В противоположную сторону от Рая

Азирафель остановился у лифта и не вошёл. Всего несколько минут назад Кроули поцеловал его. Не мимоходом, не в щёку, не так, чтобы потом можно было при желании всё переиначить и назвать недоразумением. Поцеловал по-настоящему. У Азирафаэля до сих пор сбивалось дыхание при одной мысли об этом. А потом всё кончилось так скверно, что книжная лавка словно вся разом стала чужой. Кроули ушёл, но в ней ещё оставалось эхо его голоса, его злости и боли. Многое, чему Азирафель столько веков не позволял обрести имя, вдруг стало ясным слишком поздно. Нельзя было опять спрятаться в правильные слова, в привычную вежливость, в мысль, что потом, позже, в более подходящий момент всё как-нибудь уладится само. И то ужасное, беспомощное "я прощаю тебя", сорвавшееся с губ так, будто оно могло хоть что-то исправить. В ту минуту оно показалось ему правильным и милосердным. Теперь от него хотелось зажмуриться. Нет, с мучительной ясностью подумал Азирафель, это совсем не Кроули должен был просить прощения. И, осознав это, он вдруг обнаружил, что всё ещё стоит у открытого лифта. Они ещё не потеряли друг друга окончательно, он просто не мог шагнуть в лифт и сделать вид, будто именно так и должен поступить. Двери лифта стояли открытыми. Свет внутри был безупречно белый. Наверху Азирафаэля уже ждали, решили за него всё, что следовало решить, и, вероятно, успели назвать это честью. Азирафель поднял взгляд, потом обернулся, Кроули всё ещё стоял у Бентли. Просто стоял и смотрел. Этого хватало. Даже отсюда было видно, как его держит напряжение, воздух вокруг него будто дрожал, как над раскалённым асфальтом в жаркий день. И от этого зрелища у Азирафаэля вырвался тихий, стыдный вздох, похожий почти на болезненное «ох». Двери лифта пришли в движение, медленно, Ангел посмотрел на них, но не двинулся. Он ведь должен был войти! Сейчас! Пока это ещё можно было выдать за благоразумие и верность тому, чему он служил всегда; выдать за что угодно, кроме одного единственного слова, которое уже слишком явно вертелось у него в голове — трусость. Не перед Небесами даже. Не перед тем, что его там ждало. Перед тем, что осталось позади, перед Кроули. Перед правдой, которую больше нельзя было запихнуть обратно в приличные слова и старые удобные формы. Войти в лифт сейчас значило не просто уехать наверх, это значило позволить дверям закрыться между ними. Оставить Кроули стоять у машины с болью и сделать вид, будто так и надо, будто после шести тысяч лет можно отвернуться, шагнуть в белый свет и потом как-нибудь жить дальше с сознанием, что именно ты захлопнул её. Азирафель зажмурился так крепко, словно собирался удержать собственной волей и лифт и самого себя от ещё одной чудовищной ошибки. Не удержал. Он поспешно отвёл взгляд, не желая видеть ни как сойдутся створки дверей, ни как Кроули поймёт, что он всё-таки отвернулся от Небес, и пошёл к машине с таким видом, будто ничего чрезвычайного не происходило. Это продлилось недолго. Подол одежды зацепился за ногу, ботинок скользнул по камню, и Азирафель сбился с шага, сразу потеряв всю тщательно собранную чинность. Он смотрел себе под ноги: так было безопаснее, чем поднять голову и увидеть Кроули. До Бентли оказалось неожиданно далеко, не несколько шагов через площадь, а целая вечность, за которую можно было раскаяться, испугаться, найти десяток благовидных причин вернуться и всё равно не свернуть. Кроули не шелохнулся, пока Азирафель подходил, это тревожило сильнее любой язвительной реплики. У пассажирской двери Азирафель остановился и дёрнул за ручку. Дверь не открылась. Он посмотрел на Кроули. Тот, разумеется, на него не смотрел. Потом Азирафель перевёл взгляд на Бентли, которая вела себя с достоинством старшего церковного служителя, не одобряющего поздних визитов, и попробовал ещё раз, неловко уже извиняясь. — Господи… или силы ада… прошу прощения, — совсем тихо и очень быстро пробормотал он, сам не зная, к кому именно обращается. — Откройтесь, пожалуйста. На третий раз замок всё-таки щёлкнул. Бентли поддалась с явной неохотой. Она, по-видимому, разделяла чувства хозяина и считала, что некоторые ангелы должны входить не иначе как после короткого, но выразительного ожидания. Однако оставить Кроули одного в таком состоянии она сочла бы худшей идеей. Азирафель сел в машину аккуратно, словно осторожность ещё могла хоть что-нибудь исправить. В салоне пахло нагретой кожей, бензином и Кроули. Раздражением, опасностью, и чем-то до боли знакомым, чему он до сих пор не придумал названия. Кроули ещё секунду постоял снаружи. Оглянулся через плечо, словно ожидал, что Небеса и на этот раз не удержатся и пришлют вдогонку ещё одно испытание, потом хлопнул ладонью по крыше Бентли и сел за руль. Азирафель открыл рот. — Я хотел… Ничего путного не вышло. — То есть, Кроули, я… Кроули сжал руль так, что кожа тихо скрипнула под пальцами. Бентли тут же щёлкнула замками и низко, сердито заворчала мотором. — О, ангел, — сказал Кроули. И вжал педаль в пол. Бентли рванула с места с такой готовностью, будто сама давно ждала случая убраться отсюда как можно дальше. От книжной лавки, от соседнего магазинчика, и от узкой лондонской улицы, где за несколько минут успело произойти слишком много. За окнами вспыхивали витрины, фонари, кирпичные стены, мокрый асфальт, перекрёстки и люди, не подозревающие, что рядом с ними только что кто-то отказался от вечности и теперь очень быстро ехал в неизвестном направлении. Азирафель вцепился в сиденье. — Кроули, не мог бы ты… — Нет, — отрезал Кроули. Потом добавил, уже сквозь зубы: — На редкость не мог бы. Он говорил тихо, и от этого было только хуже. Не язвил. Не повышал голоса. Просто держал всё это внутри с таким усилием, что становилось ясно: ещё немного, и удерживать будет уже нечего. Бентли прибавила ходу, не от нажатой педали, сколько из солидарности. В салоне становилось жарко. Сначала просто душно, потом по-настоящему жарко. Тепло поползло Азирафелю под воротник по спине, а на лбу выступил пот. — Кроули, — осторожно сказал он, — я понимаю, что ты… — Что я что? Теперь Кроули повернулся к нему, и даже за тёмными стёклами стало ясно, что Азирафель только что выбрал худшее слово из возможных. — Расстроен? — переспросил Кроули. — Вот так ты это называешь? Последние слова прозвучали уже с явным шипением, согласные удлинились, и где-то между словами на миг мелькнул раздвоенный кончик языка. — Я не это имел в виду, — быстро сказал Азирафель. — Тогда что ты имел в виду? Что я должен был стоять там и смотреть, как ты уезжаешь наверх с этой блестящей идеей всё исправить? После всего? Он ударил ладонью по рулю. Бентли ответила коротким, злым рёвом, но скорости не сбавила. — После шести тысяч лет, ангел. После всего этого времени. И ты всё ещё смотришь на меня так, будто я должен спокойно пойти с тобой обратно к тем, кто раз за разом вышвыривал тебя, когда им было удобно, а потом снова делали вид, будто оказывают честь. И после этого ты ещё ждёшь, что я… Он резко втянул воздух. — Это даже не по-небесному, понимаешь? Это просто гадко. Даже демоны так не поступают. По крайней мере, не прикидываются, будто делают больно ради твоего же блага. — Я не хотел делать тебе больно. — Но сделал. — Кроули… — Нет. Теперь ты послушаешь меня! Раз уж раньше не захотел. Ты вообще понимаешь, как это прозвучало? Ты стоишь там и говоришь со мной так, будто всё можно уладить новой должностью. Новым кабинетом! Новыми правилами. Будто я должен был обрадоваться, что тебе наконец выдадут место повыше у тех, кто столько веков держал тебя на коротком поводке. Азирафель открыл рот, но Кроули уже не мог остановиться. — А потом ты ещё смотришь на меня так, будто я должен понять. Как всегда! Понять, подождать, отступить, дать тебе ещё немного времени. Ещё век. Ещё один. Ещё сколько понадобится, пока до тебя наконец… Он осёкся. Слишком резко. В машине стало ещё жарче. Азирафель провёл ладонью по лбу и сказал, не подумав: — Ты сейчас буквально закипишь. — Правда? Вот уж новость. — Я пытаюсь сказать… — Тогда говори. Кроули снова ударил по рулю, и Бентли, которой, по-видимому, дорога уже тоже надоела, вылетела куда-то дальше окраин, туда, где фонари быстро кончились, а вместе с ними и асфальт. Азирафель стиснул в руках перчатки. Лицо у него горело. То ли от жары, то ли уже не только от неё. И прежде чем он успел придумать хоть сколько-нибудь достойную фразу, из него вырвалось: — Я тоже тебя люблю. Бентли остановилась так резко, будто врезалась в саму мысль. За стеклом было тёмное поле, кусты, полоска неба и ночь, которая, как всякая порядочная ночь, предпочла бы не вмешиваться в чужие признания. Поэтому она просто притихла. Кроули замер. Его грудь тяжело поднималась и опускалась. Кончик языка мелькнул между губ и тут же исчез. Он смотрел прямо перед собой, как человек, которому в голову только что заехали чем-то тяжёлым, и теперь он пытается решить, умер ли, или это всё-таки счастливый случай. Азирафель почувствовал, как краснеет, — Ну, — сказал он слабее, чем хотелось бы. — Наверное, это стоило сказать раньше. Кроули медленно повернул голову. — Что? — Я сказал, что тоже тебя люблю. — Я слышал. Азирафель открыл рот, но на этот раз слова не нашлись. Странное дело: после шести тысяч лет уклончивых разговоров, недомолвок, чая, обедов, спасённых книг, сорванных апокалипсисов и одного совершенно невозможного поцелуя. Сказать главное оказалось проще, чем объяснить его. Кроули смотрел на него так, будто пытался решить, злиться ему дальше или рухнуть прямо здесь. Предпочтительно — на Азирафеля. — Тогда… — начал ангел и тут же замолчал. — Нет, — сказал Кроули хрипло. Азирафель моргнул. — Нет? — Не начинай сейчас объяснять, — Кроули судорожно выдохнул и провёл языком по нижней губе, будто во рту вдруг стало слишком сухо. — Ради всего, что у нас ещё осталось не испорченным, не надо. — Кроули… — Ты выбираешь совершенно чудовищные моменты, ангел. А потом потянулся к нему так резко, будто всё это время держался за край обрыва и наконец сорвался. Поцелуй вышел неровным, жадным, совсем не осторожным. Кроули налетел на него всем собой, плечом вжал в дверцу, одной рукой упёрся куда-то рядом, другой поймал за ворот. Азирафель ахнул, ударившись спиной о стекло, и Бентли возмущённо качнулась, ей не нравилось происходящее, но вмешиваться она всё же не собиралась. Кроули был горячий. Горячий до губ, дыхания и пальцев. Целовал так, как человек который слишком долго себе этого не позволял и теперь не собирался останавливаться ради таких пустяков, как: осторожность, порядок или здравый смысл. Азирафель вцепился в него сразу, неуклюже, поспешно, будто боялся, что Кроули сейчас отпрянет, исчезнет и передумает. Ткань пиджака собралась под пальцами, ворот съехал, узел галстука дёрнулся в сторону. Раздвоенный язык Кроули скользнул по его нижней губе, по подбородку, задел кожу у самого уха, и Азирафель дёрнулся, задыхаясь уже не то от неожиданности, не то от смешка, который вырвался совершенно не к месту. — Прости, — выдохнул Азирафель, сам уже не понимая, за что именно. Азирафель тут же принялся поправлять ему пиджак, торопливо, с той самой сосредоточенной аккуратностью, которая появлялась у него всякий раз, когда происходило нечто совершенно непоправимое. Он разгладил лацкан, одёрнул воротник, зачем-то похлопал Кроули по груди, потом по плечу, как будто всё это ещё можно было свести к простой оплошности. Кроули смотрел на него в полном ошеломлении, резко стянул чёрные очки, золотые глаза с узкими змеиными зрачками смотрели прямо, хищно и совершенно без защиты. На его лице дрогнуло недоверие. — Ты, — хрипло сказал Кроули, — либо издеваешься надо мной, либо решил добить окончательно. — Я пытаюсь исправить то, что натворил. — Ангел, ты только что признался мне в любви посреди какого-то поля, после того как едва не ушёл обратно в Рай. Ты сидишь в моей машине, целуешь меня так, будто у нас обоих наконец кончился запас здравого смысла, и при этом всём... Азирафель медленно отпустил воротник и задержал руки на груди Кроули. — Я волнуюсь, — сказал Азирафель, и достоинства в голосе хватило ровно на первые два слова. Потом оно заметно пошатнулось. — Я совершенно не знаю, как полагается вести себя после… всего этого. Поэтому, боюсь, делаю то, что умею... У Кроули вырвался смешок человека, у которого слишком много чувств разом и ни одно из них не ведёт себя прилично. Азирафель смотрел на него несколько секунд, после чего положил обе руки ему на шею, притянул ближе и поцеловал в нос. Кроули замер. — Это было подло, — пробормотал Кроули. — Совершенно бессовестный приём! Азирафель улыбнулся. Растрёпанный, красный, с совершенно неприлично счастливым лицом, он сейчас меньше всего походил на ангела, который до этого собирался с достоинством подняться в Небеса. — Ну, — тихо сказал он, — раз уж мы и так зашли слишком далеко, полагаю, можно позволить себе ещё одну ошибку. Азирафель поцеловал его в губы, будто решился наконец на то, о чём слишком долго боялся даже думать. Кроули тут же ответил, горячо и жадно. Азирафель подался ближе, пальцами всё ещё сжимая его воротник: — Если ты сейчас остановишься, — выдохнул он, не открывая глаз, — я, кажется, этого не переживу. Кроули замер совсем ненадолго. Ровно на ту долю секунды, которой хватило бы, чтобы убедиться, что ему не послышалось. — Ангел, — сказал он ниже прежнего, — ты хоть понимаешь, что именно мне говоришь? Азирафель вспыхнул до ушей: — К сожалению, да. И, что ещё хуже, я, по-видимому, понимал это уже довольно давно. Возможно, с того самого вечера в церкви, — сказал Азирафель тише. — В Лондоне. В сорок первом. Когда вокруг были люди с оружием и совершенно неподобающим намерением меня убить, а ты явился посреди всего этого безобразия так, будто спасать меня было самым естественным занятием для демона. Он провёл большим пальцем по краю губ Кроули и смущённо опустил взгляд. — Думаю, что-то было и раньше. Разумеется, было. Просто я очень долго называл это дружбой, привычкой, добрым расположением, чем угодно, лишь бы не тем словом, которое следовало употребить. Но тогда… Азирафель запнулся, и пальцы его чуть заметно дрогнули у лица Кроули. — Тогда это стало бесповоротным. Осознанным, насколько я вообще был способен осознавать подобные вещи в горящей церкви, под обломками и при тебе, стоящем там с совершенно невозможным выражением лица. Он виновато улыбнулся. — О, ангел… — выдохнул Кроули, глядя на него с таким изумлением. Он притянул его к себе и крепко обнял. Азирафель охнул, а потом обнял в ответ: щекой он уткнулся в чёрную ткань у плеча Кроули и тихо выдохнул, наконец позволяя себе не подбирать слов.