тогда, во времена буйства Верлена. Если бы не сложности с многозадачностью и подготовкой коллективной атаки на Верлена, он бы и пришёл. Чуя надеется, на этот раз никаких задержек не будет, потому что он не уверен, сколько ещё сможет сдерживать себя. Надо отдать им должное, эти учёные такие же упорные, каким был N. История стара, как мир - им нужен контроль над Арахабаки, нужно вытащить его из бренного тела Чуи. Вот только они не учли главного: они не учли, что такое Арахабаки на самом деле. Для них он - порождение сингулярности, запертое внутри клетки из человеческого тела. Либо они пришли к таким выводам сами, либо продолжают повторять это вслед за N. Вот только N уже открыл Чуе истину, не так ли? Он рассказал ему тогда, изолировав от Адама и Ширасэ, о том, кто такой Верлен на самом деле и как он появился на свет. Французские учёные клонировали эспера, привив в процессе его телу искусственность и тем самым повысив его стойкость, а сознание клона прописали программой формулы личности, скопировав таким образом «душу» оригинала. Способность, которая развилась в теле клона, как развилась в своё время и в теле оригинала, подчинилась прописанной формулой душе, и так в руках французских учёных родился тот, кого впоследствии прозвали Поль Верлен и кому они могли диктовать, как использовать способность. Так клон эспера со способностью к гравитации породил сингулярность, воздействуя ею на саму себя. Эту сингулярность учёные запечатали в коде программы личности Верлена, и вот как внутри него оказался заперт Гивр. Чуя - не Верлен. Тогда как французские учёные могли в любой момент переписать личность Верлена и запечатать выпущенного Гивра обратно, Чуя был рождён и так и остался человеком. Учёные отчасти усилили его, когда он был ребёнком, но сделали это лишь из желания поддерживать в нём жизнь, пока его идеальный клон не будет готов. Вот только что-то было такое в Чуе, из-за чего его клоны до последнего не удавались. Из-за этого учёные всё чаще и чаще проводили гравитационные опыты на самом Чуе. Так и был рождён Арахабаки. Он родился из боли, страха и отчаяния. Потерявший в лабораториях N свою человечность, позабывший о том, что она вообще когда-то у него была, Чуя знал только одно: безопасную синеву печати-цистерны и что лишней боли не будет, если он не будет сопротивляться приказам, что отдают голоса. Они никогда не видели истиной силы Арахабаки, хотя и сразу поняли, что она зародилась. Для того чтобы контролировать Чую в режиме «Порчи», они использовали ток, ледяную воду, наркотики и седативные препараты, но чем чаще он использовал сингулярность, тем сложнее им было приводить его в чувства и тем дольше он приходил в себя после опытов. Они боялись, что он умрёт до того, как клон будет готов, поэтому оставили глубинное изучение сингулярности на потом. Это «потом» так и не наступило, потому что Верлен и Рандо пришли за ним. Они разрушили его наполненное синим убежище. Они напугали его. Вот как Арахабаки вырвался на свободу: подсознательно, Чуя выпустил его сам, чтобы защитить себя. Вероятно, их силы резонируют, и именно так Верлен сумел подавить тогда буйство Арахабаки и тем самым спасти Чуе жизнь. Вероятно, именно благодаря этому резонансу он смог и приоткрыть Врата Чуи воздействием на него силой сингулярности в обход заложенной в его сознание учёными кодовой фразы. Чуя не знает наверняка, потому что ни разу с тех пор, как Верлен оказался заперт в штабе Порта, не навестил его. Он никогда не считал его своим братом и никогда не простит того, что Верлен сделал с Пианистом и остальными. Однако одно хорошее из всей той истории всё же вышло: Чуя узнал, кто он, и узнал о том, что такое Арахабаки на самом деле. На деле Арахабаки - не самостоятельная сингулярность, как Гивр, которого можно контролировать с помощью кода любой созданной формулы души. Арахабаки - сингулярность, созданная под давлением человеческих эмоций и чувств, которые синтетическое тело и искусственный разум никогда не смогут воссоздать. Если Чуя умрёт, возможны только два варианта: либо ничего не произойдёт, либо его смерть высвободит запертую его волей гравитацию, и та уничтожит всё вокруг ударной волной. Учёные не смогут собрать эту сингулярность в пробирку и подсадить кому-то другому. Они не смогли бы запечатать её и в том жалком подобии его клона, созданного-таки N. Это не «искусственная» сингулярность, это «человеческая» сингулярность, неразрывно связанная с разумом своего носителя, то есть Чуи. Он никогда не сможет контролировать Арахабаки по той простой причине, что его тело неспособно вынести такое давление гравитации в отличие от искусственного тела Верлена, и потому что в его сознании нет кодовых фраз, которые могли бы активировать запечатывание. Однако и никто другой тоже этого не сможет. Потому что ошейник Арахабаки - живые эмоции, и воссоздать их в искусственном клоне не под силу учёным, которые, несмотря на своё раздутое самомнение, вовсе не боги. «Да, люди бесконечно глупы, но что в этом плохого?» - звенит в памяти голос Дазая, сказавший эти слова кому-то, когда-то, где-то... Что ж, вот что в этом плохого. Игнорируя жжение в глазах от жидкости вокруг, Чуя смотрит сквозь ресницы на тень застывшего по ту сторону его клетки юного Дазая и жалеет, что не может протянуть руку и развеять его. Все эти учёные, эти величайшие умы человечества из-за своей непроходимой глупости играются с тем, что им неподвластно. Да, когда-то они могли контролировать часть силы Арахабаки, но нет никаких гарантий, что у них получится снова. Всё началось, когда Чуя был ребёнком, а контролировать ребёнка легко. Вот только когда его - когда их с Арахабаки - покой был нарушен, они вырвались в мир огнём и пламенем, кровью, смертью, гарью и уничтожением. Чуя был невинным ребёнком и не понимал того, что делает. В настоящем он не ребёнок, не невинен и прекрасно всё понимает. Его первое «рождение» создало Сурибачи. Они не хотят, но узнают, что породит на этот раз тлеющее пламя мстительной ярости в его груди.

***

Акутагава мог бы наслаждаться происходящим, если бы не был так напряжён. Снова оказаться на поле боя под руководством Дазая было для него заветной мечтой годы. Однако он вот уж точно не хотел, чтобы ценой тому стали безопасность и благополучие Чуи-сана из всех людей. Клетка-цилиндр огромна. Она доходит до потолка и такая широкая, что её едва ли смогли бы обхватить раскрытыми руками даже несколько человек. Изначально казалось, что она из чёрного непрозрачного стекла, но оказалось, что это всё наполняющий её раствор. Раствор, скрывающий, что там, внутри. Раствор, поддерживающий жизнь своего пленника - мысль о том, что Чуя-сан заперт там, пробирает ледяной дрожью до мозга костей - и в то же время удерживающий её на волоске. Дазай рассказывал об этом так спокойно и монотонно, пока выбирал следующую жертву для дознания, что Акутагаве сразу стало ясно: он в раскалённой добела ярости. Неудивительно, что кровь полилась сразу и рекой. Неудивительна и скорость, с которой начала образовываться гора из трупов. Когда он сам узнал о похищении, то едва ли встревожился. Тот, кто похитил Накахару Чую, просто нажил себе проблем на ровном месте, и вскоре проблема должна была решиться самим же похищенным. Однако всё оказалось не так просто. Когда Мори проводил ограниченный по доступу инструктаж для высших ступеней иерархии, информация открылась такая, что у Акутагавы волосы встали дыбом. Лаборатории. Пытки. Истязания. Обесчеловечивание. Опыты. И в центре всего этого Накахара Чуя: его начальник, его Руководитель, его наставник и тот, кто поддерживал безо всякого презрения и снисхождения в те тяжёлые дни и недели, что Дазай не проявлял и капли милосердия. - Мы должны спасти его, - первым нарушил он тишину, когда Мори закончил свою речь. - Разумеется, - кивнул тот; а после перевёл взгляд на стоящего в стороне со скрещенными на груди руками Дазая. - Напомни мне, Дазай-кун. Почему этот объект не был уничтожен? - Не знаю, Мори-сан, - ровно отозвался тот, но впился в Мори таким взглядом, что Акутагаве стало неуютно; как будто он наблюдал что-то личное между ними двумя, на что не имел права. - Почему вы, Босс, не отдали приказ об уничтожении этого объекта, пока я находился на миссии по контролю другого объекта, знаете, рыжеволосого и на больничной койке? - Туше, - одарил его кривой улыбкой Мори, после чего перевёл взгляд за панорамное окно. - Что ж, вот мой приказ: вы должны спасти Накахару Чую и уничтожить этот объект, подчистую. Вся работа была организована в кратчайшие сроки, как и всегда, когда в дело вступал Дазай. К сожалению, у Акутагавы не было и секунды на то, чтобы порадоваться его присутствию рядом и тому, что он, Акутагава, снова выполняет функцию правой руки. Не было у него сил и раздражаться на присутствие Накаджимы Ацуши, которого Дазай непонятно зачем потащил за собой, хотя тот и не присутствовал во время этого частного собрания. Точнее, Акутагава понимал, как именно способность джинко может им пригодиться, но проблема была в её носителе. Им предстояла зачистка: полное уничтожение, реки крови, горы трупов и конечное тотальное уничтожение. Разве Накаджима Ацуши сможет справиться со всем этим? Акутагава очень сильно в этом сомневался. И оказался прав. Конечно, джинко распустил сопли. Было очевидно, что он никогда не сталкивался с такой работой, с таким построением этой самой работы и с таким Дазаем. Для Акутагавы и бойцов из отрядов поддержки это не было чем-то новым. Это было их позабытой нормой из тех времён, когда Дазай был в мафии. Это было для них простой и понятной базой. Есть приказ, и есть сроки его выполнения. Есть команды и необходимость подчиняться. Есть враги, есть свои и есть цель, которой нужно достичь. Всё просто и понятно, и нет нужды думать или задавать вопросы, потому что не они руководители и не они - те, кто отдаёт приказы. Все они - исполнители и обязаны подчиняться, беспрекословно, даже если приказ будет выпить соляную кислоту. Дальше стало только хуже. Как только Дазай перестал удерживать свою чистенькую маску детектива на лице, Накаджима Ацуши испугался. Акутагава не мог учуять это в его изменившемся запахе или как-то ещё, как мог чуять сам джинко других людей, однако он не просто так был учеником Дазая. Всё в Накаджиме, от позы до взглядов, до расширенных зрачков, до едва уловимой дрожи в кончиках пальцев, кричало о том, что он боится и не хочет находиться рядом с ними; не хочет участвовать в готовом вот-вот разразиться безумии. Как только Акутагава это заметил, в его голове вдруг проскользнула странная мысль: он подумал о том, что как он сам недостаточно хорош для «светлого» Дазая, так и Ацуши никогда не будет достаточно хорош для Дазая «тёмного». С учётом того, что не так давно Мори объявил, что отведённое Дазаю место Руководителя снова занято им - Боги, всё ещё не верится, что это не сон - это обнаружение должно было порадовать его, потешить его эго. Акутагава понятия не имеет, почему, если Дазай вернулся на должность Руководителя, он всё ещё остаётся в ВДА, продолжая разыгрывать роль незапятнанного агнца, ведь эта информация выше его уровня допуска, но это должно что-то значить, верно? Возможно, это даже значит, что того самого «тёмного» в Дазае куда больше, чем «светлого», и тогда Акутагава выиграл, а Накаджима Ацуши проиграл. Да, в другое время он бы очень сильно порадовался всему этому. В настоящем он может лишь думать о том, как благополучно вернуть Чую домой, и изо всех сил не смотреть на громадную заполненную непроглядной тёмной жижей цистерну. Что нелепо. Как будто это отменит факт её существования. - Ты расскажешь мне, - мягко, вкрадчиво говорит Дазай в стороне, опустив руки на обтянутые белым халатом трясущие плечи. - Ты расскажешь мне, как безопасно отключить эту систему, и тогда я тебя отпущу. Учёный в его хватке трясётся осиновым листом. Очки на его лице перекошены, само лицо залито слезами и соплями, и пусть всё, что удерживает его сидящим на стуле, это ладони Дазая на плечах, он всё равно не пытается вырваться. Возможно, это как-то связано с трупами и кровью вокруг, с выпученными глазами, вскрытыми глотками и торчащими тут и там переломанными костями. Возможно, дело в жутком несоответствии между мурлычущими нотами и успокаивающим тоном и ледяной хваткой окрашенных багрецом пальцев. Возможно, это всё отсутствие удерживающих пут и давящая аура превосходящей силы, сосредоточенной в лёгких ладонях. А может, всё дело в том, что Дазай уже говорил эти слова вон тому, с простреленной головой, и вон тому, у которого торчит из спины позвоночник, и вон тому, у которого пальцы рук раздроблены в пыль, а лицо повёрнуто на сто восемьдесят градусов за спину. Может, всё дело в том, что одежда Дазая залита кровью; что подошвы его ботинок оставляют багровые следы; что в глазах у него мёртвая тьма без проблеска света. Может, всё дело в том, что разговаривает с учёным не человек, а палач - Кровавый Палач Портовой мафии, от которого веет холодом, обречённостью и смертью. Наблюдая, как Дазай кружит вокруг несчастного, то и дело касаясь его рук и плеч, скользя почти любовно скальпелем по его щекам, Акутагава невольно вспоминает старую ассоциацию, что когда-то преследовала все его воспоминания о работе «Двойного Чёрного». Когда он впервые увидел их вместе, рассекающих толпу из подчинённых, что расступались перед ними маслом под остриём горячего ножа, склоняя головы и склоняясь на девяносто градусов в знак уважения и почтения, то вспомнил программу про акул, которую однажды смотрел от нечего делать, пока ждал Гин с ночного патрулирования. Там две плывущие бок о бок акулы медленно и величественно рассекали воду, и всё живое отплывало с их пути, расступаясь перед превосходящими хищниками. Акутагава тогда сразу почему-то подумал о «Двойном Чёрном». Эта мысль навсегда осталась при нём. Из блуждания в воспоминаниях его вырывает шум в стороне. Он мгновенно подбирается и уже готовит «Расёмон» для атаки, как узнаёт в приближающихся шагах и шумном дыхании своего невольного напарника по всем последним боям. Может ли джинко быть ещё громче? Акутагава много чего сказал бы по этому поводу, если бы не прерывистый вой сирен и абсолютная пустота лаборатории. В живых остался всего один учёный. Пол вокруг устилают трупы. Там, в коридорах, всё ещё продолжается охота, но Акутагава уверен, что, согласно приказу, никто не уйдёт живым. Из-за этого в скрытности нет больше надобности, и всё же, так раздражает. Вот только разразиться уничижительной тирадой Акутагава не успевает: слова комом в горле встают, когда он видит, в каком состоянии Ацуши. Весь трясущийся и в крови, он не столько идёт, сколько бредёт, спотыкаясь, явно ведомый зверем внутри. Один его глаз звериный, другой человеческий, и в обоих никакой осмысленности. Его одежда порвана и испачкана. Обувь где-то потерялась. Волосы обожжены в чёлке и на концах. Из-под верхней губы торчат клыки, и на левой руке всё ещё не исчезли когти. Акутагава не знает, что Дазай сделал с его способностью, но выглядит тот откровенно жутко. С другой стороны, кому как не Акутагаве знать, что Дазай умеет стимулировать чужие способности, выжимая из них нужный себе результат. - Я думал, он изменился за эти годы, но нет. Он всё такой же. Не изменился, совсем. Просто адаптировался, - сказал о Дазае Чуя ещё во времена появления Гильдии. - Старая конфета в новой обёртке, - добавила с надменной усмешкой только-только выбравшаяся из плена ВДА Коё. Пожалуй, они оба оказались правы, хотя изначально Акутагава так не считал. Сколько раз он сталкивался с Дазаем, и сколько раз тот выбирал ВДА, выбирал Накаджиму Ацуши, выбирал «свет»? Казалось, он отлично прижился на новом месте и вполне счастлив, а такое возможно только в том случае, если он изменился, если изменил взгляды на жизнь и своё к ней отношение. Проблески того Дазая, которого Акутагава знал, случались, но так редко, что виделись лишь доказательством его теории. Настоящие события доказывают, как сильно Акутагава ошибался. Дазай и в самом деле совсем не изменился. И, несмотря на сопутствующие этому многочисленные минусы, Акутагава этому рад.

***

Думал ли Ацуши, что всё может стать ещё хуже? Нет. Когда он, наконец-то оставленный в одиночестве успокоившимся зверем в своём сознании, добрёл до нужной лаборатории, то верил, что вот-вот всё закончится. Он понятия не имел, сколько прошло времени с начала операции по спасению - если так можно назвать эту кровавую резню - и стоит ли ещё ночь на дворе или она давно сменилась утром, но казалось, что как только он вновь встретится с Дазаем и Акутагавой, всё будет кончено. Это было логично, разве нет? Если Дазай и Акутагава добрались до главной лаборатории быстрее него, то наверняка уже вытащили Чую, и они все смогут убраться из этого места. Оказалось всё совсем не так. - ... и я повторяю свой вопрос, - негромко, вкрадчиво звучит голос Дазая. - Как отключить подачу электричества так, чтобы не сработала система защиты, и его не прошило током? - Я же уже сказал, сказал! - рыдает удерживаемый в настоящем «Расёмоном» пленник. - Ты солгал, - всё так же вкрадчиво звучит голос Дазая, разбавляясь теперь ледяными нотами. - Не нужно пытаться надуть меня. Не вы одни не в первый раз имеете дело с происходящим. Я знаю многое о ваших опытах, об этом цилиндре, о подключенных к нему аппаратах и сигнальных системах. - Я не лгу! - воет учёный; следом раздаётся его же дикий визг. Зажав уши трясущимися руками, Ацуши сидит в углу у прохода и отказывается открывать зажмуренные глаза. Он хотел бы бежать, бежать без оглядки, но ноги не слушаются, и всё, что ему остаётся, это жаться к стене, стараясь не видеть и не слышать тот кошмар, что окружает его. Хотя это не помогает. Смешно было бы думать, что поможет, впрочем. Даже если он зажимает уши, всё равно слышит вопли, крики и стенания. Даже если он жмурит глаза, то, что он уже успел увидеть, навсегда отпечаталось у него в памяти. И запах, запах крови и смерти, что пропитал всё вокруг, нисколько не помогает делу. Он только делает всё в разы хуже, потому что как Ацуши ни пытается, не может абстрагироваться от происходящего; не может перестать видеть в темноте опущенных век залитого кровью Дазая с закатанными до локтей рукавами замызганной рубашки, алые разводы на его лице, пустые мёртвые глаза и кривящиеся в неудовольствии тонкие губы. - Что ж, отдам тебе должное: ты держался до последнего. N тоже был таким, знаешь? Безэмоциональный заносчивый ублюдок, пока Чуя был в его власти, но он едва не обмочился от страха, когда Чуя оказался на свободе, схватил его за горло и прижал к стене. Последний шанс. Ты скажешь мне, как отключить подачу электричества так, чтобы не сработала система защиты, или я вспорю тебе брюхо и заставлю отужинать твоими же кишками. И поверь моему обширному опыту, ты до последнего останешься в живых. Вместо ответа и новой порции рыданий раздаётся вдруг странный хрип. Так звучат люди, которым не хватает воздуха. От резкой смены происходящего Ацуши невольно открывает глаза и поднимает взгляд; застывает, когда видит перекошенное агонией лицо и только-только обвисшие руки, что до этого царапали грудь. Учёный относительно цел - если не считать несколько отрезанных пальцев и бугров сломанных костей голых ступней, подле которых валяется медицинский молоток - однако совершенно точно мёртв. - Мёртв, - вторит его мыслям Акутагава, прижав пальцы к шее учёного и не находя пульс. - Остановилось сердце, - бросает Дазай, как будто это очевидно и нормально, чтобы у человека остановилось от страха сердце. - Что ж, и всё же до N ему оказалось далеко. Но не будем больше об этом. Нам нужно отключить защитную систему. - Как мы это сделаем? - спрашивает Акутагава, переводя нервный взгляд с Дазая на цистерну и обратно. - Вы сказали, Чуя-сан может пострадать, если мы сделаем что-то не так. - Хм-м-м, - тянет Дазай, склоняя голову к плечу; рассматривая подключённые к цистерне провода, постукивает в задумчивости пальцами по плечу мёртвого учёного, как по столу. - Да, может. На самом деле... Если задуматься, это нам и нужно. - Что? - хмурится Акутагава, бросая ещё один взгляд на цистерну, а после с неверием глядя на Дазая. - Вы хотите, чтобы Чуя-сан пострадал? - Не совсем так, - говорит Дазай, отталкиваясь рукой от плеча мёртвого учёного, из-за чего тот валится вялым мешком на пол, и в несколько широких шагов оказываясь возле одного из компьютеров. - Я всё думал, как же нам уничтожить это место. Никакого количества взрывчатки не хватит, чтобы полностью стереть тут всё. Но если мы пойдём от обратного... Да, так всё будет просто идеально. - Я не понимаю, Дазай-сан, - озвучивает Акутагава мысль с ужасом слушающего их Ацуши, который, несмотря на всё уже услышанное и увиденное, отказывается верить, что Дазай ради своих целей готов подвергнуть опасности того, кого они пришли спасти. - Всё просто, Акутагава-кун, - отзывается Дазай, что-то быстро набирая на клавиатуре, хотя в ситуации этой нет ничего простого. - Мы пришли, чтобы спасти Чую. Мы должны были сделать всё быстро и вытащить его без лишних травм и боли. Я так тщательно пытался разговорить дражайших учёных, - небрежный взмах в сторону трупов, - и всё напрасно. Мы зазря потратили время, а ведь ответ прямо перед нами. Когда он убирает руки от клавиатуры, на экране показывается какая-то загрузка. Шкала быстро ползёт к ста процентам, и как только зелёное окно начинает мигать в углу экрана, сирены замолкают, и вместо них раздаётся гул. Где-то начинает потрескивать ток. Слышится жужжание, после чего раздаётся мерное бульканье, будто в толщу воды пустили воздух. Взгляд Ацуши сам собой скользит на цистерну. Она всё ещё кажется чёрной, но цвет жидкости внутри начинает понемногу светлеть. - Правда в том, что все вокруг и даже сам Чуя неправильно понимают его способность, - продолжает Дазай, впившись взглядом в цистерну. - Арахабаки - не сама сингулярность, а лишь путь к ней. Настоящая сингулярность способности Чуи показывалась на свет всего дважды. В первый раз из-за неё в пригороде Йокогамы образовался Сурибачи, город-чаша. Во второй раз долю её силы из Чуи силком высвободил Верлен, и так была стёрта половина квартала в Нака. - Разве квартал Нака не был разрушен тем, что очевидцы описывали, как Чёрную Дыру? - спрашивает Акутагава, мелькая диким взглядом между цистерной и сосредоточенным лицом Дазая. - Нехорошо копаться в закрытых архивах Порта, Акутагава-кун, - улыбается Дазай; улыбка эта кажется Ацуши наполненной безумием и холодит кровь. - Но ты прав. Именно это и есть не что иное, как сингулярность гравитации: уничтожающая всё вокруг Чёрная Дыра. Поэтому я и сказал, что ответ всё это время был у нас под носом. Обеих целей нашей миссии мы можем достичь одним способом: нам нужно просто разбудить Чую и всё. Хотя, конечно, данью тому станет наше желание не причинять ему лишней боли. Потому что ему будет больно и, если захочет освободиться, ему придётся это стерпеть. - Вы хотите, чтобы здесь разверзлась Чёрная Дыра? - теперь уже откровенно нервно спрашивает Акутагава, в то время как Ацуши впадает в ступор, потому что это невозможно, Чёрные Дыры существуют только в космосе и уж точно не могут быть вызваны человеком. Улыбка Дазая становится шире, превращаясь в самодовольную - если бы хищник знал, что такое самодовольство - ухмылку. - Не переживай так, Акутагава-кун. Конечно, по этой причине сингулярностей и существует в мире ограниченное количество: потому что активирующие их эсперы умирают. Сама суть сингулярности - разрушение самоё себя вместе со всем вокруг. Но не стоит волноваться, ведь я здесь. Что в прошлом, что в настоящем, что в будущем я был и всегда буду сдерживающим ошейником Чуи. Ему будет больно, так, что захочется умереть, но - он не умрёт. Сингулярность его способности отличается от того, что он и все вокруг называют Арахабаки. Последнее - проявление скопления эмоций и бушующей энергии, которые буквально разрывают Чую на куски. В этом состоянии он теряет контроль, но не весь. Часть сознания остаётся, из-за чего использование этого переходного состояния в бою всегда давало высокие результаты. Истинная же сингулярность его способности образует вокруг его тела кокон, тем самым даря ему отсрочку в уничтожении, но он абсолютно не может её контролировать. Поэтому я здесь: мне просто нужно дождаться точки в пограничье этих двух фаз и использовать обнуление. - Но вы говорили, что, как только он очнётся, сработают защитные системы, и через его тело пройдёт такой разряд тока, что он может умереть, - едва слышно сипит Ацуши, не понимая и отказываясь понимать происходящее безумие. - Именно поэтому вы истязали всех этих люд... - Да, да, ошибка с моей стороны, - легкомысленно отмахивается Дазай, будто жизни всех этих людей не значат для него ровным счётом ничего. - Ты упускаешь суть, Ацуши-кун. Высокоэнергетические лучи, считающиеся излучением Хокинга, быстрее скорости движения тока. К тому моменту, как системы сработают, они уже будут пожираемы процессом молекулярного разложения. Ацуши и в самом деле упустил суть. Этим вечером - ночью, утром, днём? - он только и делает, что упускает суть и ничего не понимает. Сначала он злился из-за этого и раздражался, но в настоящем настолько вымотан эмоционально, физически и психически, что сил больше ни на что не осталось. То, что только что рассказал Дазай, не укладывается у него в голове, но Ацуши больше и не пытается понять. Пустыми глазами под заевшее пластинкой «Чёрная Дыра, это невозможно, Чёрная Дыра, это невозможно, Чёрн...» в голове он просто смотрит на цистерну и лишь на подсознательном уровне идентифицирует очередную волну тошнотворного ужаса, когда жидкость внутри окончательно светлеет, и все они могут видеть то, что внутри. Накахара Чуя завис посреди цистерны, окутанный проводами и трубками. На нём нет ничего кроме больничной рубашки, которая колышется вокруг него саваном, в то время как жгучие рыжие волосы ореолом окружают его поникшую голову. На его запястьях и лодыжках кандалы, что тянутся к верху и низу цистерны. Кислородная маска закрывает нижнюю часть его лица, в то время как едва уловимо колышущаяся от движения жидкости внутри чёлка закрывает глаза. Ничто из этого не скрывает следы побоев и пыток. Ничто из этого не скрывает синяков на сгибах его локтей, отмеченных многочисленными инъекциями и заборами крови. На всё это страшно смотреть. Страшно, потому что всё это бесчеловечно. Страшно, потому что в последний раз, когда Ацуши видел Чую, это было всего около четырёх месяцев назад, сразу после окончательного уничтожения Достоевского, и Чуя был в костюме и шляпе, пылал огнём жизненной силы в глазах и громогласно ругался с Дазаем из-за каких-то вольностей - с утоплением? - в каком-то там плане. - Чу-у-у-я, - вдруг сладко тянет Дазай, делая шаг вперёд. - Давай же, Чуя. Хватит тебе уже отдыхать. Сколько можно бездельничать? Или ты пошёл по стопам Мори-сана и собираешься заставить меня делать всю грязную работу? Не выйдет. Нужно зачистить огромную территорию, и я не собираюсь делать это в одиночку. Просыпайся сейчас или кто знает, что может случиться с твоей драгоценной коллекцией вин. Это глупо, нелепо и абсолютно жестоко. Ацуши не понимает, как у Дазая язык поворачивается говорить всё это тому, кто явно подвергался жестоким пыткам и опытам в этой лаборатории. Не понимает он и того, зачем Дазай говорит всё это, ведь совершенно ясно, что Накахара Чуя не может их слыш... Взвывает сирена.

***

- Нарушители! Заблокируйте с восьмого по пятнадцатый номера! Оперативный отдел вооружён и готов к перехвату!

- Нет сомнений, что он не обладал злой волей или эмоциями. Он просто был. Не было никакого злого умысла. Это не было стихийное бедствие с целью убийства. Но огромное количество людей было убито. Таких существ называют богами в этой стране.

- Это второй исследовательский центр. Он был разработан, чтобы быть аналогом первого научно-исследовательского центра, что располагался в посёлке, после того, как то место было уничтожено взрывом.

- Сингулярность в качестве оружия? Как ты это сделал?

... был среди сине-чёрной тьмы, среди пустоты, защищённый прозрачной стеной, а после его святилище было разрушено, защитная тьма осквернена, и внешний мир вторгся внутрь. Кто-то взывал, тогда. Кто-то взывает и теперь. Тьма синей гущи вокруг становится из-за этого зова всё светлее. В голове пусто, а в ушах давит, давит, давит. Что-то гудит. Там, где кандалы, что протянуты к его телу, крепятся к стенам. Этот гул знаком. Этот гул дёргает нервы. Этот гул помнится предвестником боли. - ... или ты пошёл по стопам Мори-сана и собираешься заставить меня делать всю грязную работу? Не выйдет. Нужно зачистить огромную территорию, и я не собираюсь... Веки тяжёлые, не хотят подниматься. Но они есть. И глаза есть. И лицо. И голова. Оно есть он. Он... Кто он? - ... просыпайся сейчас или кто знает, что может случиться с твоей драгоценной коллекцией вин... Чёртов Дазай. Дазай... Кто такой Дазай? Ах, да. Дазай. А он... Кто он? Гул нарастает. Защитная синь сменилась прозрачной влагой, не такой липкой и не имеющей запаха. Не то чтобы он может чувствовать запахи, потому что на лице маска, но всё равно чувствует, и пахнет озоном. Как в преддверие грозы. Как когда воздух сырой и наэлектризованный. Вот оно что. Да, этот гул... Он и в самом деле предвестник боли.

Сильная мужская рука схватила. Красно-чёрное пламя вырвалось из того места, к которому прикоснулись. Он издал свой первый крик, а после его крики наполнили весь внешний мир. Они приняли форму пламени, и пламя это разрушило и сожгло всё на поверхности, насколько мог видеть человеческий глаз.

Это было ошибкой. Да, это было ошибкой. Тогда он был напуган и не понимал, что происходит. Тогда он хотел всего лишь оттолкнуть от себя угрозу. В настоящем он собирается её уничтожить. Жидкость вокруг начинает подрагивать, пропуская невидимые волны. Гул тока нарастает и - обрывается. Кандалы на руках начинают таять. Невидимые электрические разряды энергии высекают красные и чёрные искры в темноте закрытых глаз. Он распахивает рот под маской, судорожно хватает губами кислород и понимает, что не может дышать. Его горло свело спазмом и будто забило чем-то склизким и бесконечным, что готовится вот-вот выползти из него наружу. Внутри поднимается ветер. Он зарождается где-то под рёбрами, а после вырывается наружу под скрежет поползших по прозрачной стене перед ним трещин. Жидкость вокруг начинает пузыриться, вскипать, ошпаривая его, и тут же испаряться. А затем внутри него будто что-то ломается, и с громким криком, абсолютно лишённым человечности и больше напоминающим визг и скрежет космоса, он распахивает лопнувшие по ощущениям от взорвавшейся внутри него боли невидящие глаза. Где-то за пределами готового вот-вот разлететься на осколки стекла взвывает сирена.

***

- Я не ослышался, Дазай-кун? - спросил Мори, откладывая недочитанную книгу на кофейный столик и выглядя откровенно удивлённым. - Ты хочешь вернуться? Дазай, что проник в его личные покои под покровом ночи - конечно, это не вызвало у Мори удивления - прислонился боком к бронированному стеклу панорамного окна, скрестив руки на груди и глядя в сторону, на сверкающие огни ночной Йокогамы. - Не поймите меня неправильно, Мори-сан, - сладко улыбнулся он. - Вам по-прежнему придётся всматриваться в тёмные тени и проверять на яды свою еду и напитки. Я никогда не прощу вас за то, что вы сделали. Однако все события, что произошли за последнее время, заставили меня задуматься о течении времени. Оно уходит, безвозвратно. Разве не глупо терять его по своей собственной воле? - Ах, вот оно что, - откинувшись на спинку кресла, Мори сцепил пальцы под подбородком и усмехнулся. - Должен был предвидеть, что именно этим всё кончится. Ты так сильно скучаешь по нему? - По кому? - спросил Дазай, бросая на Мори равнодушный взгляд. - Ах, конечно, ни по кому, Дазай-кун, - так мило улыбнулся Мори, что захотелось вбить скальпель ему в глаз. И за эту глупую улыбку, и за раздражающее умение видеть Дазая насквозь. Никто никогда этого не умел кроме Чуи, хотя тот и делал это по-своему. То, как легко Мори читает его, всегда бесконечно раздражало Дазая. Ему никогда не нравилось быть уязвимым и не нравилось быть открытым, особенно для такого прожжённого манипулятора, как Мори. Это заставляло чувствовать себя глупым ребёнком; до сих пор заставляет. Не то чтобы Дазай не чувствует себя в безопасности из-за этого. Нет, Мори никогда не причинит ему вреда, как и сам Дазай никогда не причинит - по крайней мере, значимого - вреда Мори. Тот был его спасителем, стал его защитником и учителем, а после и фигурой, что заменила отца. Мори был для него примером сильного человека. Мори был таким же внутри, каким был сам Дазай. Они были похожи больше, чем того хотели, и, возможно, даже хорошо, что Мори сделал то, что сделал. Это создало между ними физическое пространство, и кто знает - возможно, это пространство спасло их от уничтожения друг друга. В Порту все считают друг друга семьёй, однако их история с Мори и Чуей совсем другая. Они трое повязаны с самого начала, и Дазай знает, глубоко в душе Мори ценит его и Чую, как мог бы ценить племянников или даже сыновей. Проблема в том, что ему и Мори нельзя сближаться эмоционально. Они оба слишком манипулятивны и слишком эгоистичны, чтобы приближаться друг к другу. Они бы уничтожили друг друга в погоне за личной выгодой, в погоне за победой в любом деле и каждом споре, в погоне каждый за своим личным «я прав», и что тогда сталось бы с Портом? Нет, подобно воде и маслу, они относительно совместимы, но - не до конца. Это не помешало Дазаю сделать свой выбор в пользу возвращения в мафию, когда с Достоевским наконец-то было покончено. Не то чтобы он когда-либо хотел стать двойным агентом, но последние события показали, что это необходимо. ВДА и Министерство могут сколько угодно объединяться, но все знают, кто каждый раз проделывает всю грязную и самую грандиозную работу. Портовая мафия. К тому же, что ВДА, что Министерство откровенно предвзяты в отношении третьей стороны этого перемирия. Из-за этого пока возникали только мелкие проблемы, но Дазай уверен, что в любой момент любая ситуация может набрать обороты и обернуться любой бедой. К тому же, не то чтобы Дазай солгал Мори. Из-за всей этой истории с Книгой он и в самом деле задумался о том, насколько быстротечно время. Как много опасностей стерегло их на пути? Все они приносили необходимые жертвы, чтобы защитить Йокогаму и самих себя, но как скоро цена стала бы гораздо выше той, что они готовы были заплатить? Они могли умереть. Они все могли умереть. Не то чтобы смерть чужда для Дазая, но он уж точно не собирался умирать, проиграв. Однако Акутагава умер. Чуя чуть не захлебнулся по-настоящему. Члены ВДА один за другим оказывались на самой грани, свисали на волоске. Со всем этим нужно было что-то делать, и Дазай сделал. Он мог бы вернуться в Порт насовсем, но это не отвечало его планам. Ему нужно было знать, знать всё и знать из первых рук. Ему нужно было быть везде и нигде одновременно, чтобы не упустить и крупицу возможно ценной информации. Поэтому они с Мори пришли к своего рода соглашению: он будет выполнять свои обязанности Руководителя, как выполнял их в прошлом, находясь в отъездах - удалённо. Если его присутствие будет необходимо, Мори знает, как с ним связаться и кого за ним послать. Остальное время он будет уделять работе ВДА и своим контактам в Министерстве. Это казалось самым разумным выходом из той ситуации, что нарисовало ему настоящее и потенциальное будущее, и Мори был согласен с этим раскладом. - Так это правда. Ты всё-таки вернулся. Было проведено собрание, во время которого Мори озвучил для Коё, Хироцу, «Чёрных ящериц» и начальников всех подразделений Порта эту информацию. Кто-то выглядел удивлённым, кто-то недовольным, кто-то открыто выразил свою радость, а некоторые - понятно, кто - выглядели так, будто его возвращение само собой разумелось, и ничего странного или неожиданного в этом нет. Как бы там ни было, собрание это закончилось довольно быстро, и Дазай нисколько не удивился, когда в опустевший зал шагнул Чуя, лица которого в собравшейся толпе мафиози он за всё время проведения встречи так и не узрел. - Не понимаю, почему Чуя сомневался. В конце концов, ты был там со мной, когда я взял в руки Страницу. - Да, был, - кивнул Чуя, огибая стол и вставая по ту сторону него напротив Дазая. - Именно поэтому и удивлён. Думал, ты уже болтаешься в петле на каком-нибудь дереве после того, что Страница Книги показала тебе. Это ведь было твоей фикцией, скажешь, нет? Найти Книгу и создать мир, в котором Ода Сакуноске был бы жив. Я понял это в тот момент, когда видение той реальности охватило нас. Хотя было странно видеть, как ты падаешь с крыши. Он ведь был жив в той реальности. Неужели тебе и этого оказалось мало? Ах, Чуя. Умный и наблюдательный, но в то же время такой глупый. Конечно, этого было мало. Что толку от того, что Одасаку был жив, если он ненавидел Дазая, презирал его? Что толку от того мира, в котором он был жив, если это не сделало Дазая и на каплю счастливее? Что толку от мира, в котором друзья стали врагами, а изначальные враги старались быть врагами ещё яростней и активнее? Дазай не хотел мира для Оды Сакуноске. Он хотел мира для себя; мира, в котором у него было бы всё, чего он хотел, а хотел он одного: чтобы дорогие ему люди были живы, рядом и вместе. Что было у Дазая из той реальности? Ничего. - Откуда Чуе знать, о чём я мечтал? Может, всё дело в костюме, который тебе из той реальности приходилось носить. Стоило стать Боссом, чтобы диктовать тебе, как одеваться. Быть мной - тяжёлая работа, Чиби. Немного услады для глаз могло бы сгладить неприятный эффект. - Попробуй снова флиртовать со мной после всего, через что заставил меня пройти, и я переломаю тебе ноги. - Чуя как всегда жесток. Так легко разбиваешь мне сердце. - Скажи спасибо, что не лицо. Пока. Осторожнее, Дазай. Ты висишь на волоске. Правда в том, что ощущение болтания на волоске преследовало Дазая годы. Всё то время, что он провёл вне Портовой мафии, он тихо страдал внутри, потому что мир «правильных» людей был ужасен в своём лицемерии, и адаптироваться было чрезвычайно сложно. Дазай справился, разумеется, не мог не справиться, и всё же не было ни дня, чтобы он не вспоминал то Мори, то Чую, то Хироцу, то Коё и даже Акутагаву. Иногда, в моменты буйства «Исповеди», накатывала такая тоска, что хотелось ползти обратно на коленях. Но Дазай не собирался этого делать. Мори предал его доверие, и Дазай мог понимать его мотивы, но не собирался прощать; не так скоро; возможно, никогда. Поэтому он держался, держался до последнего, но... Что в итоге это принесло ему? Ничего, кроме головных болей и вороха проблем. Зато когда он принял решение вернуться, всё будто встало на свои места. Днём в ВДА, вечером с информаторами и ночами в Порту: вот каким стал распорядок его суток. И не нужен был сон, и не мучила усталость. Всё это ощущалось прохладным глотком воды, порывом свежего воздуха, уколом адреналина. Вновь окунуться в знакомую и родную среду было освобождающе. Только вновь оказавшись в гуще дел и проблем Порта, Дазай понял, как на самом деле «светлая» сторона давила на него. Рамки, ограничения, бессмысленные законы и маски, маски, маски. Добро и справедливость, а на деле никому нельзя доверять, ни к кому не повернуться спиной, никому нет возможности открыть настоящего себя. - Я рад, что вы вернулись, Дазай-сан, - прошелестел перед их первой из возобновившихся тренировок Акутагава. - Я тоже, - честно ответил Дазай. Он был рад, что вернулся. Пусть не до конца. Пусть не так, как хотелось бы Мори. Но он вернулся. А потом вернулись и сторонники работы N, и всё полетело к чертям. Их с Чуей всегда связывали неоднозначные отношения. Они ненавидели друг друга. Они завидовали друг другу. Они испытывали друг друга. Они соревновались и соперничали, стараясь обставить друг друга. Они подставляли, лгали, манипулировали и дрались друг с другом. Они стали константой друг друга. Они стали негласной опорой и поддержкой друг друга. Они стали напарниками. Они стали приятелями. Они стали невольными друзьями. Они стали защитниками. Они стали зверем и его ошейником, поводком. - Когда я впервые увидел вас вместе, это было так странно, Дазай-сама, - сказал ему, кажется, десятилетия назад Адам. - Вы были такие разные, абсолютно не сочетались между собой, и всё же в вас двоих, стоящих бок о бок на поле боя, было нечто, похожее на совершенство. Как по мнению Дазая, это было не о них двоих. Это было о Чуе. Потеря памяти. Пытки и эксперименты. Арахабаки. Потерянность. Обесчеловечивание. Немыслимые душевные муки. Борьба за свою жизнь, нож в спине в обмен на доверие и боль, постоянная боль и страх остаться в одиночестве. Потеря первых друзей. После потеря - жестокая и кровавая, по его, Дазая, вине - тех, кого начал считать семьёй, братьями. И снова предательство, и снова боль, и снова жизнь на волоске, и снова обесчеловечивание, и снова всем наплевать на Накахару Чую, снова всем вокруг нужен один только Арахабаки. И столько света после всего этого внутри. Столько стойкости и столько жажды жизни. Это помимо того, что, несмотря на все свои сомнения, Чуя всегда был лучшим человеком, чем другие хотели и могли стать. Что особенно нравилось в нём Дазаю, так это то, что Чуя никогда не смотрел на мораль через призму правильного и неправильного. Он видел её через призму того, что причиняло боль людям, которых он обозначил своими, и действовал в соответствии с этим и только так. Дазай смеялся над ним, называл привязчивой собакой, но на деле его всегда восхищало это; восхищала смелость Чуи в его привязанностях, в его готовности открывать своё сердце, в его самоотдаче и готовности бороться до конца, защищать. Удивительно было оказаться в списке людей, которых Чуя обозначил своими. Сначала это раздражало и злило, потому что Дазай с малых лет сам по себе, и никто никогда не был ему нужен. Когда он устал играть в отрицание, мысль о том, что Чуя считает его частью своего мира, зародила тепло в его груди. Было приятно стать для кого-то важным не из-за своего гения, не из-за своих способностей, не из-за потенциальной выгоды. Было ещё приятнее начать получать от Чуи ворчливую злую заботу, переживания, волнение и все эти эмоциональные «если ты не позволишь мне зашить эту проклятую рану на твоём боку, я выдерну через неё твои кишки и вздёрну тебя на них, чёртов Дазай!». А так как в жизни Дазая было очень мало приятного, он начал привязываться и проявлять эту привязанность в ответ. - Вы стали такими хорошими друзьями, - то и дело сверлил его лукавым взглядом Мори. - Ну, разве я не оказался по итогу прав? Ах, я сразу понял, ещё тогда, что вы отлично поладите. Видишь, Дазай-кун? А ты до последнего со мной спорил. Потому что Дазай и помыслить не мог, что кто-то станет ему так близок и дорог, как стал Чуя. Они сближались всё теснее, будто притягиваемые магнитом. Они стали незаменимы друг для друга. Они стали почти неразлучны. Это не значит, что они перестали быть собой. О нет, не было дней, когда Дазай не пытался подставить Чую, и когда Чуя не пытался свернуть ему шею. Но добавились и минуты покоя, и совместные походы в бары, и неторопливые прогулки по ночной Йокогаме, и сон: сначала друг у друга, потом рядом, потом вместе. Это не было сексуальным. Могло бы стать, и они оба это знали, порой даже чувствовали, да так, что губы в поцелуях разбивали в кровь - жестокость никогда не исчезала до конца между ними - но пустое удовлетворение грязных желаний не было тем, что им было нужно. Они оба искали надёжность, верность, защиту и покой. Они искали забытьё и преграду для кошмаров. Они искали ленивые завтраки в тишине и один путь на двоих плечом к плечу, и тепло спины, прижатой к своей спине. Они искали многое и нашли это друг в друге, и кто знает, чем бы всё обернулось, когда они стали старше, если бы не лицензия, «Мимик» и многое другое. Это развело их в разные стороны по воле Дазая, но когда с Достоевским было покончено, и он добрался до Страницы Книги, то понял, как много потерял. Чуя был прав, когда сказал, что Книга стала его фикцией из-за Одасаку. Да, Дазай хотел создать мир, где Ода был бы жив и мог наслаждаться своей жизнью. Однако та реальность, которую он увидел, разбила розовые очки, которые он непонятно когда и как нацепил. Если бы он продолжил хвататься за эту идею, то по итогу только всё бы окончательно растерял. Он и без того уже потерял то, что у него было, когда решил покинуть Порт. Что Чуя, что Мори могут думать что угодно, но Дазай точно знает, почему и зачем он решил вернуться. Он собирается вернуть себе свою жизнь. Он собирается восстановить все разорванные связи и отношения. Он собирается добиться от Чуи прощения и узнать, чем могли, но так и не обернулись их отношения тогда, в кажущиеся такими далёкими восемнадцать лет. - Дазай-сан, нам нужно уходить! - панически восклицает Акутагава, хватая его за выбившийся из-под ремня брюк край залитой кровью некогда белой рубашки. - Идите, - отстранённо отвечает Дазай, не двигаясь с места; лишь бросает на Акутагаву ледяной взгляд, когда тот пытается возразить. - Уходите, вы двое. Дай знать по рации другим: «Двойной Чёрный» начал зачистку. Кто не успеет выбраться за пределы объекта в ближайшие пятнадцать минут, я не виноват. - Вы можете погибнуть! - так не вовремя приходит в себя Ацуши, подскакивая к нему с другой стороны и хватаясь за него, подобно Акутагаве. - Нам всем нужно выбираться! О, Боги, что вы наделали?! - Если верить нашему с Чуей старому знакомому, я выпустил на волю совершенство, - легкомысленно поводит плечами Дазай; а после с силой отталкивает их от себя в сторону выхода. - Уходите. За меня не беспокойтесь. Чуя никогда не причинит мне вреда. Ацуши верит ему куда меньше, чем Акутагава, но это не имеет значения, когда в игру вступает «Расёмон». Предвидя ненужные споры, Акутагава хватает им Ацуши, оплетает с головы до ног и уносится прочь. Проводив их взглядом, Дазай вновь оборачивается к цистерне, и от того, что он видит, его переполняет то, что другие могли бы назвать благоговением. Он не раз видел «Порчу» в действии и не раз видел безумствующего Чую на поле боя, но это другое. Это не гравитоны и не красные росчерки крови, и не грохот, разбавляемый диким, но всё ещё человеческим хохотом. Дазай слышит космос. Тот взывает к нему из всего существа зависшего в воздухе Чуи, невидящий взгляд которого устремлён в никуда, пока из распахнутого рта доносится не крик, а рокочущий скрежещущий вой. Так звучат помехи на космических станциях. Так звучит сингулярность. И под этот вой начинает происходить именно то, что Дазай и предполагал; именно то, что он уже видел однажды. Тогда, когда Верлен напал на шестнадцатилетнего Чую. Тогда, когда он приоткрыл его Врата. Как только Чуя откликнулся на его голос, всё вокруг него начало искажаться. Как Дазай и предполагал, ток не успел коснуться своей добычи. Вспыхнувшее чёрное пламя мгновенно пожрало кандалы и само пространство вокруг Чуи, после чего искажение начало стирать всё, чего касалось. Температура начала быстро подниматься. Жидкость в цистерне вскипела и испарилась, как начало испаряться и всё вокруг. Вот удерживающая Чую клетка только что высилась перед Дазаем, а вот её уже нет. Вот Чуя только что висел посреди пустоты, а вот вокруг него начала разрастаться чёрная сфера. Пространство задрожало. Ближайшие к Чуе предметы, а после и поверхности начали исчезать. Сингулярность способности Чуи явила себя в третий раз и в третий же раз обратилась тем, чем Дазай и знал, она обернётся - Чёрной Дырой. Катастрофа из самого космоса, более страшная, чем любой взрыв. Глаз тёмного короля демонов, взор которого обратился на этот мир лишь для того, чтобы принести уничтожение и смерть. И не потому, что сила эта несёт в себе зло. Нет, Рандо был прав: просто эта сила не должна существовать на Земле, не способна существовать на ней так, чтобы не причинять вреда. Идиоты учёные. Недальновидный N. Всё это время они игрались с огнём и возомнили о себе лишь по той причине, что смогли контролировать небольшой костёр. - Но вы, - едва ли осознавая это, одними губами произносит Дазай, - никогда бы не смогли контролировать инферно.

***

Как и в предыдущий раз, тогда, с Верленом, слово «страдания» даже отдалённо не может описать то, что он чувствует. Это не боль даже, что-то куда глубже и масштабнее. Это словно изменения на молекулярном уровне, разрывающие его на части и скрепляющие вновь. Его кожа будто скручивается и перетягивается мешком на всём теле. Глазницы горят, будто глазные яблоки были вырваны, и всё внутри пылает огнём, будто органы обращаются пеплом. Вся эта боль концентрируется вокруг него чёрным, бездонным, растворяющим. Чуя хочет закричать и не может. Он горит, горит, горит; распадается пеплом и собирается вновь, и тлеет чёрным и алым пламенем. Это длится саму вечность. Это длится часы, дни, недели и месяцы, годы. Это длится десятилетия и столетия. Это длится считанные секунды, и вот чёрная сфера вокруг него исчезает, и он падает. Там, внизу, уже не дно цистерны и не белая плитка лабораторного пола. Там чистая взрытая земля, бесконечно мягкая и пахнущая свежей могилой. Чуя рушится на неё не телом, комом агонии. Сингулярность исчезла, но гравитационное поле всё ещё хранит в себе аномалию. Пространство то и дело искажается, расходится и смыкается. Подобно афтершокам после землетрясения, оно продолжает выхватывать тут и там куски земли, уничтожать торчащие верхушки образовавшихся в толще земли валунов. Каждое такое колебание заставляет Чую захлёбываться новой волной боли. С каждым таким колебанием из его рта вытекает новая кровь. А потом всё заканчивается. Раз, и будто не было. Только чья-то тень накрывает со стороны, и липкого трясущегося запястья правой руки с изломанными на зарытых в землю пальцах ногтями касается прохладная ладонь. И пусть боль не исчезает вслед за аномальным гравитационным притяжением, которое было смыто потоком неясного пустого холода, что пронёсся по всему его телу, всему его существу, Чуя всё равно чувствует, как его охватывает покой. Потому что... - Всё ещё так некрасиво, Чуя, - звучит где-то над его бесконечно тяжёлой чугунной будто расколотой на части несколько раз головой. - Что я говорил тебе о чистой аккуратной смерти? Хотя надо отдать тебе должное, ты снова усердно поработал. Спасибо за хорошую работу, Чуя! И да, я снова без шариковой ручки, так что отдыхай. Разрисованное лицо тебе не грозит. ... он знает этот пустой холод, знает эту ладонь, знает эту тень; знает этот голос. И пусть сил в нём почти не осталось, всплеска эмоций от осознания чужого присутствия - он пришёл, пришёл, пришёл - достаточно для того, чтобы собрать всё, что у него есть, и на последнем перед тем, как потерять сознание, выдохе прошептать едва слышное, полное раздражённого, но облегчения: - Дазай.

***

- Выпейте, Акутагава-сан. Мягкий, полный заботы и затаённого волнения женский голос. Золотисто-жёлтый всполох волос перед глазами: Хигучи. Тёплое помещение общего зала собраний «Чёрных ящериц» с мягкими диванами, оранжевым светом торшеров, длинноворсным ковром и овальным лакированным столом в стороне. Пахнет терпким зелёным чаем с жасмином. Глиняная чашка без ручки шершавая в его руках. Акутагава смотрит на плавающую на дне чаинку - разве это не на удачу? - и чувствует, как дрожат пальцы. Впрочем, не только они. Его всего потряхивает; всё ещё, даже часы спустя. Он никогда не был изнеженным и никогда не был ранимым. Жизнь в трущобах выбила это из него ещё в детстве. Мафия и вовсе в корне изменила - извратила - его. Дазай не зря так старательно ломал его, выкручивал, разбирал на части и перебирал их, играясь с созданием чего-то нового. В его руках Акутагава стал жёстким, стойким, куда более крепким. Сколько раз он участвовал в миссиях, которые лично возглавлял Дазай? Сколько раз служил его помощником? Сколько раз его удостаивали чести сопровождать «Двойной Чёрный» в их вылазках? Сколько крови, боли, трупов и сломанных костей он видел? Сколько он видел пыток и откровенной, способной ужаснуть других жестокости? Впрочем, он несправедлив к себе. Это другое. То, чему он стал свидетелем там, в лесу, у базы приспешников N, никогда не сможет сравниться с тем, что ему уже доводилось видеть и пережить. Это был почти религиозный опыт. Акутагава никогда не сможет объяснить, но никогда не сможет и забыть тех эмоций, что испытал, когда выбрался вместе с Ацуши из-под земли и почувствовал это: как всё позади них начинает стягиваться в ту сторону, из которой они пришли. Сначала это было лишь ощущение, но после появились и физические доказательства. Мир вокруг исказился и начал меняться. Лаборатории рушились на всех уровнях, но не так, как могли бы от взрывов. Нет, всё было так тихо и спокойно, почти безмятежно. Коридоры, стены и потолки, опоры и перекрытия, шахты лифтов и даже та дыра в земле, через которую они изначально проникли внутрь: всё начало неумолимо смещаться, стягиваясь к неясному центру, но не рушась, а распадаясь. Акутагава отлично это видел; видел, пока нёсся, удерживая Ацуши в своей хватке, прочь; видел с той точки обзора, в которую по итогу прибыл и где встретился с Хироцу-саном и выжившими бойцами задействованных отрядов поддержки. - Что это такое? - спросил кто-то из этих матёрых, закалённых тьмой мафии мужчин с явной дрожью в голосе. - Это «Двойной Чёрный», - отозвался Хироцу-сан, закуривая сигарету и глядя на происходящее с таким спокойствием, какое может быть только у мафиози-ветерана, повидавшего бесконечно многое на своём веку. - Исчезает, - как будто в суеверном ужасе раздался другой голос из толпы. - Посмотрите на это! Всё исчезает! Да, всё исчезало, стягиваясь в одном конкретном направлении, что было хорошо заметно с возвышенности. Сначала это было относительно поверхностно, а после искажение приняло форму воронки и начало уходить под землю. Вниз, вниз, вниз, и так до тех пор, пока местность вокруг не начала превращаться во всё сильнее углубляющуюся чашу. Она росла и ширилась, эта чаша, с каждой минутой, с каждой секундой, и вскоре огромная территория, что некогда была скрывающим в своих глубинах комплекс лабораторий густым лесом, превратилась в ничто. На её месте остался лишь громаднейший кратер, как если бы в это место упал метеорит; как если бы в этом месте годами велись гео-работы по добыче глины и песка. Насколько хватало взгляда, не осталось ничего, и лишь где-то вдали мигали сигнальными огнями вышки ночной Йокогамы. - О, Боже мой, - бормотал как заведённый Ацуши, сидящий на земле, покачивающийся, будто душевнобольной, и всё дёргающий себя за стоящие дыбом волосы. - Они погибли. Мы бросили их там одних, и Дазай-сан и Чуя-сан погибли. Что мы наделали. Что мы наделали. - Они не погибли, - оборвал его дрожащий лепет Хироцу. - Всё идёт по плану. Уходим. - Что? - не смог сдержаться Акутагава, потому что не знал ни о каком другом плане и что значит «уходим»? - Мы не можем уйти! Нам нужно найти... - Это приказ Дазая-доно, - ответил Хироцу, поднимая руку, в которой все увидели маленькую неприметную чёрную рацию. - Он поступил, пока вы все любовались этим, вне всякого сомнения, захватывающим зрелищем. Инструкции вполне чёткие. Если только кто-то не хочет ослушаться приказа? Акутагава очень хотел ослушаться приказа. Он хотел рвануть туда, в центр образовавшейся в земле расколотой воронки, чтобы лично убедиться, что Дазай-сан и Чуя-сан в порядке. Однако если поступил приказ уходить, значит, это было не просто так. К тому же, приказ отдал сам Дазай-сан. Акутагава не имел достаточного запаса смелости, чтобы ослушаться его. Поэтому, как бы ему этого ни не хотелось, он отвернулся от воронки, вздёрнул на ноги Ацуши и потащил его прочь. В настоящем он уже знает, в чём была причина приказа Дазая. Министерство. Конечно, они не могли не сунуть свой нос в это дело, ведь их приборы по обнаружению вызванных способностями эсперов аномалий взбесились совсем как тогда, когда в Йокогаму прибыл Шибусава. Только на этот раз не было сдерживающего тумана и не было непобедимого для простых смертных дракона. Ничто не помешало комиссии от Министерства во главе с Анго запрыгнуть в вертолёты и направиться в зону аномальных гравитационных изменений. Благодаря прозорливости Дазая им ничего, разумеется, не досталось. К тому моменту, как они прибыли, люди Порта уже убрались оттуда, сам Дазай вытащил Чую, а остатки искажения пространства рассеялись без следа. Всё, что нашли крысы Министерства, это внезапно проявившуюся из ниоткуда посреди леса бесконечно широкую и глубокую воронку. Приказ Мори-доно был выполнен: Чуя-сан был спасён, а объект, в котором его не однажды удерживали, наконец-то полностью уничтожен. Вот только даже часы спустя Акутагава никак не может прийти в себя. После всего пережитого, после всего узнанного и увиденного адреналин не желает покидать его кровь. Он всегда знал, что «Двойной Чёрный» - самое мощное оружие Портовой мафии. И не только он один, все это знали. Однако это всегда было о силе Чуи-сана и невероятном уме Дазая-сана. Акутагава восхищался ими, как дуэтом, и восхищался ими по отдельности, но то, что он знает о Чуе теперь, то, свидетелем чего он стал, это... Это просто... За гранью. Это невозможно. Удивительно. Ужасающе. Прекрасно. Акутагава всегда считал Чую невероятно сильным и стойким человеком, но узнать о его истинной силе, стать тому прямым свидетелем... - Невероятно, - шепчет Акутагава, продолжая сверлить взглядом чашку чая в своих руках и видя при этом вместо неё зависшую в воздухе фигуру, вокруг которой искажается само пространство и время, пожирая всё вокруг и даже свет. - Чуя-сан, он... - Впечатляет, не так ли? - незло насмехается над ним Хироцу, сидящий по другую сторону стола в кресле; в его пальцах зажата энная тлеющая сигарета. - Я тоже был впечатлён увиденным, даже если это не самое удивительное, что когда-либо позволял наблюдать мне «Двойной Чёрный». В конце концов, я был свидетелем боя между Верленом и юным Чуей-самой. Это было почти, как если бы два дракона Шибусавы столкнулись между собой. Гравитация против гравитации, и мир едва не распался на части. Но в центре этого хаоса находился юный Дазай-доно, и пусть всё выглядело так, будто конец света близок, я знал: пока «Двойной Чёрный» работает вместе, мы победим. - Я... Не могу себе этого представить, - честно признаётся Акутагава, зная, что не смог бы представить и того, что наблюдал этой ночью, если бы не стал тому свидетелем. - Такая сила, такая мощь... Как Чуя-сан живёт со всем этим? Он... Он вообще человек? - Конечно, Чиби всего лишь жалкий человечишка, рождённый, чтобы стать моим псом, - вдруг слышится со стороны наигранно жизнерадостный голос. - Дазай-доно, - тут же поднимается со своего места Хироцу, склоняя голову. - Как вы? Как Чуя-сама? - Всё хорошо, - легкомысленно отмахивается Дазай, от души потягиваясь, будто только что очень хорошо отдохнул; потрёпанная грязная одежда всё ещё на нём и создаёт диссонанс. - Какое-то время он будет находиться под наблюдением бригады врачей под личным руководством Мори-сана, а после ему придётся взять длительный отпуск, чтобы оправиться физически до конца, но вы же знаете, как это бывает, Хироцу-сан. Чуя такой скользкий живучий червяк. Что ему сделается? Диалог лёгкий, простой и понятный, даже если неуместно наигранно весёлый, а потом всё вокруг будто накрывает тень. Акутагава не сразу понимает, что именно заставляет его подобраться, и почему складывается вдруг такое ощущение, будто он оказался на краю пропасти, но хлопок закрывшейся за Хироцу двери даёт ему ответ, который прямо там; на дне впившихся в него острым взглядом потемневших карих глаз, цвет которых вдруг как никогда начал вызывать ассоциацию со старой запёкшейся кровью. - Чуя - человек, - говорит Дазай негромко, вкрадчиво, - и не стоит подвергать сомнению этот факт. Несмотря на всю его силу, несмотря на все его способности и умение порождать сингулярность, Чуя - самый обычный человек. Однако какое-то время его мучил этот вопрос, терзали беспочвенные страхи, порождённые неуверенностью в себе и своём происхождении. Это было очень утомительное для меня и Мори-сана время, Акутагава-кун, и многие вздохнули с облегчением, когда оно закончилось. Так что впредь будь осторожнее с тем, что говоришь и где говоришь. Если поползут ненужные слухи, и Чуя снова впадёт в хандру, мне придётся решать эту проблему. Знаешь, с чего - или лучше сказать, с кого - я начну? Акутагава хочет сказать, что его не так поняли; хочет сказать, что это был не страх, а наполненное нервозностью перед непостижимым восхищение; хочет, проглотив стыд, признаться, что имел в виду, что если Чуя не человек, а Бог - что было бы вполне логично после всего увиденного - Акутагава готов построить у себя в комнате храм и начать молиться. Но глаза Дазая - тёмные омуты. Глаза Дазая - глаза подобравшейся перед броском гадюки. Ему не нужны объяснения, не нужны пояснения и не нужны невнятные оправдания. Всё, что ему нужно, это чтобы смысл сокрытой в его словах угрозы дошёл до Акутагавы. И он дошёл, поэтому... - Я понял вас, Дазай-сан, - склоняет голову Акутагава. - Я вас не подведу.

***

Мягкая перина. Тихий писк медицинских приборов. Ноющие сгибы локтей от протянувшихся к капельницам трубками игл. Кислый запах чистых бинтов и хлорированной стерильности. Пронзающая каждую клетку тела боль. Вкус железа в горле, меди на языке. Стук в ушах, гул в голове. Всё это хорошо знакомо Чуе, как знаком и едва уловимый для слуха звук чужого дыхания. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Едва слышный шорох одежды при смещении. Шелест переворачиваемых книжных страниц. - Дазай, - едва слышно произносит он на выдохе. - Чуя? Его память в порядке, никаких больше провалов. Чуя помнит всё: «от» и «до». Не только последние события, но вся их с Дазаем история за доли секунды проносится перед его глазами. И всё же на мгновение кажется, что ничего этого не было. Что все последние годы, все враги, бои и проблемы были порождением препаратов, которыми его накачивал N, и в настоящем Чуе по-прежнему шестнадцать, а будущее неизвестно. Потому что только это могло бы объяснить, почему ему так спокойно от присутствия Дазая рядом. Потому что только так он смог бы понять это чувство глубокой, порождённой доверием безопасности. - Ублюдок, - хрипит он, ведомый диссонансом своих эмоций. Потому что Дазай предал его, бросил, ушёл. Потому что Дазай скрывался от него четыре года, наплевав на знание того, что Чуе необходимы доказательства того, что он всё ещё жив. Потому что, когда долгожданная встреча наконец-то состоялась, Дазаю хватило наглости использовать его и шантажировать, и вдобавок он ещё и дал знать, что ждёт от Чуи того же доверия на поле боя, что связывало их до того, как всё между ними было разрушено. Затем снова Шибусава, и Достоевский, и все последующие одержимые манией величия идиоты, и всё это время Дазаю хватало наглости вести себя так, будто никакого побега из Порта не было, и они всё ещё старые добрые друзья. Чуя ненавидит это; ненавидит тот факт, что Дазай думал, он так просто простит его; ненавидит тот факт, что знает - в глубине души уже простил. Потому что прощение рождается из понимания, а его хлынуло внутрь Чуи в избытке в тот момент, когда они добрались-таки до Страницы, Дазай коснулся её, и вихрь чужой реальности отрезал их ото всех. Что-то Чуя уже знал, о чём-то лишь догадывался, но в тот момент всё встало на свои места. И стало жаль, просто по-человечески жаль Дазая, который настолько запутался в себе, что под конец уже не понимал, чего хочет на самом деле и что вообще со своей жизнью творит. Конечно, ему хватило наглости вернуться в Порт. Конечно, ему хватило наглости начать вновь увиваться вокруг Чуи как тогда, в их семнадцать и восемнадцать. В защиту его так и не тронутых переломами костей, Дазай хотя бы не делал вид, что сможет вот так запросто вновь войти в его жизнь. Нет, он был виноват во многих вещах, понимал это и осознавал, что должен сначала замолить перед Чуей свои грехи, а уже после этого Чуя ещё подумает, связываться ли с ним, этим бесстыжим ублюдком, снова или же нет.

Блеск цепочки карманных часов. Щелчок крышки. Едва слышное тиканье.

- Начало операции может быть отложено ещё на две минуты. Я прикажу своим быть наготове.

Да, как будто это было только вчера: нападение Верлена, лаборатория и пытки, обман N в желании заполучить в свои жадные руки его силу и первые шаги Дазая ему навстречу; потому что это были они. Никогда до появления Верлена они не могли найти общий язык, и Дазай только и знал, что изводить его, как и Чуя знал лишь, как ломать ему кости. Но той ночью на крыше огромного сферического резервуара для хранения газа, что стоял преградой на пути надвигающегося на них Гивра, Дазай впервые дал понять, что ему не всё равно; что Чуя имеет для него значение. Он мог бы отмахнуться от его проблем с человечностью, мог бы манипулировать им и использовать его в тёмную, но не сделал этого. Что он сделал, так это сдвинул и без того лишённый времени план на целых две минуты и всё ради того, чтобы подарить Чуе свободу выбора.

- Ты усердно поработал. Спасибо за хорошую работу, Чуя.

Эти слова Дазая, что Чуя успел уловить перед тем, как потерять сознание, и надёжное тепло удерживающей его хватки забинтованных рук ещё долго не давали ему после покоя. В голове не укладывалось, что Дазай может быть таким; что может вести себя так. Именно в желании вывести его на чистую воду Чуя и начал присматриваться к нему пристальнее, внимательнее. То, что он начал улавливать сквозь чужую маску, ошеломило его. Дазай был совсем не таким, каким хотел, чтобы его видели другими. Дазай был таким же, как он сам: потерянным в своей человечности. Из-за этого он казался ближе, роднее. Из-за этого он виделся своим человеком; а после как-то незаметно, но быстро стал просто «своим». - Чуя злится на меня? - врывается в его воспоминания наигранно расстроенный голос. - И так всегда. Благими намерениями, как говорится. Я спас свою глупую собаку из капкана, но что в ответ? Одни укусы и лай. - Заткнись, - фыркает Чуя; приоткрывает кажущиеся чугунными глаза и одаривает его устало-раздражённым взглядом сквозь ресницы. - Ты утаил от меня информацию. Касающуюся меня же. Опять. Потому что там, в новом крыле базы последователей N... Это была не «Порча». И не Арахабаки. И Чуя не помнит за собой, чтобы умел когда-либо высвобождать из своей груди Чёрные Дыры, да ещё и находясь при этом в подвешенном подсознательном состоянии. - Может быть, - честно признаётся Дазай; и это хорошо, потому что кардиомонитор наверняка дорогой, и было бы жаль разбивать его о чужую голову. - Но на этот раз я сделал это не из личной выгоды и не для того, чтобы иметь козырь в рукаве. Это даже вышло не намеренно. Просто Чуя долго восстанавливался тогда, а после оплакивал смерть своих друзей. После этого Чуя с головой ушёл в работу, а меня Мори-сан начал отправлять в поездки по всей Японии. Наши графики перестали совпадать, парных миссий почти не было, и наше свободное время тоже не получалось совмещать. А потом... - ... а потом ты ушёл, - заканчивает за него Чуя; закрывает глаза и тянется к ним тяжёлой рукой, растирает будто пластилиновые веки и переносицу. - Чёрт побери. Дазай. - Я знаю, - отзывается тот; когда Чуя снова обращает на него взгляд, сталкивается с серьёзным выражением лица и поджатыми губами. - Я знаю, Чуя. Знаю обо всех твоих сомнениях и страхах. Знаю, как важно для тебя знать всё о твоих способностях и об Арахабаки. Всё и в самом деле вышло несуразно, но случайно. Я хотел рассказать тебе. Я собирался рассказать тебе, но обстоятельства сложились так, что - не смог. - Что ж, теперь у тебя будет предостаточно времени, чтобы поделиться со мной всем, что ты знаешь, - с нотой угрозы бросает Чуя; подбирается и настороженно замирает, когда его руки вдруг касается чужая, и пальцы скользят меж пальцев, образуя замок. - Дазай?.. - Конечно, Чуя, - отвечает тот, глядя на него с чем-то, с какой-то эмоцией, которую Чуя не может идентифицировать; похоже на затаённое облегчение, на трепетную надежду. - Обещаю, у нас предостаточно времени впереди.

***

Светает. За окном негромко поют порхающие с ветки на ветку птицы. Старый дуб гулко шелестит зеленеющей кроной под порывами прохладного ветра. Город ещё спит. Где-то вдали порой раздаётся шум проезжающих машин, но движения почти нет, и нет ещё на улицах толп спешащих по своим делам людей. Миг безмятежности между ночью и новым днём. Своего рода затишье. И никак в эту мирную раннеутреннюю атмосферу не вписывается сидящая в небольшой комнате за пустым столом закутанная в грязную подранную одежду неподвижная фигура. - Ты можешь идти домой, - бросил ему без лишних эмоций Акутагава, когда неприметная чёрная иномарка высадила их на подземной парковке «Mori Corporation». - Спасибо за помощь, и не забудь держать рот на замке. Ацуши был настолько вымотан, что не стал огрызаться; не стал возражать. Он не помнит, как и какими путями добрался до общежития; не помнит, как вошёл внутрь; не может вспомнить, почему Кёки нет, хотя она должна быть, должна ещё спать. В его голове вакуум и хаос одновременно. У него не осталось сил и не осталось эмоций, и в то же время всё внутри него дёргается, будто судорогой сводит. Стоит на секунду закрыть глаза, и он видит мёртвый взгляд коньячно-карих глаз, брызги крови, изломанные тела, и как пространство искажается вокруг парящей в воздухе фигуры, порождая то, что на Земле не должно существовать. Пальцы дёргает дрожь. Опустив взгляд, Ацуши видит разводы грязи и засохшей крошащейся крови. Последней так много: пальцы, ладони, запястья и предплечья. Она забилась под ногти багровой каймой, вмялась в складки кожи, склеила обрывки рукавов рубашки. Дрожь в пальцах становится сильнее. Перед глазами всё вдруг размывается, и по щекам бежит влажное. Обоняние тигра улавливает запах соли. Грудь сжимается, горло спазмирует, и с губ срываются хриплые всхлипы. Один за другим, вереницей, и тело само склоняется вперёд, лоб вжимается в столешницу, марая её всё той же грязью и кровью, которые будто пропитали насквозь, пока всё его естество сотрясается от неконтролируемых рыданий.

- Ацуши-кун, боюсь, нам придётся расстаться здесь. Это внутренние дела мафии, и я не думаю, что ты хочешь знать.

- Не хочу. Но, если что-то случилось, я хочу помочь.

Глупый. Глупый, глупый, глупый. Это была не надетая маска. Это была снятая маска. Тот Дазай, которого Ацуши увидел ночью - вот какой он настоящий. Обман. Весь его дружелюбный мягкий облик - это обман. Не мафия пятнала Дазая своей тенью, заставляя проявлять дурное, как всегда думал Ацуши. Это истинная сущность Дазая тянулась к ней, проявлялась в ответ на присутствие где-то рядом в ответ. И ведь это всегда было прямо у него, Ацуши, под носом; ещё со времён Гильдии. Как же он был слеп, хотя зверь не раз чуял со стороны Дазая кровь, угрозу и смерть. Как же все они в ВДА были слепы. Новая дрожь в пальцах. Новые спазмы в груди. Новые всхлипы и стоны, и слёзы. Бесконечно глупый, и Акутагава ведь предупреждал. Нужно было послушать его. Нужно было согласиться, развернуться и уйти; хоть раз в жизни подумать самостоятельно и отступить.

---

Когда утром с трудом, но привёдший себя в порядок и заставивший себя выйти из дома Ацуши приходит - добредает, почти приползает на слабых, всё ещё подрагивающих в коленях ногах - в офис ВДА, картина, что открывается его глазам, кажется сюрреалистичной. Потому что после всего, что случилось накануне, мир не может просто двигаться дальше без изменений, но это именно то, что происходит; и не только это. Первый, кого Ацуши видит, когда заходит внутрь - Дазай. Смеющийся из-за кричащего на него Куникиды Дазай. Сверкающий искрами лукавства в тёплых карих глазах Дазай. Одетый в идеальной чистоты и глажки костюм Дазай. Бросивший на спинку соседнего кресла явно новый, но всё такой же бежевый плащ Дазай. Привычно легкомысленный, звенящий подтрунивающим смехом Дазай, который переводит взгляд с Куникиды на шум открывшейся двери, видит Ацуши и...

Цепкая хватка ледяных пальцев на загривке. Запах крови и смерти. Алые разводы на бледных щеках и кривящиеся в неудовольствии тонкие губы.

- Боже-боже, Ацу-тян! - привычно театрально восклицает он. - Выглядишь просто ужасно! Ты что, начал страдать бессонницей? Что с тобой? Ты вообще спал этой ночью?

Слащавое сокращение его имени, растянувшиеся в улыбке губы, прижатый к ним в жесте «тс-с-с» палец и абсолютно пустой сверлящий взгляд.

- Не спал, - едва слышно сипит пересохшим горлом Ацуши; заглядывает в на миг опасно потемневшие почти до багровой черноты карие глаза, натягивает на лицо вымученную, насквозь фальшивую улыбку и, заметив ещё и пристальное внимание Куникиды, легко отмахивается весящей будто тонну рукой. - Но всё в порядке. Всё в порядке, Дазай-сан, не волнуйтесь. Ничего необычного. Мне просто... - заминка; мимолётная дрожь по коже; ещё больше фальши в дрожащей улыбке. - Мне просто приснился кошмар.

|End|