На цепи у героя №1

Часть 1. Загнанный Дождь хлестал по ржавым крышам портового района, превращая узкие переулки в грязные реки. Изуку бежал, перепрыгивая через лужи с помощью своей жалкой причуды — «Прыжок» позволял ему взмывать на пару метров, не больше. Сердце колотилось где-то в горле, в боку кололо от усталости. За ним гнались уже третий час. Герой номер один. Бакуго Кацуки. — Деку! — рык за спиной разорвал шум ливня. — Хватит скакать, как блоха! Ты только продлеваешь неизбежное! Изуку, не оборачиваясь, показал средний палец через плечо и нырнул в щель между контейнерами. Он был маленьким — это давало преимущество там, где громила Бакуго застрял бы. Но герой не собирался лезть следом. Вместо этого прогремел взрыв, и стальной контейнер отлетел в сторону, словно картонная коробка. Изуку замер, прижавшись к мокрой кирпичной стене. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Попался, — голос прозвучал почти ласково, и от этого по спине побежали мурашки. Бакуго стоял в проходе, перекрывая единственный выход. Дождь стекал по его геройскому костюму, светлый плащ прилип к плечам. На лице сияла та самая улыбка — открытая, тёплая, предназначенная для камер и спасённых гражданских. Но глаза… Глаза смотрели на Изуку с таким голодным, собственническим торжеством, что становилось ясно — никаких камер здесь нет. И гражданских тоже. — Что, герой, решил поиграть в кошки-мышки? — Изуку выплюнул слова вместе с дождевой водой, застрявшей в уголке рта. Он выпрямился, стараясь выглядеть дерзко, несмотря на дрожащие колени. — Я тебе не мышка. Я скорее крыса. Злая и с острыми зубами. — Крыса, — повторил Бакуго, делая шаг вперёд. Изуку тут же отпрыгнул в сторону, причуда позволила ему взлететь на груду мусорных мешков. Но Бакуго даже не ускорился. Он шёл медленно, вальяжно, словно у него в запасе была вечность. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Маленькая, грязная, вечно прячущаяся в норах крыса. Но знаешь, что делают с крысами, когда ловят? Ещё шаг. Изуку метнулся к пожарной лестнице, но мокрые пальцы соскользнули с перекладины. Он упал в лужу, больно ударившись копчиком. Бакуго уже стоял над ним, заслоняя собой серое небо. — Их приручают, — закончил он и наступил тяжёлым ботинком на край его чёрной толстовки, не давая подняться. — Или травят. Я выбрал первый вариант. Изуку рванулся, попытался укусить его за лодыжку. Бакуго только хмыкнул, нагнулся и одним движением заломил ему руки за спину, фиксируя специальными наручниками из усиленного сплава. Щелчок — и запястья оказались скованы. Изуку взвыл от боли и унижения. — Ты не имеешь права! Я требую официального задержания! Адвоката! — орал он, извиваясь в стальной хватке. — Тихо, тихо, — Бакуго прижал его к своей груди, и от героя пахло дождём, нитроглицерином и чем-то дорогим — парфюмом, наверное. Этот запах душил. — Официально тебя ликвидируют при задержании. Свидетелей нет. Запись с моих камер покажет, как ты напал первым, и мне пришлось применить силу. А на самом деле… Он наклонился к самому уху, обжигая дыханием: — На самом деле, я отвезу тебя домой. У меня большие планы на твою маленькую, дерзкую задницу. Изуку замер. До него только сейчас начал доходить весь ужас ситуации. Это была не просто поимка. Это был захват. — Ты… ты псих, — прошептал он. — Ты же герой! — Именно, — улыбка Бакуго стала шире, обнажая зубы. — А герои защищают то, что им дорого. А ты, крысёныш, стал мне очень дорог за эти два года беготни. Он вытащил из пояса шприц с прозрачной жидкостью. Изуку задёргался с новой силой, но хватка была железной. Игла вошла в шею, и почти сразу конечности налились свинцовой тяжестью. Причуда погасла, словно лампочка. — Блокиратор, — пояснил Бакуго, подхватывая обмякшее тело на руки. — Не хочу, чтобы ты поранился, пока будешь привыкать к новому дому. Последнее, что увидел Изуку перед тем, как провалиться в темноту, — это довольное лицо героя номер один, подсвеченное вспышкой молнии. Он выглядел как дьявол, заключивший выгодную сделку. --- Часть 2. Пробуждение в клетке Сознание возвращалось урывками. Сначала — мягкость под спиной. Не бетон, не грязь портового переулка, а что-то чистое, пахнущее кондиционером для белья. Простыни. Затем — тяжесть на шее. Холодная, металлическая. И звон. Тихий, мелодичный звон цепи при каждом движении. Изуку резко распахнул глаза. Он лежал на огромной кровати с чёрным шёлковым бельём. Спальня была просторной, минималистичной, с панорамным окном, задёрнутым плотными шторами. На тумбочке стояла бутылка воды и нетронутая тарелка с фруктами. Но всё это было неважно. Важным было то, что на его шее красовался широкий кожаный ошейник с металлическими вставками, от которого тянулась цепь к массивному кованому изголовью кровати. Длины хватало, чтобы дойти до ванной, дверь в которую была приоткрыта, и до окна — но не более. — Очнулся, — раздался знакомый голос. Изуку дёрнулся, пытаясь сесть. Цепь натянулась, не давая выпрямиться полностью. В дверном проёме стоял Бакуго. На нём была простая чёрная футболка и домашние штаны. Без геройского костюма он выглядел… обычным. Если не считать этого взгляда — холодного, оценивающего, как у коллекционера, рассматривающего новый экспонат. — Что это за херня?! — Изуку вцепился в ошейник, пытаясь найти застёжку. Пальцы скользили по гладкой коже и металлу — замок был где-то сзади, невидимый. — Сними это сейчас же! — Не сниму, — Бакуго подошёл к кровати, сел на край, и матрас прогнулся под его весом. — Это твой новый аксессуар. Привыкай. Кстати, он с мягкой подкладкой, чтобы не натирал сильно. Я заботливый, видишь? — Заботливый?! — Изуку задохнулся от возмущения. — Ты похитил меня! Держишь на цепи, как собаку! Ты больной ублюдок! Бакуго наклонился, опираясь рукой по другую сторону от его бёдер, заключая в ловушку. Изуку вжался в подушки, но деваться было некуда — силы были не равны. — Я больной? — переспросил герой мягко. — Возможно. Но ты, мелкий, сам виноват. Два года я гонялся за твоей тощей задницей. Два года ты дразнил меня, плевался, смеялся в лицо. А теперь посмотри на себя. — Он взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Там, в переулке, ты был такой дерзкий. А здесь? Уже дрожишь. Изуку действительно дрожал — от гнева, страха и холода (его мокрая одежда куда-то исчезла, оставив лишь в тонкой серой футболке, явно не его размера). Но он не собирался это признавать. — Я не боюсь тебя, — прошипел он. — Ты просто псих с комплексом бога. Думаешь, раз поймал, то я твой? — Ты мой, — кивнул Бакуго так просто, словно говорил о восходе солнца. — С того самого дня, как плюнул в меня на крыше банка. Помнишь? Ты стоял там, маленький, злой, и смеялся, пока твои дружки убегали с деньгами. Я тогда понял: я хочу, чтобы этот смех звучал только для меня. И плач тоже. Его большой палец погладил скулу Изуку, стирая грязь. Жест был почти нежным, но от него мороз продирал по коже. — Я сбегу, — выдохнул Изуку, но голос предательски дрогнул. — Или убью тебя во сне. — Попробуй, — улыбнулся Бакуго. — Но сначала тебе нужно восстановить силы. Ты тощий, как вешалка. Я не могу ломать то, что сломается от одного прикосновения. Мне нужен процесс. Он отпустил его лицо и встал, направляясь к двери. На пороге обернулся. — Ешь фрукты. Воду пей. Если будешь хорошо себя вести, вечером я принесу что-то вкусное и, может быть, даже расскажу, что происходит в мире. Твоя банда, кстати, уже объявила траур. Для всех ты мёртв, Деку. Смирись. Дверь закрылась с тихим щелчком замка. Изуку остался один. Он свернулся клубком на огромной кровати, натягивая одеяло до подбородка, и уставился на цепь, соединяющую его шею с изголовьем. Металл тускло блестел в полумраке. Красивый, прочный, с выгравированными инициалами «B. K.» на одном из звеньев. Он был не просто пленником. Он был собственностью. --- Часть 3. Дрессировка Дни сливались в один бесконечный цикл. Бакуго уходил рано утром, оставляя Изуку одного в запертой спальне. На тумбочке всегда стояла еда, вода, иногда — книги или планшет с ограниченным доступом только к новостным каналам. Изуку смотрел, как его похититель улыбается с экрана, спасает людей, открывает детские центры. И от этого контраста хотелось выть. Он пробовал сломать цепь — бесполезно. Пытался разбить окно стулом — пуленепробиваемое стекло даже не треснуло. Кричал, пока не садился голос. Звукоизоляция была идеальной — соседи снизу, наверное, думали, что квартира пустует. Но самое страшное начиналось, когда Бакуго возвращался. Он никогда не был груб в привычном понимании. Не бил, не насиловал силой. Вместо этого он применял тактику, от которой у Изуку медленно ехала крыша: тотальный контроль и извращённая нежность. — Как прошёл день, маленький? — спрашивал он, садясь на кровать и притягивая Изуку за цепь ближе. Изуку упирался, рычал, но сил сопротивляться крепкой руке не хватало. — Пошёл на хер. — Плохое поведение, — вздыхал Бакуго. — Значит, сегодня без ужина. И уходил, оставляя Изуку одного в темноте. Желудок сводило от голода, но гордость не позволяла просить. На третий раз Изуку сдался. Когда Бакуго в очередной раз задал тот же вопрос, он выдавил сквозь зубы: — Нормально. — Уже лучше, — герой улыбнулся и погладил его по волосам. — Вот видишь, можешь же быть послушным. За это я принёс твои любимые моти. Изуку смотрел на сладость в красивой коробочке, и его глаза щипало от унижения. Он не говорил Бакуго, что любит моти. Тот узнал сам. Как и всё остальное. Этот человек изучил его досконально, прежде чем запереть здесь. Постепенно Бакуго стал требовать больше. Он не довольствовался просто «нормально». Теперь, возвращаясь, он садился на кровать, откидывался на подушки и командовал: — Иди сюда. Ближе. Изуку, скрипя зубами, подползал на четвереньках — цепь позволяла дотянуться до середины кровати. Бакуго брал его за подбородок, поворачивал голову так и эдак, осматривая, словно товар. — Покажи язык. — Что?! — Я сказал — покажи язык. Изуку медлил, и тогда Бакуго просто отстранялся, делая вид, что теряет интерес. И в этой тишине, в отсутствии внимания, было что-то гораздо более страшное, чем в приказах. Потому что Бакуго был единственным человеком, которого он видел. Единственным, кто с ним говорил. И когда он отворачивался, мир сжимался до размеров ошейника и звона цепи. Изуку показал язык. Бакуго удовлетворённо кивнул и, наклонившись, медленно провёл по нему своим. Изуку вздрогнул, но не отстранился. — Умница, — прошептал герой. — Когда слушаешься, мне не нужно быть строгим. А потом поцеловал по-настоящему. Глубоко, властно, не оставляя сомнений, кто здесь хозяин. Изуку задыхался, вцеплялся пальцами в его футболку, но не мог ни оттолкнуть, ни притянуть ближе — цепь держала на определённом расстоянии. Это было унизительно до слёз. И возбуждающе до тошноты. --- Часть 4. Ломка Месяц спустя Изуку уже не пытался сбежать. Он даже перестал проверять окно на прочность. Когда Бакуго возвращался, он встречал его сидя на кровати, поджав колени, и просто смотрел. В его зелёных глазах больше не было той искры, что заставляла его плеваться и кусаться. Там поселилась усталая обречённость, смешанная с чем-то похожим на привязанность. В тот вечер Бакуго пришёл поздно. Он снял пиджак, бросил его на кресло и сел на кровать, устало потянувшись. Изуку, повинуясь выработанному рефлексу, подвинулся ближе, насколько позволяла цепь, и положил голову ему на колени. Бакуго запустил пальцы в его отросшие зелёные волосы. — Сегодня было интервью, — заговорил он тихо, поглаживая. — Спрашивали, почему я до сих пор один. Смешно, правда? Они не знают, что у меня есть ты. — Я не «у тебя», — привычно буркнул Изуку, но в голосе не было прежней злости. Скорее, привычка. — Конечно, у меня, — Бакуго наклонился и поцеловал его в макушку. — Ты носишь мой ошейник. Ты спишь в моей постели. Ты ешь мою еду. Твоё тело реагирует только на мои прикосновения. Скажи, Изуку, когда ты в последний раз думал о побеге? Изуку промолчал. Потому что ответ был: «Не помню». Мысли о побеге сменились мыслями о том, вернётся ли Бакуго сегодня пораньше, не забыл ли он купить его любимый чай, устал ли он и можно ли будет просто лежать вот так, в тишине, чувствуя тепло чужого тела. — Я хочу отстегнуть цепь, — вдруг сказал Бакуго. Изуку замер. — Не навсегда. Просто на ночь. Чтобы ты мог прижаться ко мне сам, без ограничений. Но только если пообещаешь не делать глупостей. Он отстегнул карабин от изголовья. Ошейник остался на шее, но цепь теперь свободно свисала, позволяя двигаться по всей комнате. Изуку не шелохнулся. Он продолжал лежать головой на его коленях. — Я не убегу, — прошептал он. — Мне некуда. — Вот и правильно, — Бакуго подхватил его на руки, укладывая на подушки, и навис сверху. — Потому что единственное место, где ты должен быть, — здесь. Со мной. В ту ночь он взял его без той холодной методичности, что раньше. В нём прорезалась настоящая страсть, жадная и почти нежная. Изуку стонал, вцеплялся в его плечи, оставляя царапины, и сам тянулся за поцелуями. А после, когда они лежали в темноте, он прошептал в грудь Бакуго: — Ты чудовище. — Знаю, — ответил тот, поглаживая его по спине. — Но я твоё чудовище. И Изуку закрыл глаза, понимая, что возразить нечего. --- Эпилог. Спустя полгода Бакуго вернулся домой после церемонии награждения. На публике он всё так же улыбался, говорил о мире и справедливости, раздавал автографы. А дома его ждал Изуку. Цепи больше не было. Остался только ошейник — тонкий, из чёрной кожи, похожий на стильный чокер. Изуку носил его не снимая, даже когда Бакуго предлагал отстегнуть. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел новости по планшету. Когда вошёл Бакуго, он поднял глаза и улыбнулся — слабо, но искренне. — Как прошло? — спросил он, подходя и привычно обнимая за талию. — Скучно, — Бакуго поцеловал его в висок. — Без тебя всё скучно. — Лжец, — фыркнул Изуку, но прижался сильнее. — Я видел трансляцию. Ты спас ребёнка из-под обломков. Это было… круто. — Ревнуешь? — Нет. Я рад, что ты герой. Настоящий герой. Даже если… — он замолчал, подбирая слова. — Даже если только я знаю обратную сторону. Бакуго усмехнулся и подхватил его на руки, унося в спальню. Укладывая на кровать, он провёл пальцем по ошейнику. — Завтра я позвоню ювелиру. Сделаем тебе такой же, но из платины. С моими инициалами внутри. Изуку закатил глаза, но не возразил. Он давно перестал бороться. Этот ад стал его домом, а мучитель — единственным смыслом существования. Где-то в глубине души он помнил, что был дерзким злодеем, мечтавшим о свободе. Но та версия его умерла. Остался этот — тихий, прирученный, принадлежащий только одному человеку. И когда Бакуго шептал «мой», накрывая его тело своим, Изуку отвечал едва слышно: — Твой. Потому что так было проще. Потому что цепь больше не звенела, но он всё равно чувствовал её на шее. И это чувство давало странное, извращённое спокойствие. Он был нужен. Хотя бы так. Конец.