Одним взглядом.

Шанс всегда был безумно наглым. Мафиозо давно это понял. Дон Соннелино не мог быть не проницаемым из-за своей работы и чудесно понимал, когда эта хитрая морда с блестящими от своего довольства глазами скажет что-то, от чего обычные люди бы возмущённо вскинули брови или бы отшатнулись подальше. Дон таким не был. Дон принимаел Шанса абсолютно любым и ему нравилась чужая наглость. Без нее Шанс не отличался бы от остальных так сильно, чтоб зацепить внимание главного мафиозника. Шанс всегда вертелся где-то возле, где-то около, где-то, где Мафиозо цеплялся бы за него глазами. Банкеты, приемы, игры, даже локальные сборы мафиозной семьи. Ченс часто вертелся где-то у бара, вытягиваясь почти вдоль стойки, где-то на фоне с бокалом вина и легким поверхностным общением, но чтобы его голос слышали. Он мог в наглую подойти и прямо посреди разговора залезть на колени Мафиозо, вертя его пуговицы пальто, расстегивая их и зарываясь в теплые, даже, очень горячие объятия и аромат тяжелого парфюма. Никто из семьи уже не обращал внимания на чужие проделки. Кроме Эунойи, что держалась лишь на том, что Ченс был частью семьи и частью своей высокой фамилии. Он не вредил им, просто был навязчивым и собственническим по отношению к Мафиозо так, будто хоть одна букашка в округе добралась бы до этого мужчины. Ченс знал, что будь возможность и если бы все эти люди не знали о жестокости руки Соннелино, то на этого мужчину зарилось бы слишком много глаз. Чересчур много, чтобы быть уверенным, что ни один ныне стыдливый и боязливый взгляд, опущенный вниз, не будет скрывать желание. И потому Шанс испытывал чужое терпение и любые чужие нервы, лишь бы все знали, что когда в поле зрения есть Дон: где-то на фоне обязательно будет растрепанная светлая голова, прижавшаяся к его руке или плечу, мурчащая о совершенно разных вещах. О чужих брендах одежды и аксессуаров и показухе, о том, как пройдет игра сегодня, о котятах, которых Шанс навещал в приюте, о родителях, что опять не дают ему достаточно свободы среди всего обучения, что вкладывали в эту неупокоенную душу. И иногда в этой болтовне проскальзывало то, что Мафиозо и представить себе бы не смог. А Шанс смог. –ну Донни...крольчонок, зайчик мой, ну пожалуйста. Хоть раз в жизни...–умоляюще строя глазки, Шанс каждый раз смотрел на своего любимого так, как будто готов был приютить несчастного щеночка, а не требовал неприличных вещей в лицо, еще и таким методом. –Ченс, нет. Сегодня серьезная игра...–только было начал Дон, как услышал это недовольное фырканье рядом и заглушил весь скептицизм глотком виски.–и ты знаешь, что это абсурд. И риск. –вот именно! Все твои игры ка-аждый раз безумно серьезные...и ты каждый раз находишь повод отказаться...–закатывает глаза Шанс и подбивается снова под чужую руку. Он знает, что Мафиозо не может оторваться от него. Опять использует наглую натуру. Свои чертовы руки, которые Дон не мог сдержать и не был в силах уйти от чужого горячего дыхания на своей шее и лице. Он не мог отстраниться и не мог оттолкнуть, пока чужие руки упирались удобно в чужое бедро под идеально выглаженными и без складок брюками. Не мог уйти от хитрого взгляда и ухмылки, что образовывалась на чужом лице, не мог оторваться от теплого поцелуя на щеке и потирания носом по коже. А после этот теплый выдох прямо в ухо и прижимание самыми губами, едва шепча заветное и невозвратное. –прошу, крольчонок... И сам Дон Соннелино ломается. Эунойя даже не будет спрашивать о том, почему внезапно Мафиозо, не допивая стакан, ставит тот на барную стойку, хватает под руку своего наглого и довольного, что аж до ушей улыбается, Шанса и уводит куда-то отсюда. Она даже не следила куда. В голове мысль, что убьет она обоих, только если они помешают вечеру. И они оба это понимают, и пока придерживаются тишины: главное, чтобы не разнесли все, а между прочим они могли бы. А они могли бы. Шанс буквально как какая-нибудь белка с дерева может наброситься на своего любимого. Он не любил медлить. Настолько, что спотыкается на первом же пролете лестницы, что ведет к этажам и после уже не дает вести себя дальше. Он заставляет Мафиозо остановится и сам прижимает его к стене, как может. Много целует, тянет носки на ногах и до безумия много кусает. Руками он шарится по чужому телу безостановочно, много цепляется, жмет, довольно мурчит в чужую шею и с удовольствием обнимает своего любимого. Мафиозо всегда более осторожен, но потому он и был поистине необыкновенный для Шанса. Шанс знал, что за этим спокойным, размеренным темпом чужой инициативы скрывается настоящий зверь. Просто он позволял Шансу уткнуться в его грудь, глупо повторяя комплименты о том, что никакая девушка не заменит ему именно это тепло, позволял ему кусаться по всей шее, позволял нагло лапать где ему вздумается, пусть оно того не требовало. Шанс любил ехидно залезать рукой под чужой ремень, добираясь до достаточно открытой одними ласками головки под тканью брюк, не стесняясь щекотливо очерчивать подушечками пальцев и улыбаться в чужое лицо, пока перекрывал иногда уретру или старательно тер чувствительную кожу. Прямо как ненасытный, но наглый и довольный кот. Мафиозо позволял ему вс эти ласки. Был смирным, что никогда бы не произошло, будь это не Шанс. Он никому бы не позволил ни видеть себя так, ни слышать в таком положении. Вжимаясь в стену, неровно дыша и томно вздыхая на то, когда Шанс снова ему мурчит комплименты. Мафиозо невероятный. Восхитительный. Наверное, стоило бы жить ради чужого языка, так подробно расписывающим то, как Ченс обожает острые скулы под своими губами, теплую кожу на шее, куда можно выдохнуть, сильные руки и просто превосходный взгляд этих томных и задумчивых глаз. И Мафиозо ломается на комплименте седьмом. Снова. Шанс не возражает, когда его прижимают к стене и уже его кусают сзади шеи. Он мычит и гнется, специально так, чтобы бедрами вжаться в чужие. Мафиозо просто позволяет ему это. Позволяет наглеть, тереться, вести себя развратней и открытей. Он задыхается внутри от этого хитрого взгляда из под сползающих очков и ухмылки, кричащей о том, что Шанс бы уже кричал на километров 5 о том, какой его мужчина невероятный. Возможно, чисто из-за этой любви их страсть не угасала. Слишком крепко и близко для постоянной нежности. Слишком много липнет. Все это накопительный эффект. Расстегнутая рубашка и рык в шею за каждое развратное слово, сказаное посреди важной встречи в чужое ухо. То, как Ченс мычит и почти скулит под крепкое сжатие его члена, за каждое неудобное и излишнее ерзанье на коленях Мафиозо. Шанс даже так не остается уязвимым. Подначивает одним взглядом и тем, как гнет бедра к чужим, как ахает под то, когда бьют по бедру и как в его глазах горит тот огонек, что прямо кричит: он осознанно, специально, намеренно. Шансу приходится закрыть рот рукой. Он слишком громкий для лестницы, где лишь пролёт отделяет их от игры. Но Шанс не любит сдерживаться. Не любит молчать, когда по истине невероятный член его самого любимого в мире человека входит внутрь. Мягко, растягивая уже давно готовые под этот размер стенки, едва толкаясь. Каждая вена пульсировала и лишь из-за Шанса это перевозбуждение было невозможно терпеть. Хотелось толкнуться во всю длину. Хотелось, чтобы вся часть головки уже оказалась внутри, чтобы каждая извилистость пропала под это горячее давление внутри и была не обделена вниманием, что Ченс уделял стонами. Нервы щекотало то, как сверху тоже слышались то открывающиеся, то обратно захлопывающиеся двери. Но им было плевать. Хорошо. Друг с другом хорошо. Шанса притягивают к себе. Он выгибается и жмется к плечу, но почти умоляюще смотрит на своего любимого. Не от грусти или желания прекратить. Наоборот, он жмется ближе, чтобы не мучали. Его взгляд умоляет. Он не может сказать это языком, но телом, толкая себя же назад, говорит все. В этом его преемущество. Мафиозо не может ему отказать. И не может сдержаться, рычаще кусая его за плечо до красных выделительных пятен. Шансу нравилось его выводить. И получать, что хотел. Он гнётся под первый ощутимый толчок внутрь. Всхлипывает от удовольствия и пытается затянуться в стоне, но получает по ягодице и замолкает. Слишком опасно было сейчас тянуть чужое имя и мелодично зазывать своего любимого быть грубее, глубже, резче. Очень хотелось. Но нельзя. Опасность над головами была выше. Но Шанс использовал это как очередную игру и наглость. Он говорил глазами. Испепелял Мафиозо слезящимся взглядом, умоляющим тихим скулежом и ярким огнем желания. Он впервые не произнес не слова, как не просили бы обычно на встречах, только сейчас он использовал это по-настоящему запретное действие как то, чтобы эти обычно холодные глаза смотрели на него как плавящая лава. И Шанс инициативно хватался за чужие бедра, специально насаживая себя резче и глубже, специально внутри сжимался и шептал без слов о том, как глубоко. Мафиозо знал, что глубоко. Знал, чувствовал это ладонью внизу чужого живота. Но не мог оторваться от чужого взгляда. Молчаливого, впервые за многое время, но красноречивее слов. Шанс лишь единожды выгнулся так, чтобы снова быть ближе. Прижаться горячим поцелуем к щеке, скользнуть носом по коже и прижаться к уху. Он скулит чужое имя, блядски постанывая на окончании и снова смотрит умоляюще. –До-он, крольчонок, прошу... Каким образом стена осталась целой непонятно. Шанс не мог сдержаться больше, его затыкали горячим поцелуем, залезая языком чуть ли не к чужой глотке лишь для того, чтобы хлюпы в ротовой полости заглушили все его мычания и попытки кричать. Шлепки, к сожалению, они не делали тише, но это было не так и важно. Им было все равно. Все равно, если бы кто-то поднялся по этой лестнице. В них разжигало больше страсти то, что кто-то бы видел. Шанс даже бы хотел, чтобы в очередной раз абсолютно все видели, слышали и убеждались, кому принадлежат эти бедра, эта горячая мужская грудь, удобная для утыкания шея, этот блядски хороший член и невероятные, томные глаза. Им обоим даже тяжело дышать. Но у Шанса разъезжаются ноги и он почти падает, но его вовремя придерживают и поднимают ласково на руки. Ченс не возражает, чувствуя как внутри медленно течёт еще нечто теплое, передвигающееся на выход из нутра. Он кладет голову на чужое плечо и вздыхает, нежно наматывая пряди волос Дона на палец. –знаешь, крольчонок, я все таки кое о чем не догадался....–заявляет Шанс, вздыхая и уставляясь уставшим взглядом на Мафиозо. –о чем же ты так не догадался, mon amour? –ни на верх, ни вниз в туалет или к доступу бумаги нам нельзя. Пиши котятам скинуть нам что-то сюда быстрее и пусть не смотрят вниз.–ехидно улыбается и подмигивает Шанс, совсем не меняясь в том, что он не видел ни единой проблемы в этом риске. Дон Соннелино только вздыхает. С этим парнем не соскучишься.