Lost star. Again

— А что значит любовь? Эти слова разорвали тишину осеннего дня. Воздух был прохладным, но не холодным — тот самый золотой октябрь, когда солнце ещё греет, но уже не жжёт, а ветер играет с первыми жёлтыми листьями, срывая их с веток и укладывая на зелёную траву мягким ковром. Где-то вдалеке, за полем и редким перелеском, виднелись крыши маленького городка. Он прятался между холмами, будто стеснялся самого себя — старые дома с облупившейся краской, узкие улочки, единственная автобусная остановка. Отсюда, с этого холма, Сеул был почти не виден — только смутное зарево на горизонте по ночам. Тот мир, большой и шумный, казалось, существовал в другой вселенной. А здесь, в этом забытом богом месте, время текло медленно, как патока. И двое мальчиков сидели под деревом, говорили о любви и не знали, что осень — это всегда начало конца. Мальчик пяти лет сидел на зелёной траве у старого дерева и смотрел на красивое голубое небо. Рядом с ним сидел его самый лучший человек в мире. Его спутник. Его всё. Он не мог обходиться без него нигде. И даже если другие называли это обидным словом «зависимость», он называл это — самые лучшие моменты жизни. — Любовь? — мальчик семи лет сидел рядом и тоже смотрел на красивый вид. На свою звёздочку. Так он называл Бомгю. Для него этот человек стал светом во тьме, звёздочкой в его глухой и пустой жизни — как он думал до их встречи. — Это чувство жизни и свободы. Когда ты можешь быть с любимым человеком каждый день и не уставать от него. — Получается, между нами любовь? — Бомгю перевёл взгляд с неба на Ёнджуна. Он не видел разницы — оба были неотразимы. После этих слов послышался смешок. Не издевательский, нет. Он не усмехался. Не смел. Это был лёгкий и нежный смешок, потому что он понимал глупость мальчика. Тот только познавал мир, как и он сам. Всё те же дети снаружи, но такие взрослые внутри. — Между нами не может быть любви, звёздочка. Не путай дружбу с любовью. — Тогда что такое дружба? Бомгю был любопытен во всех смыслах. Даже если ему понятно это слово, он хотел увидеть реакцию отвечающего, услышать его мнение. Для него это было всегда важно. Ёнджун замялся. Он неохотно оторвал взгляд от неба и посмотрел на обветшалое здание вдалеке. Красный кирпич когда-то был красивым — наверное. Сейчас он облупился, штукатурка осыпалась, окна покрылись трещинами, которые никто не заделывал. Крыша кое-где прохудилась, и во время дождя в спальнях ставили тазы и вёдра. Когда-то это был чей-то дом. Теперь — забытое богом место, где о развитии не было и речи. У них двоих очень несправедливая жизнь, они это понимали, но никогда не хотели мстить другим — тем, у кого жизнь слаще мёда. Они лишь хотели немного заботы. Любви, которую так отчаянно искали в скромных местах. Будь то бездомный на улице или старая старушка, которой осталось несколько дней. Они просто хотели добра к себе. — Дружба это… — Ёнджун понял, что ему сложно объяснить. Нет, он знал, что это такое. Но если он скажет, его слова, сказанные ранее, потеряют всякий смысл. Вдруг позади послышались тихие шаги по траве. Бомгю обернулся через плечо. Субин. Мальчик выдающийся. Если бы не обстоятельства, он мог бы стать самым умным ребёнком в школе. Субин находился здесь с самого детства — с одного года. Мать бросила его после ухода мужа, решив, что не справится одна. Он вырос в этом месте и знал: жить тут — как гнить в канаве. — Дружба — это взаимосвязь с людьми, у которых похожие интересы и увлечения, — сказал он ровным голосом. — Тогда что такое любовь? — Бомгю смотрел на него своими большими любопытными глазами, будто заглядывал в душу. Это напрягло Субина. Он лишь цокнул и отвёл взгляд. — Хватит спрашивать у всех одно и то же, — бросил он и, развернувшись, ушёл обратно к зданию. Старые скрипучие двери закрылись за ним, оставляя после себя только напряжение. Бомгю проводил его взглядом, а потом снова повернулся к Ёнджуну. — Почему он такой злой? — Он не злой, — тихо ответил Ёнджун. — Просто устал. Мы все устали. Он знал, о чём говорит. После смерти родителей его забрала бабушка со стороны матери. Но заботы она не проявляла — только смотрела пустыми глазами и шептала: «Ты убил её». Хотя он был всего лишь ребёнком. Четырёхлетним мальчиком, который чудом выжил в той аварии. Чьи-то руки подрезали машину, раздался визг тормозов, крики — а потом тишина. Он видел это своими глазами. И видел каждую ночь во сне, как сломанную пластинку. Бабушка не выдержала. Сдала его сюда. И теперь у него никого нет. Только Бомгю. А у Бомгю была своя боль. Родители-пьяницы не замечали его. Каждый божий день — драки, ссоры, крики на глазах у маленького мальчика. Пока однажды чужой мужчина, пришедший выпить с его родителями, не увидел его. Не понял, что ребёнку здесь не место. Вызвал полицию. Родителей арестовали, лишили прав. Бомгю отправили сюда. Он до сих пор верил, что они вернутся. Вспомнят, что у них есть сын. Ёнджун не говорил ему, что это неправда. Пусть верит. Хоть что-то хорошее в этой жизни. Их истории имели кое-что общее — несправедливость. И они оба искали свободу от этой прошлой жизни, что держала их, как в тюрьме. — Пойдём, — Ёнджун встал и протянул руку. — Солнце скоро сядет. Бомгю взял за руку, и они пошли. Не к зданию с облупившимся кирпичом, а в другую сторону — через поле, к редкому перелеску, где начиналась тропа. Тропа, которую они знали до каждой кочки, до каждого торчащего корня. Их утёс. С этой высоты городок был виден как на ладони — маленький, серый, с единственной колокольней, которая торчала среди крыш, как старый гвоздь. Дальше, за ним, угадывалась трасса, ведущая в Сеул. Туда, где жизнь кипела, где люди спешили, смеялись, любили — или делали вид, что любят. Отсюда, сверху, всё это казалось чужим и далёким. Будто не имело к ним никакого отношения. Осенний ветер дул сильнее, чем внизу — он трепал волосы, забирался под кофты, заставлял ёжиться. Но никто из них не хотел уходить. Потому что здесь, на этом утёсе, среди запаха полыни и мятной травы, они были по-настоящему свободны. И больше ничего не имело значения. Он был не слишком высоким — так, метров двадцать над землёй. Край обрыва порос мхом и низкой, стелющейся травой, мягкой, как одеяло. Здесь пахло полевыми травами и чем-то горьковатым — полынью, наверное. Внизу расстилался тёмный, густой лес, а за ним, на горизонте, едва виднелись старые крыши домов. Двое мальчиков бежали, звонко смеясь, обгоняя друг друга. Сначала впереди Ёнджун, потом Бомгю. Ветки хлестали по рукам, оставляя тонкие красные царапины, но они не замечали. Или не обращали внимания. И вот они уже добегают до края, садятся, свесив ноги вниз. Бомгю смотрит вперёд, на красивый закат — голубой, розовый, фиолетовый. Небо переливается, будто кто-то разлил акварель. Глаза Ёнджуна бегают с неба на мальчика рядом. Он не знает, на что лучше смотреть — на яркую улыбку Бомгю, на его искрящиеся глаза, которые каждый раз, каждый год видят этот закат как в первый раз, или на само небо. Выбор очевиден. Первое. Так они просидели час. Солнце упало за горизонт. Их настигла тьма — полная, густая, но не страшная. Неполная луна освещала утёс мягким серебряным светом. Понемногу начали показываться звёзды. Сначала одна, потом вторая, потом сотни. Они рассыпались по небу, как брызги молока на тёмной ткани. Мальчики легли на траву. Слушали стрекотание сверчков и тишину наступающей ночи. Травы пахли мятой и полынью. — Смотри, это ты, — Ёнджун, лёжа на земле, указал пальцем в небо. Другая рука покоилась у него под головой. — Что именно? — Бомгю попытался уследить за направлением его пальца, но не смог. Тут только звёзды и небо. Миллионы звёзд. — Вот эта звезда — ты. Видишь? Но Ёнджун уже несколько минут не смотрел на небо. Он смотрел на свою единственную звёздочку, которая сияла ярче всех остальных. — Но их тут много, — растерянно сказал Бомгю. — Какая именно? Он повернул голову и встретился с ним взглядом. Его глаза запечатлели незабываемый вид. Редко улыбающееся лицо Ёнджуна — улыбка, которую дозволено было видеть только ему. Розовые волосы, пряди которых безобразно, но одновременно идеально лежали на траве. — Ты, — просто сказал Ёнджун. Бомгю широко улыбнулся и засмеялся, слегка краснея. Сколько бы раз — нет, хоть бесконечно — Ёнджун повторял бы эти слова, это никогда не надоест. Всегда будет смущать и нравиться. — Тогда ты — моя луна, что освещает мне путь, — проговорил тихим голосом Бомгю, будто боялся, что кто-то ещё услышит, помимо него. Выражение лица Ёнджуна изменилось на удивлённое. Он не ожидал таких смелых слов. Но ему не понравилось. Наоборот, он хотел услышать это ещё раз. Снова и снова. Хотел, чтобы это никогда не кончалось. — Ты — мой путеводитель, — продолжал Бомгю, глядя на него влюблёнными глазами. — А я — твоя звёздочка, что ищет путь к тебе. Сердце Ёнджуна заныло. Оно заболело. В груди появилось приятное растекающее чувство, тянущееся к животу, создавая там водоворот необъяснимых ощущений. Он не знал, какую эмоцию показать мальчику, чтобы тот не подумал лишнего. Поэтому просто отвернулся, пытаясь успокоиться. Хотя как тут успокоиться, когда он рядом? Бомгю заворожённо смотрел на него. На его прекрасные розовые волосы, которые будто блестели на лунном свете. Этот цвет был бесподобен. Но только для него. Ёнджун не знал, почему он родился таким. В их семье все были брюнетами. Никто не ожидал такого особенного ребёнка. Другие дети считали это мерзким — розовый цвет олицетворяет девочек, думали они. Дразнили. Говорили, что он специально покрасился несмываемой краской. Даже бабушка морщилась, глядя на него. Но Бомгю так не считал. Он знал — это его натуральный цвет. И считал это божественным даром. Будто сам Бог хотел, чтобы этого мальчика любили. Считали необычным. Но как бы ни хотел этого Ёнджун, он не мог принять свой цвет волос. Он не любил себя за это. Может, всё изменится? Может, когда-нибудь он посмотрит в зеркало и увидит не проклятие, а дар. Увидит то, что видит Бомгю. Но это будет не скоро. — Нам пора, — сказал Ёнджун, садясь. — Скоро проверка. Бомгю кивнул. Они встали, отряхнули с себя траву и пошли обратно — через перелесок, через поле, к зданию, которое никто не называл домом. Внутри пахло сыростью, старыми простынями и казённым мылом. Коридоры были тёмными и длинными, с высокими потолками, где копилась паутина. Пол скрипел под каждым шагом. Где-то наверху капала вода — в одном из корпусов с дырявой крышей уже поставили таз. В этом учреждении было два корпуса. В первом жили те, кому повезло чуть больше — по двое в комнате. Две кровати, письменный стол на двоих, две тумбы и один шкаф. Тесно, но уютно. Можно было побыть наедине с собой или с тем, кто стал твоим человеком. Второй корпус — для остальных. Здесь комнаты были рассчитаны на четверых. Две двухэтажные кровати стояли у противоположных стен, между ними — два письменных стола, тумбы и шкафы. Места больше, зато и людей больше. И никуда не спрятаться от чужих глаз. Ёнджун и Бомгю жили в первом корпусе. Им повезло. Или так распорядилась судьба, чтобы сблизить их ещё сильнее. Их комната была маленькой, но своей. Две кровати стояли вдоль противоположных стен, между ними — письменный стол, за которым они часто сидели вдвоём. Ёнджун рисовал, Бомгю смотрел. Или наоборот. У каждого была своя тумбочка, где хранились самые дорогие вещи: найденная на улице красивая пуговица, гладкий камушек, пожелтевшая фотография. Сейчас в комнате было тихо. Соседей у них не было — только вдвоём. И Бомгю любил это. Любил, когда они оставались только вдвоём, без чужих глаз, без лишних ушей. Можно было лечь на кровать, повернуться на бок и смотреть на Ёнджуна, пока тот не заметит и не спросит: «Ты чего?». А можно было просто слушать, как он дышит, и знать, что ты не один. Бомгю забрался под одеяло и повернулся на бок, лицом к Ёнджуну. Тот уже лёг и смотрел в потолок. — Спокойной ночи, звёздочка, — прошептал Ёнджун, не поворачивая головы. — Спокойной ночи, — пауза, а после продолжил. — Ёнджун. И закрыл глаза. За окном всё так же светила луна — его луна. Которая обещала освещать путь. Которая пока была рядом. Но Бомгю ещё не знал, что дороги, освещённые луной, иногда ведут в никуда.

———

Очередной тяжёлый день. Бомгю не любил просыпаться и предпочитал поспать подольше под тёплым одеялом. Но тишину разорвал противный звонок. Будильник, которого боялись все дети в корпусе. Он означал, что пора вставать. Что новый день начался. И его нужно пережить. Бомгю заворочался под одеялом, натягивая его на голову. Он всегда так делал. Будто если спрятаться с головой, то можно остаться в мире снов, где не было серых стен, кислого запаха каши с комочками и чужих воспитателей с детьми и их противными взглядами. — Звёздочка, — послышался тихий голос и лёгкое прикосновение руки на его плече. Молчание. — Звёздочка, просыпайся, — уже более настойчиво. Бомгю так и не сдвинулся с места, пытаясь слиться воедино с кроватью. — Бомгю. — Ёнджун вздохнул, начиная медленно трясти его. — Ещё пять минут... — Пять минут давно прошло, пока я до тебя достучался. Мальчик разочарованно выдохнул и присел на кровати, поднимая взгляд на Ёнджуна. Тот уже был переодет, причёсан. Его розовые волосы, которые даже в этом тусклом утреннем свете казались нежными, как лепестки пиона, были аккуратно расчёсаны и падали на лоб лёгкой чёлкой. На нём была серая кофта с вытянутыми манжетами — слишком большая для него, доставшаяся от кого-то из старших детей, — и тёмные штаны с заплаткой на колене. Кеды старые, но зашнурованные ровно. Всегда ровно. Бомгю же смотрел на него заспанными глазами, щурясь от тусклого света, который пробивался сквозь грязное окно. Его тёмно-русые волосы торчали в разные стороны — колтуны, узлы, путаница. Он никогда не просыпался красивым. Но Ёнджун смотрел на него так, будто это был самый прекрасный вид на свете. — Давай, поднимайся, — Джун протянул ему руку. — Я принёс тебе одежду. На стуле у кровати лежали сложенные вещи: серая футболка с едва заметной дырочкой на плече, тёплая кофта цвета выгоревшей горчицы и чёрные штаны, подшитые снизу — Ёнджун сам подшил их месяц назад, когда Бомгю наступил на штанину и случайно порвал. Бомгю нехотя вылез из-под одеяла. Пол был холодным — осень вступала в свои права, и батареи грели еле-еле. Он поморщился, но не убрал ноги. Просто привык. Пока он натягивал штаны, Ёнджун взял расчёску и встал за его спиной. Начал распутывать спутанные волосы — аккуратно, терпеливо, не дёргая. Бомгю иногда шипел, когда расчёска застревала в особо плотном узле, но не просил остановиться. — Ты мог бы сам причесаться, — сказал Ёнджун без злости. — Мог бы, — согласился Бомгю. — Но ты делаешь лучше. Ёнджун усмехнулся и ничего не ответил. Просто продолжил водить расчёской по тёмно-русым прядям, которые при свете отливали золотом. Ёнджун закончил расчёсывать Бомгю, провёл ладонью по его макушке, проверяя, не осталось ли колтунов, и удовлетворённо кивнул. — Теперь умываться. Бомгю скривился. Умываться он не любил почти так же сильно, как просыпаться. Вода в корпусе была ледяной — особенно по утрам, и особенно осенью. Но Ёнджун уже взял его за руку и потянул к выходу из комнаты. В коридоре было темно и пахло сыростью. Где-то в конце кто-то плакал — новенький, наверное. Бомгю не обернулся. Он привык. Так было и с ним, когда он только приехал в это место, но его никто не успокаивал, кроме воспитательницы. А к этому ребёнку скорее всего уже подошёл кто-то из детей, начиная спрашивать что же случилось. Умывальник находился в маленькой комнатке в конце коридора. Три ржавых крана, которые вечно капали, одно мутное зеркало в трещинах и бетонный пол, покрытый лужами от брызгов воды. Так обычно бесились другие дети, не исключая Бомгю и Ёнджуна, но потом сразу же выходили, потому что было холодно. Даже летом в тридцати градусную жару здесь пробирало до дрожи. Ёнджун открутил кран. Вода полилась — не сразу, с хрипом, будто у неё болело горло, — тонкой ледяной струйкой. — Давай, — он отступил в сторону, пропуская Бомгю вперёд. Бомгю подошёл к раковине, зажмурился и сунул руки под воду. Выдохнул сквозь зубы — холод обжёг пальцы. Быстро, пока не передумал, он набрал пригоршню воды и плеснул себе в лицо. — Холодно! — выпалил он, отскочив назад, как ошпаренный. Вода стекала по подбородку, капала на воротник футболки и некоторые капли текли по его ключице и ниже, заставляя Бомгю съеживаться и покрываться мурашками. Ёнджун смотрел на него и не мог сдержать улыбку. Бомгю в такие моменты становился похож на мокрого котёнка — взъерошенный, обиженный, но при этом смешной до невозможности. — Твоя очередь, — Бомгю ткнул в него мокрым пальцем. — Моя? Я уже умылся. Пока ты спал. — Нечестно. — А что нечестного? Просто я привык раньше вставать. Бомгю насупился, потом хитро прищурился. И прежде чем Ёнджун успел среагировать, он плеснул мокрыми ладонями ему прямо в лицо. — Ай! — Ёнджун отшатнулся, ударившись спиной о стену. Вода попала ему в глаза, в волосы, за воротник. — Ты... звёздочка, ты за это ответишь! — Догони! — Бомгю уже выбежал и бежал по коридору, смеясь так звонко, что эхо разносилось по всему корпусу, заставляя некоторых детей, которые направлялись в столовую, оборачиваться с любопытством и перешёптываться. Ёнджун рванул за ним. Не злой — нет, ни капельки. С лёгкой улыбкой на губах, которая появлялась только рядом с Бомгю. Он догнал его у двери в комнату, схватил за плечо и развернул к себе. — Попался. Бомгю дышал часто, щёки раскраснелись, в глазах — смесь испуга и восторга. Он знал, что Ёнджун не сделает ему ничего плохого. Никогда. — Сдаюсь, — выдохнул он, поднимая руки вверх. Ёнджун посмотрел на него. На мокрую чёлку, прилипшую ко лбу. На капли воды, которые всё ещё стекали по его шее. На улыбку — такую искреннюю, что сердце заныло. Он ничего не сказал. Просто провёл большим пальцем по щеке Бомгю, стирая последнюю мокрую дорожку. — Пойдём завтракать, — тихо сказал он. — А то опоздаем, и кашу отдадут другим. Бомгю кивнул. Взял Ёнджуна за руку — просто так, потому что захотелось — и они пошли в столовую. Рука была тёплой. Даже после ледяной воды. А Субин тем временем уже ждал их у входа, прислонившись плечом к косяку. Он посмотрел на их сцепленные пальцы, на мокрые волосы Бомгю и на едва заметную улыбку Ёнджуна. — Вы чего так долго? — спросил он без интереса и со своим привычным спокойным видом, хотя в глазах мелькнуло что-то мягкое. Скорее это было чувство облегчения, что всё у них как обычно. — Умывались, — ответил Бомгю, помотав, как собака, головой, и капли воды полетели в разные стороны. Стало на миг холодно, но рука Ёнджуна грела его. — Я вижу. Ты весь мокрый, — проговорив немного с усмешкой, он раздражённо уклонился от капель, вздыхая. — Эй. — Прости-прости, — весело сказал Бомгю с широкой улыбкой на лице. — За то я победил Джуна. — Ты проиграл, — поправил Ёнджун. — Я не проиграл, я отступил. Субин закатил глаза, но уголки его губ дрогнули вверх. Он развернулся и вошёл в столовую первым, бросив через плечо: — Идите уже. Каша стынет. Хотя кому я вру, она и горячая — отвратительная. Бомгю рассмеялся — громко, заразительно. И Ёнджун рассмеялся следом, хотя сам не понял, над чем именно. Просто Бомгю смеялся. И этого было достаточно.

———

За окном солнце начинало светить сильнее, заставляя щуриться детей, проходивших мимо полуразбитых и заляпанных окон. Ёнджун и Бомгю после завтрака вышли во двор — немного прогуляться. Субин направился за ними со словами: «Нечем заняться». На улице стояла поздняя осень. Погода ещё не испортилась — в прошлом году было намного хуже, дожди шли чуть ли не три дня подряд, заливая их небольшой городок. Им обоим нравился дождь, они часто гуляли под ним, смеялись и веселились. Кроме Субина. Он говорил, что не любит быть мокрым в одежде и это противно. Впрочем, никто не был удивлён этому заявлению. Субин шёл чуть впереди. Его почти белые волосы — такой светлый блонд, что казались седыми на солнце, — извивались на ветру. Чёлка, что до этого лежала ровно, съезжала в сторону, и он выглядел как тот самый певец, про которого Бомгю когда-то рассказала девочка. Джастин Бибер. Бомгю знал о нём ещё давно — одна из девочек дала ему плеер послушать песни, и он услышал приятное пение неизвестного парня. Девочка рассмеялась и рассказала ему о Джастине всё, что знала. Сама она была его фанаткой и мечтала побывать на его концерте. У Субина были острые скулы и тонкие брови, которые он часто хмурил. Серые глаза смотрели на мир спокойно, даже равнодушно, но иногда в них мелькало что-то тёплое — особенно когда он думал, что никто не видит. На нём была тёмно-синяя кофта с высоким воротником, которую он никому не давал трогать, и выцветшие джинсы. Кеды новее, чем у остальных — он бережно относился к вещам. — Скоро уже будут опадать листья? Где мои кучи из листьев? — Бомгю буркнул про себя, выходя из обшарпанного здания со скрипом двери, и огляделся. Дул лёгкий прохладный ветерок, обдувая их белые футболки в грязных пятнах и тёплые кофты поверх них. Бомгю поёжился, и Ёнджун, заметив это, поправил его воротник, плотнее прижимая ткань к шее. — Они только начинают опадать, — ответил Субин, пожав плечами, и посмотрел на них обоих через плечо своим спокойным взглядом. — Куда спешить, Бомгю? Ещё только начало октября. Успеешь ещё нырнуть в листья. Ёнджун посмотрел на Бомгю и на его расстроенное лицо, которое тот, конечно, пытался скрыть, но у него не получалось. Он улыбнулся, вздохнул и приобнял его за плечо, прижимая к себе. — Не будь с ним так жесток. Он же это любит больше всего на свете. — Вот именно! Ты обесцениваешь мои чувства! — Бомгю выпалил все слова на одном дыхании, глядя раздражённо на мальчика с очень красивым лицом. Не красивее Ёнджуна, конечно. Субин лишь хмыкнул, покачал головой и посмотрел в сторону одного дерева — большого старого дуба, который они облюбовали ещё при первом приходе сюда. — Ого, какие мы словечки знаем. «Обесцениваешь чувства». Он направился к дубу, и все втроём пошли за ним. Бомгю, уже машинально и профессионально — как он сам говорил, — залез на толстую ветку и начал мотать ногами, довольно улыбаясь. Сверху он казался маленьким воробьём, который наконец нашёл своё место. — А я между прочим тоже книги читаю, — сказал он, гордясь собой. — Мне Ёнджун посоветовал одну. Бомгю говорил об этом как о каком-то подвиге. Ёнджун рассмеялся — негромко, тепло — но после испепеляющего взгляда сверху тут же замолчал и сел на землю, облокачиваясь спиной о ствол дерева. Субин сел рядом с ним и уставился вперёд — на закрытые ворота, которые скрипели при каждом дуновении ветра. Листья медленно кружились в воздухе. Первые жёлтые пряди падали на землю, устилая её мягким ковром. Где-то вдалеке лаяла собака. День начинался. И Бомгю, глядя на Ёнджуна снизу вверх, подумал, что, может быть, этот день не будет таким уж тяжёлым.

———

Тиканье часов на стене. Шум за окном — похоже, начался дождь. В коридорах дети бегали, веселились или о чём-то болтали, не смотря на ужасную погоду и холод внутри здания. Где-то неподалёку капала вода, издавая свой привычный ритм по древесине, но тут же ритм прерывался, и слышался уже глубокий звук — воспитательница поставила таз. Ёнджун шёл в своём темпе, иногда посматривая за окно через грязные пятна. Из его груди вырвался тяжёлый вздох. Бомгю после завтрака лёг спать. Сказал, что не выспался, но на самом деле у него была температура. Ёнджун не переживал — не потому, что ему было плевать на его здоровье, и не потому, что лекарств не хватало. А потому, что температура у его звёздочки держалась недолго. Ему всегда достаточно было поспать — и он просыпался здоровым. Это удивляло Ёнджуна в который раз, но он ничего не говорил. Просто радовался. Сейчас Бомгю лежал на своей кровати, свернувшись калачиком под одеялом, и тихо сопел. Щёки розовели — не от температуры, а от тепла, которое накопилось под тканью. Ёнджун поправил одеяло, укутал его плотнее и вышел в коридор. Дверь в комнату Субина со скрипом открылась, впуская небольшой холодный ветерок и приглушённые голоса детей, а после так же закрылась, заглушая все лишние звуки. Осталось только постукивание капель по карнизу и тихое дыхание. Комната Субина была маленькой, но уютной. Одна кровать, один письменный стол, один шкаф. Никто не трогал его вещи, никто не мешал спать. Ёнджун иногда завидовал этому — но только иногда. Потому что если бы у него не было соседа, у него не было бы Бомгю. Субин сидел за столом, склонившись над тетрадью. Его светлые волосы упали на лоб, и он то и дело сдувал их, но они упрямо возвращались на место. Ручка быстро скользила по бумаге, оставляя за собой строчки с ровным, почти каллиграфическим почерком. Ёнджун подошёл к столу, положил руку на спинку стула и с любопытством наклонился. — Что пишешь? — спросил он тихим голосом, боясь отвлечь или сбить Субина от его любимого занятия. Субин поднял голову, кинул быстрый взгляд сквозь светлые пряди чёлки и пожал плечами. — Пишу. Мне воспитательница разрешила взять учебник по математике, — он показал на стопку книг с краю стола. — И параллельно пишу книгу. — Книгу? — Ёнджун приподнял брови. — Писателем решил стать? — Нет, — Субин помолчал секунду, потом добавил тише: — Это про нас. Ёнджун не на шутку удивился. Он даже выпрямился, глядя на друга с приоткрытым ртом. Субин протянул ему тетрадь, и Ёнджун начал читать. — Я решил сделать так, чтобы все воспоминания остались с нами, — сказал Субин, глядя в окно, где струйки дождя стекали по грязному стеклу. — Чтобы мы никогда не забывали это время. Ёнджун перелистнул несколько страниц. Там были они — Бомгю на утёсе, он сам с розовыми волосами, Субин, сидящий под дубом. Слова были простыми, но какими-то... настоящими. — Субин, ты удивляешь, — тихо сказал Ёнджун, возвращая тетрадь. — Надеюсь, ничего плохого про нас с Бомгю не напишешь. Он усмехнулся, легонько ударив Субина по плечу. — Я подумаю, — ответил тот, но в уголках его губ спряталась едва заметная улыбка. Прошёл час с лишним. Ёнджун лежал на постели Субина и смотрел в потолок, высчитывая трещины на нём. Одну, вторую, третью. Похоже на карту, которой никогда не существовало. Субину повезло — он жил один. Хотя, как он однажды рассказывал, к нему ненадолго переселяли одного мальчика. Тот был жутко бесячим, но с Субином быстро выпрямлялся — то ли от страха, то ли от уважения. А может, потому что Субин был пунктуален и не любил, когда что-то идёт не так. Вскоре того мальчика снова переселили, и больше к Субину никто не решался селиться. — Слушай, — Ёнджун нарушил тишину, не отрывая взгляда от потолка. — Может, покраситься? Ручка Субина замерла над следующей строчкой. — Что? — он поднял голову, и в его серых глазах мелькнуло удивление. Ёнджун сел на кровати, взял маленькую прядь своих розовых волос и начал вертеть её между пальцами. — Ну... Меня бесит этот цвет. И хочется что-то изменить в себе. Субин отложил ручку и повернулся к нему всем телом. — А про Бомгю не подумал? Он расстроится. Может даже обидеться. — Я поговорю с ним, — Ёнджун посмотрел на дверь, за которой, в соседней комнате, спала его звёздочка. — Не бойся. Он поймёт. — Ладно, — Субин скрестил руки на груди. — А краску где собрался брать? Неужели смог украсть? Ёнджун встал с ухмылкой на лице, подозвал Субина к себе жестом и вышел из комнаты. Они направились в дальнюю сторону коридора, в туалет — туда, где пахло сыростью и хлоркой, где пол был холодным, а зеркало покрыто трещинами. Зайдя внутрь, Ёнджун наклонился над мусоркой, что стояла под умывальником. На мгновение замер — и достал оттуда упаковку краски. — Похоже, воспитательница красила волосы и случайно выкинула целую вместо пустой, — он показал Субину содержимое. — Тут даже кисточка есть, и перчатки. Он выложил всё на край раковины: тюбик с краской, окислитель, бальзам, перчатки, кисточку и инструкцию. Краска была тёмно-каштановой — почти чёрной, но с тёплым отливом. — Увидел, пока Бомгю умывался, — добавил Ёнджун, и в его голосе прозвучало что-то странное. То ли радость от находки, то ли грусть от того, что он собирался сделать. Субин молчал. Он смотрел на розовые волосы Ёнджуна, на эту упаковку с краской, на треснутое зеркало, в котором отражались двое мальчиков с очень разными судьбами. — Ты уверен? — спросил он наконец. Ёнджун не ответил. Он просто взял коробку и вышел в коридор. Дождь за окном всё шёл. И казалось, он будет лить вечно. Ёнджун вернулся в свою комнату. Бомгю всё так же спал на кровати, свернувшись калачиком, одеяло сползло на пол, одна рука свесилась с края. Ёнджун остановился в дверях и смотрел на него несколько долгих секунд. «А про Бомгю не подумал?» — слова Субина застряли в голове, как заноза, потому что где-то внутри он понимал, что будет сожалеть о содеянном. Ёнджун подошёл, поднял одеяло и снова укутал звёздочку. Провёл ладонью по его лбу — температура спала. Кожа была прохладной и влажной. Бомгю что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Туалет в конце коридора был как всегда пуст. Сюда редко заходили дети — пахло сыростью и хлоркой, пол был ледяным даже летом, а зеркало над раковиной покрылось сеткой трещин, которые дробили отражение на сотню осколков. Сейчас, в тусклом свете лампочки, которая то и дело моргала, это место казалось ещё более мрачным. Ёнджун запер дверь на щеколду — на всякий случай. Поставил коробку на край раковины, разложил содержимое. Тюбик с краской, окислитель, бальзам, перчатки, кисточка. И инструкция — маленький скомканный листок на трёх языках. Он надел перчатки. Резина неприятно липла к пальцам, пахла чем-то химическим. Смешал краску с окислителем в маленьком пластиковом контейнере — тот самый, в котором она лежала. Размешал кисточкой. Жидкость получилась густой, тёмной, почти чёрной. Каштановой. Сейчас, глядя на свои розовые волосы в треснутом зеркале, особенно после сказанных им слов Субину, он вдруг понял, что врёт. Не бесит его этот цвет. Ни капельки. Просто они слишком заметные. Слишком особенные. Слишком его. Слишком похожи на то, что любил в нём Бомгю. Ёнджун закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И начал. Он наносил краску медленно, аккуратно, прядь за прядью. Кисточка скользила по волосам, оставляя за собой тёмный след. Розовый исчезал под слоем каштанового — сначала на затылке, потом на висках, потом на макушке. В зеркале отражался чужой мальчик. Не он. Ёнджун смотрел в эти глаза — свои, но чужие — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Будто он не волосы красил, а стирал себя. Кусочек за кусочком. Сейчас, стоя перед зеркалом, он понял, что не знает, как сказать. Как объяснить Бомгю, что он больше не хочет быть особенным. Что он устал от взглядов. Что он просто хочет быть как все. Даже если для Бомгю он никогда не был «как все». Краска закончилась. Ёнджун снял перчатки, выбросил их в мусорку вместе с пустыми тюбиками. Остался только бальзам — нанести, подождать пять минут и смыть. Он сел на холодный пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Пять минут тишины. Только капли дождя за окном и собственное дыхание. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Я боюсь. Боится. Не того, что Бомгю разозлится. А того, что посмотрит на него своими большими глазами и спросит: «Зачем?». А он не сможет ответить так, чтобы не разбить ему сердце. Потому что правда была простой и уродливой: он не хотел быть собой. А Бомгю любил именно его — настоящего. Время вышло. Ёнджун встал, подошёл к раковине, открыл кран. Вода полилась — ледяная, с хрипом, будто у неё болело горло. Он наклонился, сунул голову под струю и начал смывать. Краска стекала в раковину тёмными ручьями, закручиваясь в водоворот у слива. Розовый больше не возвращался. Ёнджун тёр волосы пальцами, пока вода не стала прозрачной. Выключая кран, посмотрел в зеркало. Тёмно-каштановый. Обычный. Как у всех. Он не узнал себя. В коридоре было тихо. Дети разошлись по комнатам — дождь загнал всех внутрь. Ёнджун шёл медленно, не глядя по сторонам. Влажные волосы прилипли ко лбу, с них капала вода, оставляя тёмные пятна на серой футболке. Он зашёл в комнату. Бомгю всё так же спал — но что-то изменилось. Дыхание стало чаще, веки подрагивали. Сон тревожный, на грани пробуждения. Ёнджун сел на свою кровать, напротив. Смотрел на звёздочку и ждал. Ждал, когда тот откроет глаза и начнёт ненавидеть его. Тишину разорвал громкий стук — где-то в коридоре упал таз. Воспитательница выругалась сквозь зубы, вода разлилась по полу, кто-то из детей заплакал. Бомгю вздрогнул, а после его глаза открылись — сначала мутные, затуманенные сном, потом всё более ясные. Он моргнул раз, другой. Посмотрел в потолок. Потом повернул голову в сторону Ёнджуна. — Джун? — голос сонный, хрипловатый. — Что за шум? — Таз упал, — тихо ответил Ёнджун. — Ничего страшного. Бомгю сел на кровати, потирая глаза кулаками. Одеяло сползло на колени. Он зевнул, потянулся — и только потом посмотрел на Ёнджуна нормально. Взгляд скользнул по лицу — вверх, к волосам. И замер. Бомгю моргнул. Ещё раз. Его брови медленно съехались к переносице. — Ёнджун? — Что? — Твои... — Бомгю не договорил. Он слез с кровати и медленным шагом пересёк расстояние от их кроватей, коснулся кончиками пальцев тёмной пряди, которая упала на лоб Ёнджуна. Потёр её между пальцами, будто проверяя, не снится ли ему. — Куда делся розовый? Ёнджун не знал, что ответить. Он смотрел в глаза Бомгю — в эти большие, любопытные, которые всегда смотрели на него с таким восхищением, будто он был чем-то особенным. А теперь в них было что-то другое. Может быть... Растерянность. Непонимание. И боль? — Ты... покрасился? — голос Бомгю дрогнул. — Зачем? — Я... Ёнджун замолчал. Слова застряли в горле. Он хотел сказать что-то правильное, что-то, что не сделает больнее. Но не находил. — Они меня бесили, — наконец выдавил он. — Эти волосы. Все смотрели и смеялись. Я устал от этого и.. Бомгю молчал. Его пальцы всё ещё сжимали прядь чужих волос — теперь тёмных, холодных, чужих. — А я любил, — тихо сказал он. В комнате стало очень тихо. Дождь за окном стих, будто и он затаил дыхание. — Я знаю, — прошептал Ёнджун. И не добавил ничего больше. Потому что нечего было добавить. Бомгю убрал руку и развернулся лицом к своей кровати, подойдя к ней обратно и плюхаясь на простыни, тяжело вздохнув. — Я не злюсь на тебя, но.. — Бомгю сидел спиной к Ёнджуну и смотрел в стену со знакомыми и уже родными трещинами. Повисла неловкая тишина, и после он продолжил, — это расстраивает. Бомгю полностью лёг, укрываясь одеялом до подбородка, и закрыл глаза, ничего не говоря. — Спокойной ночи, звёздочка, — прошептал он. Ответа не было. Только дождь за окном снова начал накрапывать. Только тиканье часов на стене. Только холод в груди, который не уйдёт уже никогда.