Сам себе и небо, и луна

      Он выскакивает из-за стены, всё по сценарию, и лицо испуганное-испуганное; прижимает к себе кейс, как плюшевую игрушку, словно от него зависит вся его жизнь, и не он десять минут назад игрался с этим же кейсом, едва ли не сбивая казённое оборудование. Маленький испуганный агентик в глазах и камеры, и его, главного этого агентика, врага.       Но только в глазах его, там, где не засечёт ни камера, ни придирчивый оператор, хохот плещется такой, что и стоять невозможно, отблескивает через зрачки в едва успокоившееся «злодейское» сердце, сбивая с ритма, и уже не прибить его, как по роли, хочется, а зажать где-нибудь, где никто не достанет, и смеяться, смеяться, смеяться, целуя красные от смеха же щёки.       Но нельзя. Сейчас — нельзя. Иначе смажется грим, собьётся рабочий настрой и произойдёт всё то, за что им срежут и без того невеликие зарплаты, и режиссёр будет ругать и их, и ассистентов, которые не уследили, и вообще… Нельзя.       Но как же хочется всё то, что так нельзя?       «Злодей» движется по сценарию, читай, по инерции, играет лицом и произносит громкие пустые фразы, бросаясь в погоню, и где-то на грани между сюжетом и жизнью, где «агентика» хотелось точно так же поймать, только ради другого, совсем-совсем другого, рождается то, что придирчивый режиссёр потом назовёт «вживанием в роль» и «блестящей импровизацией».       Злодей хватает агентика за полу пальто, дёргает на себя, разворачивая на каблуках, и вцепляется в ручку кейса, сжатую цепкими юношескими пальцами. Между их лицами — меньше метра, а в глазах напротив — разом узнанное и узнавшее пламя, вспыхивающее от одной только мысли, переданной через краткое касание пальцев. «Агентик», тот, который на самом деле такой же актёр, подхватывает собственную роль, дёргает кейс на себя, играет, играет, играет — рвётся прочь, ведь ему надо спасти чертежи, доставить их куда там ему следует, а в конце заполучить самую прекрасную девушку во всём фильме.       Здесь же, в фальшивом коридоре съемочной площадки, между ними искрит так сильно, что воздух горячеет вовсе не от софитов и техники, и от искр этих хочется только вжать его побыстрее в себя, вплавить сквозь пиджаки и рубашки, чтобы так и остаться насовсем, с этими улыбчивыми глазами напротив.       Но нельзя. Сейчас — нельзя.       И злодей картинно вздыхает, вслушиваясь в роль агентика о спасении мира, а потом, вопреки сценарию, берёт и просто… отпускает его. Отпускает и говорит, что все великие цели не стоят любви, которую под собой прячут, а ему, агенту, наверняка есть кого защищать. Опускает — и уходит.       Агентик пару секунд смотрит ему в спину, а потом уносится прочь, куда-то по «коридору» на другую сторону декорации.       Щелчок хлопушки отрезает выдумку от реальности. «Агентик» возвращается, поигрывая треклятым кейсом, трогает «злодея» за плечо, обращая внимание на себя, и одними губами шепчет: «Это было горячо». «Злодей» только улыбается.       Они оба знают, что будет вечером.       Режиссёр сначала орёт на них благим матом, кроя на чём свет стоит и за перевранный сценарий, и за самоволие, и за всё плохое, стоящее против хорошего. Орёт долго. А потом пожимает им обоим руки, молча. Но в этом рукопожатии уважения и признания больше, чем в показушной трёпке перед представителем спонсоров.

***

      А вечером и правда происходит многое. Сначала ужин, в забегаловке у студии, где подают лучшую в городе пасту, но об этом никто не знает, даже сама паста, а ещё эта кафешка работает допоздна, и почти всё актёры сползаются туда после изматывающих съёмок.       «Злодей» легко пинает «агентика» под столом и кивает на соседний столик: где «глава Агентства» рассказывает шутку своей «секретарше». Под короткой скатертью видны их переплетённые пальцы. Они с «агентиком» тут не одни такие.       В квартире, на этот раз «агентиковской», но им почти уже и без разницы, тихо и слегка пыльно – последнюю неделю они оба ночевали у «злодея», на испытывая при этом ни угрызений совести, ни проблем. Они же актёры, им можно. Можно вести себя как коллеги, когда они под прицелами камер, пусть и домовой охраны. Все знают, как легко купить эти записи. А в квартире у «злодея» две отдельные спальни.       А ещё очень большая кровать.       Когда входная дверь с тихим щелчком закрывается, а замок проворачивается до упора – у них обоих срывает тормоза, высвобождая всё то, что там, на площадке, росло и копилось, дубль за дублем, то, что не выходило из мыслей, навязчивой картинкой крутилось под веками, стоило увидеть или хотя бы почувствовать своего человека рядом.       «Глава» называла их сумасшедшими. Режиссёр упорно настаивал на том, чтобы они не смели отлипать друг от друга, чтобы не уничтожать всю ту химию, что творилась между ними на плёнке. Якобы, это увеличит продажи.       И текстового порно про их персонажей, но кому какое дело? Пиар, он всегда пиар. Каким бы чёрным и на шёлковых простынях не был.       «Агентик» уже взял с «злодея» обещание, что они обязательно воплотят то, что напишут про них. Хотя бы раз, играя только друг другу и упиваясь тем, что можно не сдерживаться. «Злодей» обещает ему, что в последний день их общих съёмок, они всё-таки потрахаются где-нибудь в гримёрной, смажут ко всем чертям грим, помнут костюмы и причёски, лишь бы запечатлеть этот момент где-то перед последним дублем.       Режиссёр и команда их воистину возненавидят, но это будет потом. А пока «злодей» подхватывает мальчишку-«агентика» (да и не мальчишку уж вовсе, но за те годы, что они вместе, это прозвище так никуда и не делось) на руки, упиваясь и собственной силой, и чужим теплом, и предвкушением на кончиках искрящих пальцев, и тащит в спальню, где стаскивает с него и себя одежду, усаживает своего «врага» себе на колени и всё-таки вплавляет в себя: губами, словами и размашистыми движениями руки, сразу берущей так необходимый сейчас быстрый темп.       «Агентик» всхлипывает, тянется ближе, чтобы и воздуха между ними не осталось, обнимает за шею и плавится, оставляя и стыд, и стеснение, оставшиеся от роли.       Когда несколькими минутами спустя они, разгорячённые и довольные, лежат на заправленной кровати, «злодею» внезапно становится смешно. На вопросительное хмыканье под боком он только и отвечает, что они, видишь ли, дорогой «агент Спектр», слишком вжились в роли. И тогда «агентик» распахивает глаза, встречаясь с чужим смеющимся взглядом, и понимает.       Агент Спектр спас бы мир и свою самую распрекрасную Джессику, сводил бы её на свидание, может быть, даже довёл бы дело до койки, а потом… пошёл искать профессора Клинта, того самого, с которым ещё совсем недавно они стояли по разные стороны баррикад. Позвал бы его на ужин, потом на второй, третий, может быть, пригласил бы в театр, а затем, оказавшись в постели под профессором Клинтом, понял уже наконец, чего ему всё это время так не хватало.       И жили они долго и счастливо.       Только в кино такое показывать нельзя, это «отпугнёт зрителей», как говорит режиссёр. Ну и чёрт бы с ними. Зато в будущих фанатских рассказах такое явно будет, а они уж постараются, чтобы их «химию» было видно гораздо ярче, чем какую-то картонную Джессику.