Бәгърем

      Казань 90-х начиналась здесь, в Приволжском районе, где небо над «Теплышкой» казалась намного чернее, чем в центре. Заводской дым «Теплоконтроля» въедался в стены серых хрущевок на Авангардной, смешиваясь с запахом мазута и стоялой воды озера Кабан. В этом «мире» солнце редко пробивалось сквозь смог и хмурость рабочих окраин, а человеческая жизнь стоила куда дешевле, чем литр паленой водяры с куском хлеба.       В этом сером монолите Ким Сынмин выглядел чужаком, слишком чистым и правильным на этом заплеванном асфальте. Тихий, порядочный юноша с книгой в руке, он с самого детства не поднимал глаз, проходя мимо стаек «молодых», курящих у подъезда. Но за это время он обрел своего «ангела-хранителя», чьи крылья давно были пропитаны сажей, пылью и чужой кровью. Ян Чонин, известный на районе как «Лис», был дерзким, бешеным бойцом в ОПГ «Тяп-Ляп». Его острые черты лица, лисий прищур и готовность пустить в ход кулаки и не только, сделали его легендой в «Теплышке» еще до того, как ему исполнилось восемнадцать.              Осень 1990-го выдалась сырой. Сынмин возвращался с учебы вдоль берега озера, пока ему не перегородила путь вишневая «девятка». Из машины вывалился молоденький мажор – в фирменном «адидас». Он был пьян от собственной безнаказанности и решил, что юноша с учебниками – легкая добыча для его развлечений.       – Эй, красивый, чей будешь? – парень крепко схватил Кима за локоть, толкая к капоту. – Поехали, прокачу, покажешь мне, где развлекаются в этой свалке.       Сынмин побледнел, пытаясь вырваться, но хватка этого мажора была на удивление сильной. В этот момент из гаражей вышел Чонин. Он не крикнул, не осведомил о своем присутствии. В его руке привычно лежала тяжелая, ржавая арматура – верная спутница Яна.       Это нельзя было назвать дракой. Наказание? За посягательство на единственное, что Чонин здесь считал святым. Под глухие удары металла от «смелого» парнишки остались наколки для опознания и разбитая черепушка. Чонин бил методично, с дикой яростью, пока капот красивого вишневого цвета не покрылся багровыми брызгами. Ким же стоял рядом, закрыв рот руками, в его глазах был ужас, удивление от жестокости и в то же время восторг. Ян вытер свои руки об ту самую олимпийку уже, наверное, мертвого мажора и тихо шепнул: «Айда, Сынмин-и. Өйгә.» (пошли, Сынмин-и. Домой)       

***

      Зал суда был забит до отказа. Те самые «пацаны» из Теплышки заняли задние ряды, молчаливо демонстрируя свою поддержку. Благодаря связям и «правильным» показаниям свидетелей, дело удалось смягчить. Чонину вкатали 102УК РСФСР – умышленное убийство. Шесть лет колонии строгого режима вместо расстрела или пятнашки для «Лиса» казались победой.       Когда судья зачитал приговор, Чонин, стоя в «клетке», вцепился в железные прутья. Он игнорировал плач матери убитого и суровый взгляд прокурора. Ян искал лишь его. Сынмина. Тот сидел чуть ближе, нежели друзья Лиса, и его губы дрожали, сдерживая всхлип.       Чонин подался вперед, хриплый и сорванный голос, словно нож, прорезал тишину:       – Кем тисэ – үтерәм! (кто тронет – убью!) – он перешел на родной, грудной татарский, чтобы его поняли только свои. – Ишетәсезме, этләр?! Саклагыз аны! Чыксам — барыгызны да җиргә күмәчәкмен! (Слышите, псы?! Берегите его! Выйду – всех в землю закатаю!)       Конвой грубо рванули его назад, застегивая наручники. Сынмин подскочил с места, но его не отпустили.       «я буду ждать…» – одними губами произнес Ким.       Чонин уходил дальше по коридору, чеканя шаг под лязг цепей, даже не догадываясь, что за шесть лет «пацанская правда» втоптает его любовь и его самого в грязь, а порядочный Сынмин станет заложником одной из историй ОПГ, которая будет на слуху пару месяцев.       Старая однушка на Авангардной стала некой крепостью для Сынмина, но с каждым днем эта «крепость» напоминала ему одиночную камеру. Пока город корчился в судорогах от передела власти, за закрытыми шторами квартиры Кима время застыло. Тут пахло старыми книгами, воском от свечей и сухими цветами. Сынмин выходил на улицу только по необходимости – за хлебом или в университет, стараясь сливаться с серой массой в виде многоэтажек. Он берег себя для одного единственного, для Чонина, так безрассудно, словно его душа была доверенным ему на хранение сокровищем.       Но для казанских группировок Сынмин был не просто тихушником из Авангардной. Он стал символом. «Парень Лиса» – тот самый трофей, через который можно напакостить и Чонину, чалившемуся на строгаче, но и всей ОПГшке.       

***

      Первым к порогу квартиры пришел Чанбин из «Жилки». Огромный, в дорогой кожанке мужчина, он привозил с собой холодный ветер из Авиастроя.       – Посмотри на себя, Ким, – басил он, перекрывая Сынмину путь своими широкими от вечных тренировок в подвале плечами. – «Тяп-ляп» – уже ничто, как и твой чепух. Сейчас «Жилка» держит город. Будь со мной и ни один чушпан к тебе не подойдет. Не посмеет.       Ким лишь сжал лямку сумки и молча проходил мимо, затылком чувствуя на себе тяжелый взгляд качка.              После был Хёнджин. Свой из «тяпляповских», от чего он становился еще более мерзким и опасным. В кругах его называли «художником» – на его руках не было «живого» места от татуировок. Хван часто караулил Сынмина на лестничной площадке, подкидывая ему в карманы, почтовый ящик или под дверь наброски: Ким у окна, курящий сигарету, Ким возле университета, Ким в парке.       – Послушай, Сынмин-и, он не вернется прежним… – шептал Хёнджин, прижимая парнишку к холодной стене подъезда. – Зона меняет людей. А я сейчас рядом. Зачем ждать зэка, который потянет тебя вниз, если можно сейчас жить красиво.       Сынмин рвал его рисунки и выкидывал в мусоропровод, не глядя.              Чан же из «Хади Такташ» был настроен серьезно. Черный Мерс с тонировкой следовал за Сынмином до самой остановки. Бан Чан, главарь вражеской ОПГ, выходил из машины, сияя золотыми часами и идеальной улыбкой.       – Поедем в «Булгар», малай. Икра, шампанское, музыка. Ты не должен гнить в этой прокуренной и обоссанной хрущевке.       Но Чан больше хотел не самого Сынмина. Он хотел лишь показать Яну, насколько он ничтожен, как и остальные пацаны района.              А за стенкой жил «милый» сосед Феликс. Тоже из хадишек, как и Чан, но несмотря на вражду, всегда угощал его выпечкой и сочувственно вздыхал: «Как же тебе тяжело, бедному». Сынмин впервые за долгое времени доверился, не зная, что Ли та еще «крыса», которая по вечерам пересказывала каждое его слово Бану и Хвану, стравливая их и приплетая небылицы о «доступности» Кима.              Может Сынмин и казался хрупким, но внутри него был сила воли, закаленная годами одиночества и верности. Когда напор стал невыносимым, он расправлял плечи и вскидывал подбородок. Голос юноши звенел в переулках Авангардной.       – Слушай теперь меня внимательно. – чеканил он, глядя в глаза очередному автору района. – Хоть горы золотые мне обещай. Но Чонин вернется. И когда это случится, вам всем «лаеш» будет. Ты когда только пришиваться приходил, он уже со стволом ходил, и рука не дрожала. За меня мажора насмерть забил – и тебя тоже, не сомневайся.       После этого остальные отступали. Они видели в глазах Кима веру в своего «Лиса».        За все время город полнился слухами, которые Феликс обожал раздувать, а Сынмин только ждал и не даже не догадывался, что скоро его «ангел-хранитель» сойдёт с ума от любви и погубит все, что так пытался все время защитить.       Весна 1996 года в Казани была гнилой и вязкой. Чонин вышел за ворота другим человеком. Шесть лет в «крытке» стерли из его взгляда остатки юношеского задора, оставляя лишь настороженность и подозрение. Он подкачался, его кожа приобрела сероватый оттенок. Тюремная паранойя, от историй сидевших, стала частью его жизни: каждый шорох и взгляд казались угрозой.       Его не повезли домой, как он хотел. Сначала была «малина» в задворках Приволжского – прокуренная квартира старших, заваленная ящиками с паленой водкой и закусками. Пацаны «Тяп-Ляпа» обнимали и хлопали по плечу, но в их взгляде Ян заметил противную жалость.       – Ну что, Лис, с возвращением в родные пенаты, – один старший тут же разлил мутную жидкость по стаканам. – Молодец ты. За пацана своего «червонец» почти отмотал, героем в наших краях стал… – тот сделал гнетущую паузу. – А он… эх, Ян.       Чонин замер, не прикоснувшись к граненному. Воздух резко стал стоячим в комнатушке.       – Говори, –коротко бросил он.       Тут из угла высунулся Феликс. Он выглядел лощеным для этого притона, а на лице игривая улыбка.       – Да что тут говорить, Ян... – Феликс понизил голос до шепота. – Пока ты там баланду хлебал да за его честь рисковал своей шкурой, твой «святоша» под Чаном лежал. Весь район видел, как он в его Мерс прыгал. Помазком тебя выставил перед всей Казанью, Лис. Говорят, Сынмин теперь – главный вафлер Приволжского.       Слово «помазок» как удар под дых. На зоне за такое у параши забивали. Если его парень спал с ублюдком из «Хади Такташ», значит, Чонин больше не авторитет на улице. Он – никто.       Внутри Яна что-то надломилось. Окончательно. Любовь, которую он бережно пронес сквозь года за решеткой, в ту же секунду превратилась в ненависть. Для него «понятия» и «честь» были единственным законом. Если грязь коснулась Сынмина – надо избавиться от неё. Навсегда.       Он допил. Встал, накинул свою старую куртку, в кармане которой привычно щелкнул кнопочный механизм выкидного ножа. Он шел к дому на Авангардной, не видя ничего вокруг себя.              На кухне в задрипанной однушке старой хрущевки впервые за долгое время пахло уютом, тем самым забытым липовым чаем и сладостями. Сынмин сидел у окна в мягком свете кухонной лампы, которая едва ли разгоняла сумерки «Теплышки». Перед ним на блюдце золотилась аккуратная горка чак-чака – любимая сладость из детства Чонина. Ким выбирал сам, самый свежий, самый медовый, представляя, как они с Яном будут сидеть вдвоем, как он будет касаться огрубевших ладоней парня и залечивать его раны после шести лет разлуки.       Но мир его рухнул в одно мгновение.       Грохот выбитой старой двери отозвался звоном в ушах и посуды в шкафу. Ким вздрогнул, выронив кружку; горячий чай потек по скатерти, подбираясь к блюду со сладостью. В дверном проеме стоял Чонин. Его силуэт в свете подъездных фонарей казался до боли чужим. Лисьи глаза больше не горели любовью. Любовь заменило безумие.       Он не стал разуваться. Тяжелые ботинки, с уличной грязью на подошве, наступили на чистый, только что вымытый, пол. Ян шагнул к столу, и воздух в комнате мгновенно вытеснила аура зоны – опасная и до жути пугающая.       – Син нишләдең, эт?! (что ты сделал, пес?!) – его голос сорвался в гортанный крик, от которого у Сынмина пробежались мурашки по коже. – Барысы белән йокладыңмы?! Хадишкалар сине сегеп йөрделәрме?! (со всеми спал?! Хадишевские тебя трахали?!)       Сынмин вжался в стул, глядя на него в ужасе, но сквозь этот страх пробивалась болезненная нежность. Он видел, как дрожат руки Яна, как дергается его веко – парень был на грани, он был болен той ложью, которую заливали на той квартире.       – Чонин-а, бәгърем... тынычлан, җаным... (Чонин-а, сердце мое… успокойся, душа моя…) – Сынмин протянул дрожащую руку, пытаясь коснуться его куртки. – Тыңла мине... Зинһар, тыңла... Тик сине көттем. Башка беркем дә булмады... (послушай меня… пожалуйста, послушай… только тебя ждал. Никого больше не было…)       – Ялган! Барысы да ялганлый! (ложь! Все лгут!) – Чонин ударил кулаком по столу, заставляя блюдце с его любимым чак-чаком подпрыгнуть. – Мине помазок иттеләр! Син мине район алдында хур иттең! (меня сделали помазком! Ты меня перед районом опозорил!)       Чонин больше не видел перед собой того любимого Сынмина. Он видел лишь те сплетни Феликса, ухмылку Чана и грязные подначки пацанов. В его глазах «чистейший» юноша превратился в кусок мяса для ебли. Каждый жест ласки со стороны Кима теперь кажется ему фальшивым, отработанным на чужих мужиках.       – Мин сине чиста дип уйладым... (я думал ты чист…) – прохрипел Лис, и в его голосе ярость смешалась с рыданием. – Ә син — пычрак... (а ты – грязь…)       Сынмин качал головой, слезы катились по его щекам, падая на липкую от чая скатерть.       – Тик синеке... Мин һәрвакыт синеке идем… (только твой… я всегда был твоим…)       Но Чонин уже не слушал. Он схватил Сынмина за волосы, дергая на себя и заставляя того подняться со стула. Одним резким движением развернул спиной, впечатывая грудью в обеденный стол. Посуда зазвенела, остатки чая плеснулись на живот Кима, а медовые зерна впились в его кожу. Ян навалился сверху, тяжелый, пахнущий перегаром от водки, дешевыми сигаретами и тюрьмой, придавливая юношу всем весом к липкой поверхности.       – Күрсәтермен мин сиңа хәзер... (я сейчас тебе покажу…) – прохрипел Чонин, срывая с Сынмина домашние штаны. Ткань треснула глухо, обнажая бледные бедра.       Лис не церемонился. Он грубо развел ноги Кима, фиксируя его таз своей крепкой хваткой, от которой мгновенно стали расцветать на коже яркие синяки. Свободной рукой он расстегнул собственную ширинку, высвобождая твердый, пульсирующий член. На кухне появилось первобытное, животное желание.       Без подготовки и без единой капли смазки или банальной слюны, Чонин вошел в него одним мощным толчком.       Сынмин вскрикнул, впиваясь пальцами в край стола так, что дерево неприятно скрипнуло. Боль была острой, разрывающей, словно в него вогнали раскаленный штырь. Его нежное, узкое тело, которое за шесть лет позабыло о прикосновениях, содрогнулось от такого проникновения.       – Ааах! Чонин... тукта... (Чонин… подожди…) – всхлипывал Ким, задыхаясь от боли, но Ян только крепче сжимал его волосы, оттягивая голову назад.       Чонин начал двигаться – быстро, по-животному, вбиваясь в Сынмина до самого основания. С каждым толчком живот парня бился о край стола, размазывая мед и чай по поверхности. Звуки их тел, тяжелое дыхание и хруст рассыпанного угощения слились в жуткую какофонию.       – Кем белән йокладың, ә? Әйт, фәхишә! (с кем спал, а? говори, шлюха!) – Чонин сорвался на рычание, выплескивая всю свою желчь. – Син – пычрак фәхишә! (ты – грязная шлюха!)       Ким плакал, его слезы капали на стол, смешиваясь с липкой патокой. Но сквозь невыносимую боль в его сознании пульсировало безумное облегчение: «Это он. Мой Чонин. Он вернулся. Все будет хорошо». Для Сынмина эта грубость была единственным способом доказать свою верность перед Чонином.       Ритм стал сбивчивым. Ян буквально вколачивал себя в уже податливое тело, его пальцы впивались в нежную кожу бедер, оставляя глубокие следы. Он хотел заполнить собой все пространство внутри Кима, не оставляя места ни для кого больше.       В момент оргазма, когда безумие достигло предела, гнев Чонина внезапно надломился. Его грубый голос, только что извергавший проклятия, стал тихим, наполненный какой-то больной, извращенной нежностью. Он наклонился к уху парня, опаляя его горячим дыханием.       – Син минеке генә... ишетәсеңме? (ты только мой… слышишь?) – шептал он, задыхаясь, пока его член пульсировал внутри, готовясь к разрядке. – Җаным... тик минеке. Башка беркемгә дә бирмәячәкмен. Үтерәм, барыбер үтерәм... (душа моя… только мой. Никому другому тебя не отдам. Убью, все равно убью…)       Чонин кончил с глухим, утробным стоном, изливаясь внутрь Сынмина горячей струей, которая ощущалась как метка. Он еще несколько секунд содрогался, уткнувшись носом между лопаток Кима и вдыхая его запах.       Сынмин лежал на столе без сил, его анус горел, по бедрам стекала смесь спермы и крови, а под ребрами все ещё ныло от жестких толчков. Он верил, что этот акт – их покаяние. Но не знал, что для Яна это не был конец ярости, а лишь преддверие к финалу. Лис все еще чувствовал на себе презрительные взгляды, с которыми он не мог справиться. Он чувствовал эту «грязь», которую смыть можно только кровью.       После того как стихла буря, на кухне воцарилась звонкая тишина. Чонин не спешил отстраняться; он тяжело дышал, уткнувшись лбом в мокрую от пота спину Сынмина. Его руки, все еще сжимающие тело юноши, дрожали.       Сынмин, преодолевая слабость и боль в разодранном нутре, медленно развернулся. Его движения были робкими. Он обнял Чонина за шею, игнорируя неприятный запах табака и паленой водки, и прижался щекой к его груди – туда, где под застиранной серой майкой бешено колотилось сердце «Лиса».       – Мин сине яратам, Чонин-а... (я люблю тебя, Чонин-а…) – прошептал Сынмин, и его голос, сорванный криками, звучал как шелест листьев у озера Кабан.       – Гомеремнән дә артык яратам... Инде куркыныч түгел. Син өйдә. (больше жизни люблю… теперь не страшно. Ты дома)       На мгновение пальцы Чонина зарылись в мягкие волосы Кима. Казалось, морок отступает. Но в тишине хрущевки парню вдруг почудился издевательский смех пацанов с притона. Перед глазами, словно кадры дешевой пленки, всплыли «Мерседес» Чана и холеные руки Феликса, раскладывающий перед ним карты.       «помазком тебя выставил… весь район смеется…»       Слова «больше жизни» ударили и без этого воспаленному мозгу. В его извращенном улицей сознании эта любовь была гнилой. Она была «косяком», который простить нельзя. Если он оставит Сынмина живым – признает, что «Хади Такташ» поимели его самого. Эта «пацанская норма», вытравленная на подкорке за большую часть его жизни, оказалась сильнее любящего сердца.       – Юк… – выдохнул Чонин, и его глаза остекленели, превратившись в две дыры. – Мин помазок булмаячакмын. (нет… я не буду помазком)       Рука парня, словно живущая отдельно от тела, метнулась к карману куртки, брошенной на край стола. Короткий, сухой щелчок выкидного ножа утонул в мягком всхлипе Кима.       Движение было профессиональным. Чонин полоснул острием ножа по натянутой жилке на шее Сынмина, там, где билась его жизнь и нежная любовь к нему.       Сталь вошла легко, почти без сопротивления.       Парень не успел даже вскрикнуть. Он лишь дернулся, и его руки, ласкавшие перед этим Яна, судорожно вцепились в его плечи. Горячая, густая кровь толчком вырвалась из пореза, окрашивая тут же кожу и остатки сладости на столе багровым глянцем.       Ким смотрел на него снизу вверх. В его огромных, щенячьих, стремительно тускнеющих глазах не было ни капли ненависти. Только непонимание и та самая любовь, о которой Сынмин твердил секунду назад. Он смотрел на Яна так, словно пытался найти всему этому оправдание.       – Нишләдең?.. – беззвучно сказал парень, захлебываясь после в своей крови.       Искра в глазах Сынмина стала гаснуть, словно бенгальский огонек в новогоднюю ночь. Его тело обмякло, становясь тяжелым, и он начал медленно сползать по Чонину вниз, оставляя после себя широкий кровавый след на его майке. «Святой» юноша с Теплышки умер на руках у того, кого боготворил и ждал, так и не поняв, что был убит из-за уличных понятий и слухов.       Чонин все так же продолжал стоять, сжимая в руке нож, пока под его ногами медленно растекалась алая лужа.       Тишина, воцарившаяся на кухне, была страшнее любого крика. Она была тяжелой и невыносимой. Ян медленно опустился на колени прямо в кровавую лужу, поднимая тело своего бывшего возлюбленного. Он прижал его к себе – обмякшее, еще сохранившее живое тепло, но уже пустое.       Остатки паранойи в его голове растворились, оставляя после себя едкое осознание случившегося. Чонин заглянул в глаза Кима. В этом застывшем взгляде не было ни намека на измену. Там была лишь кристальная, пугающая своей чистотой преданность. Он убил человека, который любил его по-настоящему и ждал все эти годы.       Яна начало трясти. Крупная неуправляемая дрожь колотила его тело, заставляя пачкать лицо и одежду в крови юноши. Чонин зарылся лицом в шею Сынмина, туда, где сталь оборвала его хрупкую жизнь, и его немой вопрос, захлебнулся в собственной гортани.       – Кечкенәм, гафу ит... (малыш мой, прости…) – завыл он, раскачиваясь на полу, словно в припадке. – Гафу ит мине... мин юләр... мескен юләр... (прости меня…я дурак… жалкий дурак…)       Он целовал бледный и холодеющий лоб Кима, размазывая кровь по своим губам и его впалым щекам, пытаясь «вдохнуть» в него жизнь, которой больше нет. Все, ради чего он грыз бетон на зоне, все что ему помогало дальше жить, лежало на его руках в бездыханным куском плоти. Он смог вернуть себе «честь», но какой ценой.       За окном, прорезая ночную мглу Приволжского района, замигали синие и красные огни. Далекий, нарастающий вой сирен милицейских «УАЗиков» рвал воздух над «Теплышкой». Соседи, напуганные шумом и криками, все-таки решили вызвать наряд.       Чонин не шелохнулся. Он сидел неподвижно, прижимая голову Кима к своему плечу, и смотрел в стену пустым взглядом, тихо напевая детскую колыбельную. Ему уже было плевать на срок и что будет с ним дальше.       

«Әлли бәлли көйләрмен…

Хикәятләр сөйләрмен…

Бәхетле бул диярмен…

Синең төләкне төләрмен…»

      Когда в квартиру ворвались люди в форме с автоматами на перевес, они увидели страшную картину: гроза района «Лис», сидел в луже крови и обнимал труп юноши так нежно, словно тот просто уснул у него на руках.       Сирены за окном выли все громче, оповещая весь район о том, что Ян Чонин вернулся домой. Но дома у него больше не было. Стены серой хрущевки на Авангардной превратились в склеп, а «Теплышка» местом, где он поверил в ложь тех, кого считал за «своих», погубив себя и своего «ангела».       Сынмин был прав – его Чонин вернулся. Но лучше бы он остался бы так, за колючей проволокой, сохранив последний рассудок в надежде на то, что где-то на окраине города в старой пятиэтажке его все еще ждут.