Между этажами

      Коридор студии почти пустой — свет всё ещё яркий, но в нём уже нет движения, и от этого он кажется жёстче, чем обычно. Съёмки закончились, люди разошлись, остались только редкие шаги и гул кондиционера.       Кюхён идёт, на ходу проверяя телефон, будто там может появиться что-то, что объяснит, куда ему дальше.       — Думал, ты ненавидишь такие дни, — говорит Хичоль, прислонившись к стене, скрестив руки. Его голос лёгкий, но взгляд острый, будто он разбирает этот момент по частям.       Кюхён останавливается, стряхивает с рукавов воображаемую пыль.       — Ненавижу. Слишком тихо.       Он не смотрит на Хичоля, только на экран телефона.       Хичоль фыркает, отталкивается от стены и идёт рядом с ним, когда они направляются дальше по коридору.       — Значит, у нашего Кюхённи всё-таки есть слабое место. Может, прессу предупредить?       Кюхён закатывает глаза, но уголок его губ дёргается.       — Предупредить о чём? О том, что я не сбежал раньше всех? Сенсация.       Коридор студии проглатывает звук их шагов, люминесцентные лампы над головой мигают, как дурное предзнаменование.       Хичоль негромко напевает себе под нос, наклоняя голову — его волосы задевают ворот куртки.       — Не-а, — говорит он, — дело в том, что ты уходишь от моего вопроса. Ты весь день какой-то странный.       Он резко останавливается, вынуждая Кюхёна тоже остановиться и повернуться к нему лицом.       — Ну? Выкладывай.       Кюхён резко выдыхает через нос, настолько, что Хичоль приподнимает бровь. Коридор слишком яркий, слишком пустой — ни стаффа, ни менеджеров, которые могли бы вмешаться. Только выжидающий взгляд Хичоля и далёкое гудение кондиционера.       — Я ни от чего не ухожу, — врёт он. — Просто устал. Мы с шести репетируем.       Ухмылка Хичоля медленная, нарочитая. Он наклоняется ближе, настолько, что Кюхён чувствует лёгкий цитрусовый запах его одеколона.       — Бред. Ты худший лжец в группе, а это о многом говорит, учитывая, что Донхэ однажды пытался убедить лейбл, что не может танцевать из-за «внезапного головокружения».       Он щёлкает Кюхёна по плечу.       — Давай ещё раз.       Челюсть Кюхёна напрягается. Лампы над головой гудят, и этот звук вдруг становится громче голоса Хичоля. Он мог бы снова соврать, уйти в сторону — но Хичоль знает его почти двадцать лет. Он читает его молчание лучше, чем кто-либо.       — Ладно, — бормочет Кюхён, бросая взгляд по пустому коридору, словно кто-то может появиться и спасти его. — У меня сегодня свидание.       Хичоль моргает.       А потом его ухмылка становится шире, острой, как лезвие.       — О, вот это уже интересно. У тебя? Свидание?       Он откидывается к стене, снова складывая руки на груди.       — И кто эта несчастная? Какая-нибудь бедная девочка, которую твоя мама выкопала из недр своей церковной общины?       Кюхён выдыхает через нос, пальцы отбивают неровный ритм по бедру.       Двери лифта закрываются с тихим щелчком, запечатывая их в стерильной зеркальной коробке.       — Её зовут Лина. И нет, она не из церкви.       Он нажимает кнопку первого этажа сильнее, чем нужно.       — Она...       — Подожди, подожди.       Хичоль поднимает руку, ухмылка у него мерцает, как неисправная лампа над головой.       — Дай угадаю. Выпускница Лиги плюща? Свободно говорит на трёх языках? Коллекционирует винтажные чайные чашки и по выходным волонтёрит в приютах?       В его голосе звучит нарочитое восхищение.       Кюхён резко выдыхает через нос, наблюдая, как номера этажей сменяют друг друга.       — Почти. Беркли, вообще-то. Четыре языка. И не чашки, а редкие книжные издания.       Слова звучат отрывисто, как будто он зачитывает пресс-релиз. Лифт вздрагивает, а затем резко останавливается между этажами — если верить мигающему табло.       Хичоль упирается рукой в зеркальную стену, ухмыляясь, когда аварийный свет окрашивает всё в болезненно-жёлтый.       — Ну да. Драматично.       Он стучит костяшками по металлической двери — раз, другой — прежде чем театрально вздохнуть.       — Похоже, твоему идеальному свиданию придётся подождать.       Пульс Кюхёна резко сбивается, ударяясь о рёбра неровно и слишком громко, будто лифт застрял не только между этажами.       Он нажимает кнопку вызова — один раз, второй, сильнее, чем нужно, — и раздражённо смотрит на панель, которая не реагирует.       — Этого не может быть.       Телефон в руке загорается — ни одной палки сигнала.       Пульс Кюхёна дёргается под рёбрами — резко, неровно.       — Чёрт.       Хичоль прислоняется к стене, закинув одну ногу на другую, совершенно не обеспокоенный.       — Расслабься. Не думаю, что она тебя бросит из-за опоздания. Ты же Чо Кюхён.       Он говорит это так, будто это гарантия, будто одного имени достаточно, чтобы всё оправдать.       Кюхён проводит рукой по волосам, сжимая их у корней.       — Дело не в этом.       Слова выходят напряжёнными, будто он сдерживает что-то более тяжёлое.       Ему не нравится, как Хичоль на него смотрит — будто это смешно, будто вся его жизнь — какой-то нелепый побочный сюжет в личном комедийном шоу Хичоля.       Хичоль наклоняет голову, волосы скользят по плечу.       — Тогда в чём дело? Ты ведёшь себя так, будто это похороны, а не первое свидание.       Он толкает носком ботинка обувь Кюхёна.       — Если только это не похороны. Ты случайно не согласился на ней жениться? Твоя мама не подделала твою подпись на брачном контракте?       Смех Кюхёна выходит ломким, отскакивает от зеркальных стен.       — Пока нет.       Он откидывается к холодному металлу, глядя в потолок, где единственная мигающая лампа жужжит, как насекомое, запертое в стекле.       — Но ты недалёк от истины.       Ухмылка Хичоля на долю секунды сбивается.       Потом он пожимает плечами, перекатывая их, будто стряхивает с себя вес разговора.       — А. Значит, это очередной проект твоей мамы.       Он говорит это легко, но слово ложится между ними с точностью скальпеля.       Пальцы Хичоля отбивают ритм по его бедру — неровный, будто он не может выбрать между раздражением и весельем.       — Дай угадаю, — говорит он, и его голос звучит слишком ярко для тесного пространства. — Хорошая семья. Училась за границей. Безупречная кожа, манеры ещё лучше, и пятилетний план, в который входят двое детей и золотистый ретривер.       Он делает паузу, склоняя голову набок.       — О, и она обожает твою музыку, да? Наверняка у неё в квартире висит в рамке твоя дебютная фотография.       Кюхён не отвечает.       Аварийный свет отбрасывает длинные тени под скулами Хичоля, заостряя линию его ухмылки до почти жестокой.       Тишина растягивается между ними, густая, как влажность, липнущая к коже Кюхёна.       Он чувствует на себе взгляд Хичоля — тяжёлый, пронизывающий — но держит свой взгляд прикованным к мигающей лампе лифта.       — Ты даже не орицаешь, — наконец говорит Хичоль, и его голос теперь мягче, почти любопытный.       Кюхён выдыхает через нос — медленно, контролируемо.       Воздух на вкус затхлый, слишком много раз прогнанный по кругу в этой металлической коробке.       — Чего не отрицаю? — говорит он, нарочито тускло.       Будто не услышал. Будто не стоит здесь с распахнутой грудной клеткой под пристальным взглядом Хичоля.       Смех Хичоля тихий, едва громче выдоха.       Он сползает по стене, пока не оказывается сидящим, колени согнуты, руки свободно лежат на них.       — Да брось, Кюхённи. Ты же умный.       Он откидывает голову назад к зеркалу, линия его горла бледнеет под аварийным светом.       — Ты годами уворачивался от этого сватовства. Почему сейчас?       Кюхён сжимает пальцы на бёдрах, кожа перчаток тихо поскрипывает.       Аварийный свет гудит, окрашивая лицо Хичоля в расколотое золото через зеркальные стены.       — Мне скоро исполнится тридцать девять, — говорит он, слишком ровно.       Смех Хичоля короткий, резкий.       — И? Насколько я помню, это не смертельный диагноз.       Он дёргает за торчащую нитку на рукаве, изображая небрежность, но его взгляд ни на секунду не уходит с лица Кюхёна.       Пальцы Хичоля замирают на нитке.       Лифт стонет вокруг них — металлический визг звучит подозрительно похоже на смех вселенной.       — И что, — говорит он, и его голос опускается во что-то низкое и опасное, — ты просто собираешься… что? Жениться на первой подходящей девушке, которую твоя мама тебе подсунет?       Он отбрасывает нитку — резко, как щёлкает раскрывающийся нож.       Челюсть Кюхёна напрягается.       Он может солгать. Он должен солгать.       Но слова всё равно поднимаются к горлу — сырые, неотшлифованные.       — Мне нужно отвлечься.       Признание на вкус как ржавчина.       Хичоль замирает.       Воздух между ними густеет, давит на рёбра Кюхёна, как физический вес.       Затем Хичоль медленно вытягивает ноги перед собой, подошвы его ботинок скребут по полу лифта.       — От чего? — спрашивает он, слишком небрежно.       В горле Кюхёна щёлкает, когда он сглатывает.       Аварийный свет снова мигает, отбрасывая на лицо Хичоля рваные тени — скулы, очертания губ, то, как волосы ложатся точно вдоль линии челюсти.       — От всего, — бормочет он, слишком тихо, но лифт достаточно маленький, чтобы это не имело значения.       Пальцы Хичоля дёргаются на колене.       — Слишком расплывчато, — говорит он, и голос звучит легко, но под этими словами есть острый край, будто он балансирует на самой тонкой проволоке. — Обычно ты более точный. «Всё» может означать погоду. Или твой утренний латте. Или...       Он неопределённо указывает вверх, в сторону невидимых этажей над ними.       — То, что Ынхёк иногда ворует твою любимую толстовку и делает вид, что она его.       Смех Кюхёна отскакивает от стен лифта, как монета, брошенная в пустую жестянку.       — Ага. Конечно. Именно это не даёт мне спать по ночам.       Он стягивает перчатки — палец за пальцем, просто чтобы чем-то занять руки.       Кожа тёплая от его ладоней, слегка влажная на кончиках пальцев.       Хичоль наблюдает за ним — впервые молча.       Его взгляд отслеживает движение — то, как большой палец Кюхёна вжимается в ладонь другой руки, разминая скопившееся там напряжение.       А затем, внезапно, он тянется вперёд и выхватывает одну из перчаток у него из рук.       — Ты уходишь от ответа, — говорит Хичоль, раскручивая перчатку на указательном пальце, как победный флаг. — А ты никогда не уходишь от ответа, если всё нормально.       Пальцы Кюхёна замирают в воздухе, перчатка болтается между ними, как флаг капитуляции.       Он может выхватить её обратно — должен выхватить — но ухмылка Хичоля уже начинает изгибаться по краям, подначивая его.       — Значит, всё действительно плохо, — говорит Хичоль, раскручивая перчатку быстрее.       Аварийный свет ловит браслеты на его запястье, разбрасывая по лицу Кюхёна ломанные отблески.       Кюхён бросается за перчаткой — но слишком медленно.       Хичоль отдёргивает её вне зоны досягаемости, его ухмылка становится шире, пока он прячет перчатку в карман своей куртки.       — Нет. Ты её не получишь, пока не перестанешь быть таким загадочным.       Он вытягивает ноги, задевая ботинком голень Кюхёна.       — Что может произойти настолько плохое, что ты идёшь на свидание, чтобы этого избежать? Ты же ненавидишь свидания.       Лифт снова стонет, металлическая дрожь заставляет аварийные лампы мигнуть.       Кюхён прижимает обнажённую руку к холодной стене, заземляя себя.       — Я не ненавижу свидания, — бормочет он, хотя ложь отдаёт кислинкой.       Половину своей жизни он провёл, уворачиваясь от свиданий вслепую и индустриальных «сватовств».       Ботинок Хичоля снова задевает его — на этот раз сильнее.       — Лжец, — напевает он, но поддразнивающий оттенок в его голосе притупляется.       Он изучает лицо Кюхёна, и выражение его собственного лица в тусклом свете остаётся нечитаемым.       — Ты правда это сделаешь, да? Весь этот спектакль с белым заборчиком, лужайкой и собакой.       Пальцы Кюхёна сжимаются на стене.       Металл холодный под его ладонью, рёбра аварийной панели врезаются в кожу.       — Это не спектакль, — говорит он, но его слова звучат неубедительно, даже для него самого.       Ухмылка Хичоля гаснет, сменяясь чем-то более тихим, более расчётливым.       Он вытаскивает перчатку Кюхёна из кармана, вертит её в руках, будто в ней спрятан какой-то ответ.       — Ты просто боишься, — наконец говорит он, не спрашивая.       Кюхён напрягается.       — Чего?       Пальцы Хичоля замирают на перчатке.       Гул лифта заполняет тишину — низкий, непрерывный, от которого у Кюхёна начинает зудеть кожа.       — Стареть, — говорит Хичоль, и его голос теперь мягче, почти осторожный. — Остаться в одиночестве. Или...       Его большой палец скользит по изношенному шву кожи.       — Осознать, что ты всю жизнь играл роль и теперь не знаешь, как остановиться.       Он поднимает взгляд, глаза ловят мигающий свет.       — Я близко?       Дыхание Кюхёна сбивается.       Он резко отводит взгляд, сосредотачиваясь на кнопках лифта — всё ещё тёмных, всё ещё бесполезных.       — Ты всегда близко, — бормочет он.       В этом и проблема. Хичоль всегда видит слишком много.       Перчатка теперь свисает с пальцев Хичоля, как что-то мёртвое между ними.       Кюхён видит точный момент, когда Хичоль решает превратить её в оружие — лёгкий наклон головы, то, как его большой палец проводит по внутреннему шву, будто ищет призрак тепла, всё ещё оставшийся в коже.       — Знаешь, — говорит Хичоль, лениво раскачивая перчатку, — если тебе нужно было отвлечение, ты мог просто попросить меня.       Его улыбка — та самая, от которой бэк-танцоры вздрагивают на репетициях.       — Я отлично отвлекаю. Спроси кого угодно.       Пульс Кюхёна сбивается.       Он узнаёт этот тон — лёгкий, насмешливый, но с тёмным подтекстом, тем самым, который Хичоль использует только тогда, когда хочет снимать слой за слоем без разрешения.       — Мне не нужно такое отвлечение, — говорит он слишком быстро.       Перчатка качается между ними, как маятник, отсчитывая секунды до его ошибки.       Ухмылка Хичоля заостряется.       Он роняет перчатку на пол между ними, и она падает с мягким "шлёп".       — Да? И что же это за "такое" отвлечение, интересно?       Он наклоняется вперёд, локти на коленях, подбородок опирается на ладони, как у ребёнка, ждущего сказку на ночь.       — Просвети меня.       Дыхание Кюхёна сбивается.       Перчатка лежит между ними, как вызов, кожа смята там, где пальцы Хичоля сжали её слишком сильно.       Аварийный свет снова мигает, раскрашивая ожидающее лицо Хичоля полосами золота и тени.       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — говорит Кюхён, голос низкий.       Он наклоняется, чтобы схватить перчатку, но нога Хичоля опускается на неё первой, прижимая к полу с нарочитой небрежностью.       Ботинок Хичоля давит сильнее, подошва с мягким, намеренным движением втирает перчатку в пол лифта.       Его улыбка не дрожит.       — Нет, не думаю, что понимаю.       Он наклоняет голову, волосы скользят по плечу, как чернила.       — Тебе придётся разжевать для меня, Кюхённи. Простыми словами.       Пальцы Кюхёна зависают над перчаткой, в нескольких сантиметрах от ботинка Хичоля.       Кожа теперь запачкана, идеальный чёрный испорчен потертостями и слабым отпечатком его подошвы.       Он чувствует взгляд Хичоля на затылке — тяжёлый, как рука.       — Ты невозможен, — бормочет он, резко выпрямляясь.       Перчатка того не стоит. Ничто этого не стоит.       Смех Хичоля отскакивает от стен лифта — резкий и звонкий, как разбитое стекло.       — И всё же, — говорит он, пнув перчатку в сторону Кюхёна лёгким движением носка, — вот ты здесь. Заперт со мной.       Он тянется, закидывая руки за голову, и ткань его рубашки натягивается на груди — нарочитая демонстрация непринуждённости, от которой у Кюхёна сводит зубы.       — Судьба иногда шутит странно.       Кюхён хватает перчатку, стряхивая с неё пыль с лишней резкостью.       Кожа пахнет средством для пола и упрямым, едва уловимым следом одеколона Хичоля.       — Судьба — та ещё сука, — бормочет он, запихивая её в карман.       Лифт снова стонет — звук, будто металлические кости становятся на место.       Где-то над ними глухо раздаётся крик, эхом прокатываясь по шахте.       Ухмылка Хичоля не дрожит, но его пальцы дёргаются на колене — всего один раз, как подавленный рефлекс.       — Ну, — тянет он, растягивая слово, — какой теперь план? Напишешь ей?       Он изображает, как печатает на невидимом телефоне, большие пальцы с нарочитой точностью тыкают в воздух.       — «Прости, меня сожрал лифт, давай перенесём на никогда?»       Телефон в кармане Кюхёна — совершенно бесполезен. Сети нет.       Он уже представляет лицо Лины — сначала вежливое недоумение, затем тихое раздражение, а потом медленное осознание, что её кинули. Причём кинул ее он — Чо Кюхён.       Голос матери шипит у него в голове, как фантомный упрёк.       Позорище.       Лифт снова содрогается — резкий металлический спазм, который бросает Хичоля вперёд.       Его локоть врезается в рёбра Кюхёна — достаточно резко, чтобы выбить из него воздух.       — Чёрт, — шипит Хичоль, выпрямляясь, упираясь ладонью в грудь Кюхёна.       Его пальцы задерживаются на полсекунды дольше, чем нужно, прежде чем он отталкивается назад, создавая дистанцию, будто это Кюхён его обжёг.       Пульс Кюхёна колотится в том месте, где только что были пальцы Хичоля.       Он приглаживает пиджак, изображая непринуждённость.       — Они столько денег вбухали в это здание... могли бы позволить себе рабочие лифты.       Хичоль фыркает, потирая локоть, которым он ударился.       — Рабочие лифты? Да брось. Они потратили бюджет на мраморные полы и эту чёртову люстру в лобби.       Он закатывает глаза, но его пальцы отбивают нервный ритм по бедру — быстрый, сбивчивый, выдающий за расслабленной позой совсем другое.       Кюхён наблюдает за этим краем глаза.       Он знает этот сигнал. Столько лет общих гримёрок и туровых автобусов научили его различать показное раздражение Хичоля и настоящее.       Это — второе.       Лампа над головой снова мигает — и гаснет совсем, погружая их почти в полную темноту; только тусклое красное свечение аварийной кнопки окрашивает стены в кровавый оттенок.       Дыхание Кюхёна звучит слишком громко во внезапной тишине — рваное по краям, там, где он не может до конца его выровнять.       Хичоль выдыхает через нос — коротко, контролируемо.       — Ну, — говорит он, и его голос рассекает темноту, — это официально худшее свидание в моей жизни.       Смех Кюхёна удивляет даже его самого — короткий, резкий и совершенно без веселья.       — Хорошо, что это не свидание.       Слова на вкус как пепел.       Аварийный свет снова мигает, освещая лицо Хичоля неровными тенями. Пальцы Хичоля замирают на бедре.       Он медленно поворачивает голову — движение выверенное, как у хищника, оценивающего добычу.       — Разве? — говорит он, и его голос опускается во что-то низкое и опасное.       Лифт стонет вокруг них, будто в ответ, тросы над головой зловеще поскрипывают.       Аварийный свет снова мигает, рисуя ухмылку Хичоля рваными мазками красного.       Кюхён чувствует тяжесть собственного пульса в горле — густого, неровного.       — Конечно, — говорит он, слишком скованно. — Это не свидание.       Хичоль тихо мычит, откидывая голову к зеркалу.       Его горло двигается, когда он сглатывает — то, чего Кюхён не должен был замечать.       — Посмотри на нас, — бормочет он, прикрыв глаза. — Мы тут заперты вместе? Освещение драматичное? Ты страдаешь из-за своей трагичной личной жизни?       Он машет рукой между ними.       — Классический ромком.       Аварийный свет начинает гудеть громче, звук ползёт под кожу Кюхёна, как статическое электричество.       Он сжимает обнажённую руку — ту, без перчатки — и заставляет голос звучать ровно.       — У романтических комедий обычно счастливые финалы.       Ухмылка Хичоля — белая полоска в полумраке.       — А у нас нет?       Он вытягивает ноги, снова задевая ботинком Кюхёна — на этот раз задерживаясь.       — Пессимистично.       Перчатка в кармане Кюхёна вдруг кажется тяжёлой, будто впитала все несказанные слова между ними.       Он смотрит на аварийную кнопку — её красное свечение пульсирует, как сердцебиение — и рассеянно думает, сколько времени пройдёт, прежде чем кто-нибудь заметит их отсутствие.       В студии решат, что они ушли.       Лина решит, что он её продинамил.       А Хичоль — Хичоль будет продолжать ухмыляться, будто всё это какой-то затянутый розыгрыш за счёт Кюхёна.       — Ты тихий, — говорит Хичоль, закидывая руки за голову.       Движение натягивает ткань его рубашки на груди, швы едва не расходятся. Кюхён отводит взгляд.       — Обычно, когда ты замолкаешь, это значит, что ты либо злишься, либо...       Он делает паузу, наклоняя голову.       — Хотя нет. Ты всегда злишься.       Кюхён выдыхает через нос — медленно, контролируемо, как перед тем, как взять высокую ноту на сцене, отмеряя вдох и выпуск.       — Я не злюсь.       Ложь оседает между ними, как пыль на полу лифта.       Ботинок Хичоля снова задевает его — настойчиво, как метроном.       — Лжец, — напевает он.       Потом тише:       — Ты становишься таким, когда тебя загоняют в угол. Эти напряжённые плечи и сжатая челюсть. Выглядишь как злой кот в переноске.       Его пальцы дёргаются в сторону лица Кюхёна, останавливаясь в считанных миллиметрах от прикосновения.       — Это даже мило.       Кюхён отдёргивается, будто слова Хичоля имеют физический вес.       — Не надо.       Слова выходят хриплыми, царапают горло.       Он смотрит в потолок лифта, где от мигающей лампы расходится паутина трещин.       — Просто… не надо.       Рука Хичоля опускается обратно к его боку.       Его смех звучит слишком громко для тесного пространства, отскакивает от зеркал рваным эхом.       — Такой чувствительный, — бросает он.       Он перекатывает плечами, ткань его куртки поскрипывает.       — Должно быть, всё хуже, чем я думал, если тебя так заклинило из-за какой-то светской девочки.       Перчатка в кармане Кюхёна ощущается как оголённый провод у его бедра.       Он всё ещё чувствует слабый цитрусовый запах одеколона Хичоля, въевшийся в кожу — резкий и насмешливый, как и сам Хичоль.       Аварийный свет снова гудит, окрашивая профиль Хичоля в расколотый красный.       Кюхён рассеянно думает, покроет ли страховка здания штраф, если он его придушит.       Пальцы Хичоля отбивают неровный, беспокойный ритм по колену.       — Знаешь, — говорит он, голос лёгкий, будто речь идёт о погоде, — если ты на ней женишься, тебе придётся перестать так на меня смотреть.       Дыхание Кюхёна цепляется, как заусениц в шёлке.       Аварийный свет снова мигает, превращая ухмылку Хичоля во что-то уродливое — одни острые углы и зубы.       — Я не смотрю, — говорит он слишком жёстко, слишком быстро.       Хичоль поднимает бровь, движение утрировано в полумраке.       — Конечно. А я не принимаю ванную перед концертами. И после них.       Он наклоняется вперёд, локти на коленях, подбородок опирается на ладони.       — Да ладно тебе. Ты этим занимаешься с самого дебюта. Твоего. Это уже почти традиция.       Лифт дёргается резко — металлический визг выбивает Кюхёна вперёд, его колено врезается в бедро Хичоля.       Он успевает удержаться, упираясь в зеркальную стену, пальцы распластываются по холодной поверхности. Их отражения дробятся вокруг них, искажённые аварийным светом.       Хичоль даже не пытается выпрямиться.       Он остаётся развалившимся там, где сидит, вытянув ноги, с запрокинутой к стене головой.       — Ну, — тянет он, растягивая слово, как ириску, — так какой у неё фатальный недостаток?       Кюхён моргает.       Стон лифта затихает, превращаясь в низкий гул, оставляя только звук его собственного сердцебиения в ушах.       — Что?       Пальцы Хичоля отбивают ленивый ритм по колену.       — Ты слышал. У каждой идеальной девушки он есть. Скрытый дефект.       Он ухмыляется, наклоняя голову.       — Так какой у неё? Коллекционирует фарфоровых кукол с человеческими зубами? Тайно держит подпольные собачьи бои? Или...       Он щёлкает пальцами.       — Может, она из тех, кто льёт кетчуп на пасту?       Кюхён выдыхает через нос, сжимая руку у холодной стены.       — У неё аллергия на кошек, — говорит он ровно. — Узнал это на собственном опыте, когда она на прошлой неделе приходила к моим родителям.       Ложь на вкус горчит — Лина ворковала над кошкой его матери, фотографируясь с ней так, будто встретила знаменитость.       Хичоль коротко ржёт, звук отскакивает от зеркальных стен.       — Бред. Ты бы никогда не стал встречаться с кем-то, кто не переносит животных.       Он вытягивает ноги ещё дальше, носок его ботинка снова касается голени Кюхёна — на этот раз намеренно, задерживаясь.       — Давай ещё раз.       Пальцы Кюхёна дёргаются у стены.       Аварийный свет мигает, отбрасывая на лицо Хичоля неровные тени — острые скулы, насмешливый изгиб губ.       — Ладно, — говорит он, слишком ровно. — Она смеётся над своими же шутками. Громко. Повсюду.       Ухмылка Хичоля становится шире.       — Уже лучше, — признаёт он, наклоняя голову. — Но всё ещё бред.       Он накручивает волосинку на палец, изображая безразличие, но взгляд с лица Кюхёна не уходит.       — Ты бы вытерпел и хуже ради кого-то, кого одобрила бы твоя мама.       Волос обрывается у него между пальцами.       — Давай дальше.       Лифт снова стонет — звук, как будто ржавые петли сопротивляются.       Кюхён прижимает ладонь к зеркальной стене, холод просачивается сквозь кожу.       — Она использует слишком много духов, — говорит он, слова звучат пусто. — Таких, что остаются на одежде днями.       Ухмылка Хичоля остаётся на месте.       Он щёлчком отбрасывает оборванную волосинку, наблюдая, как она закручивается, падая на пол.       — Лжец, — сообщает он. — Ты это обожаешь. Помнишь, как я купил тот флакон, а Шивон захотел понюхать и разбил его тогда в гримёрке? Ты помогал убирать осколки, а потом два дня нюхал рукав, как какой-то...       Пальцы Кюхёна сжимаются в кулак у зеркала.       — Ладно, — выдыхает он сквозь зубы. — Она не отличает басовую линию от ударных. Считает, что наша музыка просто «приятная».       Это признание на вкус как предательство — делу, годам пота и бессонных ночей, негласному правилу, что тот, кто важен, должен чувствовать это на клеточном уровне.       Хичоль резко замирает.       Гул лифта заполняет тишину, вперемешку с далёким лязгом механизмов где-то в шахте.       Когда он снова говорит, его голос странно тихий:       — Это уже непростительно.       Аварийный свет гудит громче, окрашивая выражение его лица в ломаный красный.       Его пальцы дёргаются на бедре, прежде чем он резко перекатывает плечами, будто стряхивает с себя сказанное.       — Ну, — говорит он слишком бодро, — по крайней мере теперь мы знаем, что она точно не шпион. Ни один уважающий себя «засланный казачок» не облажался бы так сильно.       Его улыбка выглядит почти настоящей, но костяшки белеют там, где он сжимает колено.       Кюхён выдыхает через нос — медленно и ровно.       Ложь оседает между ними, как третий пассажир — неуклюжая, очевидная и абсолютно неубедительная.       Лифт снова вздрагивает — на этот раз с отчётливым стоном оживающих механизмов.       Потолочные лампы вспыхивают — резко и ярко после тусклого аварийного света.       Кюхён моргает от неожиданной яркости, пульс подскакивает, когда пол под ними дёргается.       Хичоль не двигается.       Он остаётся развалившимся у стены, одно колено подтянуто, пальцы отбивают ритм по бедру.       Флуоресцентный свет сглаживает черты его лица, делая улыбку мягче — и от этого только опаснее.       — Спасены по расписанию, — бормочет он, наклоняя голову в сторону движущихся номеров этажей. — Буквально.       Лифт издаёт звон — нелепо жизнерадостный звук — и двери разъезжаются, открывая пустой вестибюль.       Мышцы Кюхёна разом отпускает, напряжение уходит из него, словно из сдувающегося шара.       Он делает шаг вперёд на автопилоте, но рука Хичоля резко выстреливает вперёд, сжимая его запястье.       — Подожди, — говорит Хичоль тихо.       Его большой палец вдавливается в точку пульса Кюхёна — молчаливое требование.       Кюхён замирает, хватка Хичоля прожигает сквозь ткань, как клеймо.       Вестибюль за дверями лифта пуст — мраморные полы блестят под стерильным светом, ночная стойка охраны безлюдна.       Его пульс грохочет там, где палец Хичоля давит на запястье, отсчитывая каждый предательский удар.       Хичоль не отпускает.       Его пальцы сжимаются сильнее — почти до боли.       — Ты ведь на самом деле не собираешься на это свидание, — говорит он, и это не вопрос.       Двери лифта начинают закрываться; Хичоль выбрасывает ногу вперёд, упираясь ботинком и снова раздвигая их с металлическим лязгом.       Дыхание Кюхёна сбивается, когда двери лифта дёргаются, упираясь в ботинок Хичоля, механизм жалобно воет в протесте.       Холодный воздух из вестибюля врывается внутрь, принося с собой слабый запах средства для пола и застоявшегося кофе со стойки охраны.       — Отпусти, — говорит он, голос хриплый.       Большой палец Хичоля один раз проводит по сбившемуся пульсу на запястье Кюхёна — издёвка над нежностью — прежде чем он отпускает.       — А ты заставь меня.       Он убирает ботинок, позволяя дверям снова закрыться с тихим металлическим шёпотом.       Лифт остаётся неподвижным.       Кюхён сгибает запястье там, где была его хватка — призрачное ощущение его пальцев всё ещё жжёт кожу.       Хичоль наклоняет голову, разглядывая Кюхёна с вальяжной внимательностью кошки, следящей за воробьём.       Лифт гудит вокруг них, как задержанное дыхание.       — Ты можешь соврать, — говорит он, голос сочится фальшивой сладостью. — Сказать мне, что всё ещё собираешься пойти. Что сейчас выбежишь через вестибюль, поймаешь такси и появишься у неё на пороге, запыхавшийся, с розами и каким-нибудь дурацким оправданием.       Его ухмылка становится острее.       — Но ты не поедешь.       Кюхён отвечает не сразу — сначала воздух застревает в горле, тяжёлый, вязкий, будто его можно разжевать. Пальцы едва заметно сжимаются, но он не двигается. Ни к дверям. Ни от него.       — Я не поеду, — говорит он.       Без резкости. Без попытки смягчить. Просто вслух.       Тишина не рвётся — она становится плотнее.       Хичоль смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Без привычной ухмылки, без мгновенного ответа — как будто проверяет, не передумает ли тот в следующую секунду.       — Ну надо же, — тихо тянет он, и голос возвращает себе эту знакомую насмешливую форму. — Чудеса случаются.       Он поднимается и тянется к панели. Нажимает кнопку.       Двери открываются почти сразу.       Холодный свет вестибюля врезается внутрь — ровный, безжалостный, слишком нормальный после этого сжатого, замкнутого воздуха.       Хичоль выходит первым.       Не оглядываясь.       Кюхён задерживается на долю секунды — ровно настолько, чтобы почувствовать, как лифт за спиной окончательно затихает, — и идёт следом.       Двери закрываются за ними с тихим металлическим шёпотом.       Вестибюль пустой.       Слишком чистый, слишком яркий — как будто здесь вообще ничего не происходило. Мрамор блестит под светом, часы над стойкой консьержа равнодушно отсчитывают минуты.       21:47.       Кюхён замечает это краем глаза — и тут же отводит взгляд.       Хичоль уже идёт к выходу, руки в карманах, шаг неторопливый, но в этом спокойствии есть что-то натянутое, как струна, которую слишком сильно подтянули.       Дверь на улицу распахивается.       Ночной воздух бьёт в лицо — прохладный, пахнущий дождём.       Хичоль останавливается под козырьком, бросает взгляд в сторону улицы, где неон размазывается по мокрому асфальту.       — Ну что, — говорит он, не глядя на Кюхёна, — раз уж ты героически слил идеальную невесту…       Он всё-таки поворачивает голову.       Улыбка возвращается — острая, знакомая, но в глазах что-то не совпадает с ней.       — Пошли пить, — добавляет он.       И, не дожидаясь ответа, делает шаг в дождь.       Кюхён идёт следом.       И этого уже достаточно.