Глупый мазохист

Аарон больше не считал синяки. Когда-то, в детстве, он вел дневник — не для слов, а для отметин. Рисовал на листе контуры тела и заштриховывал те места, куда сегодня пришелся удар. Левое плечо, два ребра, скула. Иногда в углу приписывал дату и причину: «Эндрю пришел злым. Эндрю пришел трезвым. Эндрю просто посмотрел на меня». Потом он перестал. Не потому что избиения прекратились, а потому что понял: причина всегда одна. Он существовал. Именно за это Эндрю ненавидел его больше всего. Не за грязные тарелки в раковине, не за плохие оценки, даже не за то, что Аарон, в отличие от брата, иногда смеялся. Нет. Эндрю смотрел на него так, будто само наличие Аарона в этой вселенной было личным оскорблением. Будто они оба знали: в утробе им следовало задушить друг друга, и Эндрю просто исправлял ошибку природы — медленно, методично, в перерывах между таблетками и звонками от приемной матери. Аарон должен был его бояться. И он боялся — долгое время так, что сердце уходило в пятки при звуке ботинок на лестнице. Долгое время он вздрагивал от каждой вспышки гнева, молился, забиваясь под одеяло, чтобы в этот раз Эндрю остановился до перелома. А потом что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. Эндрю ударил его в коридоре общежития. Никто не слышал — у Нила была тренировка, Ники курил на крыше. Аарон споткнулся, упал на колени, и Эндрю навис над ним — невозможный, бешеный, прекрасный в своей холодной ярости. Его рука сжала волосы Аарона, оттягивая голову назад. — Ты дышишь моим воздухом, — сказал Эндрю ровно, почти ласково. — Прекрати. И Аарон вдруг понял: ему нравится. Не так, как нравится мороженое или хорошая погода. А так, как нравится прижигать рану спиртом — от того, что больно, становится слишком ярко. Тело Аарона за годы привыкло к боли Эндрю как к единственной форме близости, которую ему вообще было позволено получить. Никто другой не касался его так часто. Никто другой не смотрел на него с такой концентрацией. В каждом ударе, в каждом «заткнись, клон» сквозило нечто, от чего у Аарона кружилась голова. Внимание. Полное, исключительное, болезненное внимание человека, который отказывался замечать кого-либо еще. Аарон поднял голову, разбитые губы растянулись в улыбку. Эндрю замер. — Что с тобой не так? — выдохнул он. — Ты, — ответил Аарон. — Ты — то, что со мной не так. И это единственное, что во мне правильно. Первый поцелуй случился через три дня. Эндрю зажал Аарона в душевой, и Аарон точно знал, что сейчас его снова ударят — головой о плитку, по ребрам, по лицу. Но вместо этого Эндрю сжал его горло — без удара, просто сжал, наблюдая, как расширяются зрачки брата. И Аарон потянулся к нему сам. — Ты конченый, — прошептал Эндрю в его губы. Но не отстранился. — Вдвоем конченые, — выдохнул Аарон, и Эндрю вцепился в него так, словно хотел разорвать, но в последний момент сжал пальцы на его талии, а не на шее. Теперь Аарон ждал побоев как свидания. Он узнал, что Эндрю никогда не бьет просто так — всегда есть повод, даже если поводом служит «ты слишком громко дышишь». Он научился читать брата: когда тот замахивается, чтобы причинить боль, а когда — чтобы притянуть ближе. Граница между ними стерлась настолько, что Аарон перестал понимать, где заканчивается его синяк и начинается власть Эндрю. Как-то ночью, сидя в темноте с приложенным к скуле холодным полотенцем, он поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы Эндрю ударил сильнее. Чтобы оставил след, который не сойдет через неделю. Шрам, который будет ныть по утрам — как напоминание: «ты принадлежишь ему, и только ему». Аарон Миньярд был мазохистом. Не в том постельном, игривом смысле, который показывают в дешевых романах. Нет. Он был мазохистом на костном уровне: ему нужно было, чтобы его разбивали вдребезги, потому что только среди осколков он чувствовал себя целым. Идеальную симметрию его изломов нашел брат-близнец. Эндрю больше никогда не говорил «люблю». Но, когда Аарон в очередной раз провоцировал его на грани самоубийственного, Эндрю замирал на секунду и проводил костяшками по его щеке — там, где завтра расцветет новый синяк. — Глупый, — беззлобно выдыхал он. — Мой. И Аарону больше ничего не было нужно.